Волчий лог

Октябрь в этом году выдался на редкость гнилым. Небо, затянутое ровным слоем свинцовых туч, казалось, опустилось до самых верхушек облетающих дубов, выжимая из воздуха препротивнейшую изморозь. Грязь под колесами старого «Дефендера» чавкала и сопротивлялась, но машина упрямо перла вперед, подминая под себя подлесок.
Кирилл сидел на пассажирском сиденье, вцепившись в ручку над дверью, и не сводил глаз с экрана планшета. Синяя точка GPS-навигатора лениво ползла по наложенной карте, где вместо привычных названий значились вычурные яти и полустертые границы имений.
— Ну что там, Кир? — Леха, водитель и по совместительству напарник по «темным» делишкам, крутанул руль, объезжая поваленную осину. — Долго еще нам по этому киселю грести? Приборы жалко, электроника влагу не любит.
— Терпи, Лех. Почти на месте, — Кирилл поправил очки и увеличил масштаб. — Видишь аномалию на рельефе? Вот этот квадратный выступ за оврагом. Это фундамент усадьбы. Ну, той, о которой я тебе говорил. Вот об заклад бьюсь, что едем мы туда не зря!
— Да сколько мы таких фундаментов уже обнюхали, — Леха сплюнул в окно. — Позавчера в «Дубовой роще» кроме ржавых подков и кучи кованых гвоздей ни черта не подняли. А солярки сожгли на целое состояние!
— Так то другое, — спокойно ответил Кирилл, не отрываясь от экрана. — А здесь — «Волчий лог». Ты те файлы из архива Тайной канцелярии читал, что я тебе скидывал?
— Ну, читал. Пробежал глазами. Какая-то муть про заговор, «иллюминатов» и санитарную зачистку. В те времена чуть что — сразу чуму объявляли, чтобы концы в воду спрятать.
Кирилл наконец отложил планшет и посмотрел на напарника.
— Вот именно, Леха. Санитарная зачистка. Поместье Волкова просто вычеркнули из жизни. Не было пожара, не было разорения. Его просто запечатали вместе со всеми обитателями. А знаешь, что это значит для нас?
— Что там все сгнило к чертовой матери? — хмыкнул Леха.
— Нет. Это значит, что культурный слой не тронут. Никаких колхозников с плугами, никаких мародеров времен гражданской. Если мы найдем вход в подземелья, там будет все так же, как в тысяча семьсот восьмидесятом. Где раньше золото-брильянты хранили? Подальше от людских глаз, в подземелье! Смекаешь?
Машина дернулась и замерла. Впереди, сквозь частокол голых деревьев, проступили очертания чего-то огромного и бесформенного. Это был холм, обросший вековым мхом и корявыми кустами шиповника.
— Приехали, — Кирилл заглушил рацию и начал натягивать резиновые сапоги. — Хватай «Зозо» и лопату. И фонари проверь, под землей будет темно, как в могиле.
Они вышли в сырой лес. Тишина здесь была какой-то особенной — тяжелой, ватной, даже птицы не рисковали подавать голос. Под ногами хрустели гнилые ветки, перемешанные с прелой листвой.
Кирилл включил металлоискатель, и наушники отозвались ровным гулом.
— Идем к центру холма, — скомандовал он. — Лех, ты левее бери, прозванивай каждый сантиметр. Ищем крупное железо — дверные петли, решетки, замки.
Минут двадцать они кружили по склону холма. Прибор Кирилла изредка попискивал на мелкий мусор. Наконец Леха крикнул:
— Кир! Сюда глянь! Тут сигнал зашкаливает!
Кирилл подошел к напарнику. Тот стоял у подножия гигантского дуба. Между змеевидными корнями виднелся небольшой провал, выложенный старым кирпичом-пальчаткой. Расчистив лаз, они, преодолевая сопротивление корней и могильную сырость, протиснулись внутрь.
Склеп графа Волкова поражал воображение. Это было квадратное помещение, выложенное тесаным камнем. Вдоль стен в нишах виднелись мраморные саркофаги, украшенные гербами с изображением воющего волка.
— Ни фига себе... — выдохнул Леха, светя фонарем. — Как в Эрмитаже.
Он сделал шаг к центральному саркофагу, но луч его фонаря выхватил что-то на небольшом каменном постаменте рядом с гробом хозяина. Леха, стараясь не дышать, осторожно смахнул слой вековой пыли с обложки. Медные застежки на книге были выполнены в виде скрюченных человеческих пальцев, которые мертвой хваткой вцепились в переплет.
— Тяжелая, зараза, — прошептал Леха. — И холодная... Кир, от нее холодом прет, как от жидкого азота. Даже через перчатки чувствую.
Кирилл подошел вплотную. Он почему-то не решался коснуться фолианта, лишь водил над ним лучом фонаря.
— Это «Clavis Inferni», Леха... Ключ от Преисподней. Я думал, это просто миф, выдумка салонных мистиков девятнадцатого века.
— Да ладно тебе, Кир. Обычная книга, ну, может, по химии какой старой. Чего ты так побледнел?
Кирилл сглотнул, не отрывая взгляда от черной кожи переплета, которая в свете фонаря казалась подозрительно похожей на человеческую спину с едва заметными порами.
— В архивах Тайной канцелярии, в разделе «Особо опасно», было дело номер сорок восемь, — начал Кирилл. — Соседи Волкова писали на него доносы. Один помещик утверждал, что граф после смерти своей жены, красавицы Анны, совсем лишился рассудка. Он не давал ее хоронить. Три месяца держал тело в спальне, обкладывая льдом и какими-то заморскими солями. А потом... потом он нашел эту книгу.
Кирилл сделал паузу, прислушиваясь к тишине. Снаружи, над их головами, дуб-великан едва слышно скрипнул корнями.
— В трактате описан процесс, который Волков называл «Великим Возвращением». Но это не было воскрешением в божественном смысле. Книга учила, как наполнить пустую оболочку «черным эфиром» — субстанцией из нижних слоев бытия. Говорили, что граф лично вырезал языки у своих крепостных и зашивал их в глотки мертвецам, веря, что живая плоть даст мертвой голос.
Леха невольно отступил на полшага.
— Бред какой-то... Зачем?
— Чтобы она заговорила, Леха. Чтобы Анна снова сказала, что любит его. Но книга требовала жертв. В окрестных деревнях начали пропадать дети. Много детей. А через год по Волчьему логу поползли слухи совсем иного рода. Люди видели, как на полях Волкова в самый солнцепек работают мужики. Странные мужики — они не потели, не пили воду, не поднимали голов. И над ними не кружило ни одной мухи. Насекомые за версту облетали поместье графа.
Кирилл посветил на саркофаг, где был изображен воющий волк.
— Когда гвардейцы Тайной канцелярии ворвались в усадьбу, они не нашли там ни больных, ни следов чумы. Офицер, командовавший зачисткой, сошел с ума через неделю, но успел оставить записи. Он писал, что в большом зале был накрыт обед. За столом сидели сорок человек. Слуги, дворяне, сам граф... Все они были мертвы. Истлевшие, с синюшной кожей, одетые в лучшие шелка. Но когда солдаты вошли, мертвецы одновременно повернули головы. Их челюсти были подвязаны серебряной проволокой, чтобы не отваливались, а в глазницах вместо зрачков копошились белые черви.
— И эта книга... — Леха с опаской кивнул на постамент.
— Да. Она лежала перед графом. Офицер писал, что книга шевелилась. Ее страницы медленно перелистывались сами собой, хотя в комнате не было сквозняка. Канцелярия приказала сжечь усадьбу дотла, а склеп запечатать, залив вход расплавленным свинцом. Но, видимо, гвардейцы побоялись даже входить сюда. Просто завалили камнями.
— Слушай, может... ну его? — Леха посмотрел на свой рюкзак. — Давай оставим ее здесь. Мертвым — мертвое.
— Ты с ума сошел? — Кирилл резко обернулся к нему. — Ты хоть понимаешь, сколько за нее дадут коллекционеры из Европы? Книга — наш пропуск в нормальную жизнь. Заверни ее в мешковину. Быстро!
Леха, преодолевая тошноту, накинул на фолиант кусок старой ткани. Когда его пальцы случайно коснулись корешка, он тихонько вскрикнул — их обожгло даже через перчатки.
Как только книга исчезла в недрах рюкзака, по склепу пронесся странный звук — не то вздох, не то сдавленный хрип, донесшийся из самого дальнего угла.
— Так, — Кирилл тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Теперь периметр. Видишь вон ту дальнюю нишу?
Он направил луч фонаря в самый темный угол. Там, вдали от мраморных гробов, на простой каменной полке лежал скелет.
— Это еще кто? — Леха подошел ближе. — Почему он не в гробу? И шмотки... Глянь, Кир, это ж холстина. И обрывки лаптей. Крестьянин какой-то…
Кирилл присел на корточки перед нишей. Кости покойника были желтоватыми, скелет лежал в позе эмбриона — на боку, подтянув колени к груди.
— Странно, — пробормотал Кирилл. — Что делает крепостной в родовом склепе чернокнижника? Причем лежит отдельно, как изгой.
— Может, слуга верный? — предположил Леха.
— В лаптях? В дворянском склепе? Нет, Лех. Здесь что-то другое. Глянь на его пояс.
Кирилл включил пинпоинтер — маленький ручной металлоискатель — и поднес его к остаткам кожаного ремня. Прибор мгновенно взвизгнул.
— Ого! — Леха присел рядом. — Цветнина! Причем плотная. Кир, неужели пряжка золотая?
— Нет, сигнал идет не от пряжки. Смотри, под кожей...
Кирилл достал скальпель и аккуратно, едва дыша, надрезал задубевшую кожу ремня. Из скрытой полости на пол выпал небольшой сверток — обрывок промасленного шелка. Кирилл осторожно развернул его. На его ладони оказались три золотые монеты.
Они были огромными и тяжелыми. На одной стороне был изображен волк, кусающий собственный хвост, на другой — непонятные знаки, точь-в-точь как те, что Кирилл видел на обложке книги.
— Золото... — выдохнул Леха. — Это же целое состояние!
Кирилл молчал. Его резко замутило. Запах гнили, который до этого был терпимым, внезапно стал невыносимым — так пахнет мясо, пролежавшее на солнце неделю.
— Кир? Ты чего? — голос Лехи доносился словно из-под толщи воды.
— Звук... — прошептал Кирилл. — Слышишь?
— Какой звук? Тишина же...
Но Кирилл уже не слышал напарника. Стук капающей воды в углу склепа начал трансформироваться в гулкий, мерный топот сотен сапог. Где-то вдалеке заржали кони, и послышался резкий, гортанный выкрик: «Принимай пополнение в яму!».
Кирилл опустил взгляд вниз. Его рука, державшая монеты, прямо на глазах начала меняться. Кожа становилась грубой, серой, под ногтями запеклась черная грязь. На запястье вместо дорогих часов проступил багровый, глубокий шрам от старой веревки.
— Леха, уходим... — попытался сказать Кирилл, но вместо слов из горла вырвался хрип.
Он почувствовал, как рюкзак на спине Лехи зашевелился. Медные застежки на книге внутри него звякнули, словно кто-то изнутри пытался их открыть.
— Носи, раз взял, — прошептал ледяной голос прямо в ухо Кирилла.
Свет фонарей начал меркнуть, сменяясь багровым отблеском факелов. Каменные стены склепа поплыли, превращаясь в гнилое дерево. Кирилл попытался разжать кулак, чтобы выбросить золото, но пальцы свело судорогой.
Последнее, что Кирилл увидел, прежде чем тьма поглотила его — это был дуб над входом. Но теперь на его ветвях, раскачиваясь на ветру, висели люди в холщовых рубахах. У всех были одинаковые, вырезанные на лбу знаки. И один из повешенных, медленно поворачиваясь к нему лицом, был поразительно похож на Леху.
***
Вспышка боли была такой силы, что Кирилл на мгновение ослеп. Луч его мощного светодиодного фонаря, еще секунду назад прорезавший вековую пыль склепа, вдруг превратился в тусклое, дрожащее пятно, а затем и вовсе растворился в багровом мареве. Вместо сухого, мертвого воздуха подземелья в легкие ворвался едкий, жирный дым, от которого мгновенно запершило в горле.
Кирилл попытался вдохнуть, но поперхнулся и повалился вперед. Но под руками был не ровный каменный пол, устланный пылью, а ледяная, склизкая жижа. Он судорожно загреб пальцами, и под ногти забилась густая, вонючая грязь, перемешанная с прелой соломой и навозом.
— Вставай, падаль! — прогремел над головой голос. — Ишь, разлегся, выродок!
Тяжелый удар кованого сапога пришелся Кириллу точно под дых. Воздух с хрипом вылетел из легких, перед глазами поплыли черные круги. Он скорчился в грязи, пытаясь защитить голову руками, но тут же осознал: руки не слушаются. Запястья были туго стянуты за спиной грубой пеньковой веревкой. Пенька была мокрой и колючей, она уже успела натереть кожу до крови, и каждое движение отзывалось жгучей резью.
— Слышь, Архип, не забей его раньше времени, — раздался другой голос, чуть подальше. — Капитан велел всех живыми до ямы дотащить. Сперва господина ихнего оприходуем, а эти пускай посмотрят. Для острастки полезно.
— Да чего на него смотреть, на вора этого? — проворчал первый, тот, которого звали Архипом. — Видал, как он мешок из кабинета пер? Думал, в суматохе не приметят.
Кирилл через силу приподнял голову и оглядел себя. На нем была надета грубая, смердящая потом и дегтем холщовая рубаха. На ногах — обрывки онучей и лапти, промокшие насквозь. Но самое страшное было не это. В районе поясницы он чувствовал невыносимую, давящую тяжесть. Тот самый кожаный пояс, который он только что вскрывал скальпелем там, в будущем, теперь висел на нем. И золотые монеты жгли плоть, как три раскаленных медных пятака.
— Ну-ка, поднимись, Степашка, — Архип схватил его за ворот рубахи и рывком поставил на ноги.
Кирилла качнуло. Он стоял посреди огромного двора. Вокруг полыхало настоящее адовое пламя. Господский дом — величественное каменное здание с колоннами — был объят огнем. Искры летели в черное небо, смешиваясь с хлопьями копоти. Повсюду метались люди в зеленых мундирах с красными лацканами. Гвардейцы.
— Где... где Леха? — прохрипел Кирилл, и сам испугался своего голоса.
— Какой еще Леха? — Архип, рослый гвардеец с окладистой бородой и белесыми шрамами на щеке, подозрительно прищурился. — Совсем рассудком тронулся от страху? Нет тут никаких Лехов. Есть ты, вор Степашка, и хозяин твой, чернокнижник. И оба вы сегодня в землю пойдете, как государыня велела.
— Архип, кончай лясы точить! — крикнул офицер, проезжая мимо на вороном коне. Копыта лошади разметали грязь, обдав ею лицо Кирилла. — Выводи их к усыпальнице! Живо! Скоро крыша рухнет, завалит все к чертям!
— Слушаюсь, господин капитан! — Архип вытянулся во фрунт, а затем с силой толкнул Кирилла в спину. — Слышал, что велено? Шагай, нечисть!
Кирилл побрел по колено в грязи. Его вели к тому самому месту, где в его времени рос огромный дуб. Сейчас дуба не было — на его месте была усыпальница. У входа толпились солдаты, они вытаскивали из подвалов какие-то ящики, разбивали их прикладами и тут же бросали в огонь книги, свитки и странные приборы из меди и стекла.
— Отойди, поберегись! — закричали солдаты, расступаясь.
Четверо гвардейцев вели человека. Тот шел медленно, не сгибая спины, хотя его руки тоже были скованы тяжелыми железными кандалами. На нем был дорогой кафтан из темно-синего бархата, расшитый серебром, но сейчас он был испачкан сажей и разорван на плече. Это был граф Волков. Последний из своего рода.
— Гляди, Степашка, — Архип злорадно усмехнулся, ткнув Кирилла стволом мушкета в лопатку. — Гляди на благодетеля своего. Сейчас вместе в одной яме гнить будете. Как говаривали старики: каков поп, таков и приход.
Граф остановился в паре шагов от Кирилла. Его лицо, бледное и острое, казалось вырезанным из кости. Он не смотрел на солдат, не смотрел на горящий дом. Его взгляд был прикован к Кириллу.
— Ну что, Степан, — тихо спросил он. — Не помогло тебе золото? Не успел добежать до леса?
Кирилл почувствовал, как монеты в поясе стали еще горячее. Он попытался отвести взгляд, но не смог.
— Я... я не... — пролепетал Кирилл.
— Молчать, холоп! — Архип ударил его прикладом по плечу. — Не смей с государственным преступником разговоры водить!
Граф Волков лишь слегка приподнял бровь и внезапно улыбнулся.
— Оставь его, служивый, — произнес граф, обращаясь к гвардейцу. — Он уже наказан. Причем сильнее, чем ты можешь себе вообразить. Он взял то, что не смог унести.
Граф снова перевел взгляд на Кирилла.
— Носи, раз взял, — прошептал он одними губами. — Теперь оно твое, Степашка…
— Уводи его! — рявкнул капитан на коне, подскакивая к группе. — Волкова — в яму! Остальных — в соседнюю губернию гоните! Яму засыпать! Чтобы и памяти не осталось об этом гнезде бесовом!
— Слышал? — Архип схватил Кирилла за шиворот. — Пошли, «золотоносец». С хозяином гнить будешь.
Кирилла потащили к черному зеву усыпальницы. Он спотыкался, падал на колени, его волокли по острым камням, но он почти не чувствовал боли от ссадин. Все его существо было сосредоточено на этом горячем круге в районе поясницы.
— Постойте! — закричал Кирилл, когда его подвели к самому краю лестницы, уходящей вниз, во тьму. — Я не Степан! Я из другого времени! Послушайте!
Солдаты, стоявшие рядом, дружно захохотали.
— Слыхали? — один из них, молодой парень с испуганным лицом, перекрестился. — Из другого времени он! Точно граф их всех околдовал. Говорил же батюшка — чернокнижники они, души у них вывернуты!
— Да какой там «времени»? — Архип с силой толкнул Кирилла в спину. — От страху умишком повредился. Ступай, Степашка. Там времени много будет. Целая вечность.
Кирилл полетел вниз, в темноту. Он катился по ступеням, ударяясь о каменные выступы, пока не рухнул на дно.
Сверху, в прямоугольнике света показалась фигура графа Волкова. Его сбросили вниз, он тут же встал на ноги, поправил кафтан и оглядел своих соратников по несчастью.
— Ну вот мы и дома, господа, — негромко сказал он. — В нашем последнем пристанище...
— Заваливай! — донеслось сверху.
Первый камень, огромный и тяжелый, с грохотом рухнул в проход, подняв тучу пыли. Затем второй. Третий. Свет начал стремительно гаснуть.
Кирилл в ужасе пополз к выходу, волоча за собой связанные руки.
— Нет! Пожалуйста! — кричал он, сдирая ногти о холодный камень. — Я не должен быть здесь! Леха! Леха, помоги!
— Нет здесь твоего Лехи, — раздался голос графа совсем рядом.
Волков сидел на полу, прислонившись спиной к своему будущему саркофагу. Его кандалы тихо звякнули в наступившей тишине.
— Ты взял три мои монеты, Степашка. Три круга моей силы. За воровство придется расплачиваться долго и мучительно…
— Я не хочу... — Кирилл всхлипнул, прижимаясь лицом к холодным камням. — Я хочу домой.
— Ты уже дома, — граф усмехнулся в темноте. — Слышишь? Земля падает. Скоро станет совсем тихо.
Сверху доносился глухой стук лопат. Солдаты методично засыпали вход землей…
***
Воздуха становилось все меньше, каждый вдох давался Кирилу, запертому в хилом теле Степана, с огромным трудом. Грудь саднило, а связанные за спиной руки превратились в два чужих, онемевших обрубка. Сверху, из-за толщи заваленного камнями и землей входа, доносились глухие, ритмичные удары — гвардейцы методично утрамбовывали могилу.
— Ваше сиятельство… — Кирилл попытался повернуться на бок, но каждое движение отдавалось режущей болью в запястьях. — Вы же слышите? Они нас живьем хоронят. Сделайте же что-нибудь! Вы же… вы же чернокнижник! Почему вы просто сидите?!
В паре шагов от него звякнули тяжелые кандалы. Граф Волков, привалившись спиной к холодному мрамору собственного будущего саркофага, тяжело вздохнул.
— В этом и есть главная ошибка таких, как ты. Вы думаете, что магия — это слова на пергаменте. А это не только слова, это, в первую очередь, инструменты… А мои инструменты, Степка, остались в кабинете, который сейчас догорает вместе с домом. У меня нет ни соли, ни мела, ни крови девственницы, ни чаши из черепа врага. Без них я — просто человек в железных оковах, запертый в яме вместе со своим вороватым слугой!
— То есть… это все? — Кирилл почувствовал, как к горлу подкатывает ледяной ком. — Мы просто задохнемся здесь? Ради чего все это было? Ради трех золотых кругляшей?
— Ты все еще думаешь о золоте, — в голосе Волкова послышалась усмешка. — Поразительно. Человек стоит на пороге небытия, а его заботит металл. Знаешь, Степан… Я ведь тоже когда-то думал, что миром правит золото и бариново слово. Пока не встретил того, кто показал мне истинную изнанку этого мира.
Граф замолчал. Гвардейцы наверху, видимо, закончили сыпать землю и теперь забивали в дерн тяжелые колья — ставили ограждение вокруг «нечистого места».
— Мне было восемнадцать, — неожиданно начал Волков. — Я был молод, нагл и считал, что костромские леса — это моя личная игровая площадка. В тот день я отправился на охоту один. Оторвался от егерей, погнался за матерым лосем. Лес там стоял такой густой, что солнечный луч до земли не доставал — сплошной папоротник да вековой мох. Я не заметил, как забрел в малинник у Мавкиной вязи. А там… Там меня ждал старый шатун.
— Медведь? — прохрипел Кирилл, пытаясь устроиться поудобнее на ледяных плитах.
— Огромная гора грязной шерсти и ярости, — Волков звякнул цепями. — Я успел выстрелить только раз. Пуля попала ему в челюсть, лишь разозлив зверя. Дальше все было как в дурном сне. Удар лапой — и мое ружье улетело в кусты, согнутое как медная проволока. Второй удар — и я лечу на землю. Он подмял меня под себя. Знаешь, какой запах у медведя-людоеда? Смердящее мясо, кислая слюна и старая кровь. Он начал рвать меня. Не кусать, а именно рвать, как хозяйка рвет старую ветошь на лоскуты.
— Господи… — выдохнул Кирилл.
— Я слышал, как хрустят мои собственные ребра, — продолжал граф. — Слышал, как лопается кожа на животе. Он содрал со меня скальп, я чувствовал, как холодный воздух касается обнаженного черепа. Боли не было, был только дикий, парализующий ужас и хлюпающий звук — это моя кровь уходила в мох. А потом наступила темнота. Охотники меня не нашли. Меня нашла она.
— Кто? — обмер Кирилл.
— Сгорбленная старуха в лохмотьях, которые были настолько грязными, что казались корой дерева, — голос Волкова стал тише. — Я успел ее разглядеть перед тем, как умереть. Вернее, я думал, что умер… Она притащила меня в свою хижину. Когда я очнулся, я лежал на куче прелого сена. Вокруг пахло полынью, жженой костью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Я не мог пошевелить даже пальцем. Мое тело было одной сплошной раной.
— Она была ведьмой? — Кирилл невольно заслушался, на мгновение забыв о тяжести кандалов и нехватке кислорода.
— Она была чем-то древнее, чем само слово «ведьма», — Волков сухо кашлянул. — Ее звали Горпина. Первую неделю она не говорила со мной. Она лечила меня так, что я молил Бога о смерти. Горпина брала жир черного пса, смешивала его с пеплом сожженных заживо ворон и втирала эту черную мазь прямо в мои открытые раны. Я орал так, что срывал голос, а она только смеялась — мелко, дребезжаще, как рассыпающийся горох. Она брала иглу из рыбьей кости и волос мертвеца, выкопанный на старом погосте, и зашивала мои лоскуты кожи наживую. Стежок за стежком. И каждый раз, когда игла протыкала плоть, она шептала: «Терпи, барин. Ты пустой теперь, все твое барство медведь выел. В пустой кувшин наливать сподручнее».
— Зачем ей это было нужно?
— Ей нужен был преемник. Я прожил в той хижине с весны до поздней осени. Мои раны затянулись странными, багровыми рубцами, которые не болели даже в мороз. Горпина учила меня языку, на котором не говорят люди. Она показывала, как слушать шепот земли и как видеть тени, которые прячутся в солнечном свете. Она говорила, что мир людей — это только тонкая корка льда над бездонным темным океаном. И по этой корке мы ходим только до тех пор, пока те, кто снизу, не захотят перекусить.
— И вы видели их? — Кирилл почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. — Тех, кто снизу?
— Настал день, когда она сказала: «Пора, Петенька. Позовем гостя». Мы начертили круг на земляном полу хижины. Мы чертили его смесью сажи, серы и моей собственной крови, взятой из надреза над самым сердцем. Горпина зажгла свечи из человеческого жира — они горели ровным зеленым пламенем, которое не давало тепла. Она начала петь… От этого звука которого у меня из ушей потекла сукровица. И тогда он пришел.
— Кто?! — прошептал Кирилл.
— Демон… Он возник из тени в углу, — голос графа задрожал от нахлынувших воспоминаний. — Сначала я услышал звук — четкий стук копыт по утоптанной земле. Цок… цок… цок… Затем из мрака выступило оно. Огромное, выше человеческого роста, покрытое жесткой черной щетиной. На голове — массивные, загнутые назад рога. У него были человеческие руки, но только до запястий. Пальцы заканчивались длинными, загнутыми когтями, которые тускло поблескивали в свете зеленых свечей. Он стоял на козлиных ногах, и от каждого его движения по хижине расходился запах серы и старой могилы.
— И что он сделал? Напал на вас?
— Он просто смотрел, — Волков тяжело вздохнул. — У него не было белков в глазах — только два раскаленных уголька, в которых я увидел свою собственную смерть. Он протянул ко мне свою когтистую лапу, и я почувствовал, как моя душа сжимается в ледяной комок. Горпина крикнула: «Не отводи взгляд! Смотри ему в самую нутрянку! Теперь ты его хозяин, а он — твой поводырь!». В ту ночь я перестал быть Петенькой Волковым. Я стал тем, кем меня запомнили — чернокнижником, которого боится сама столица.
— Но вы же вернулись… — Кирилл закашлялся. — Как вы ушли от нее?
— Горпина умерла в ноябре, — Волков произнес это просто, без сожаления. — Когда первый снег укрыл лес, она легла на свою лавку, закрыла глаза и просто высохла. За одну ночь превратилась в труху, как старый гриб-дождевик. Я сжег хижину вместе с ее телом и пошел на юг. Вышел к людям через три дня. Я был заросший, в лохмотьях, с безумным взглядом. Родители уже и надежду потеряли — панихиды заказывали, матушка в монастырь собиралась уйти. Когда я вошел в залу, она в обморок упала. А когда пришла в себя, закричала, что я не ее сын, что из леса вернулся подменыш. Она видела мои шрамы, багровые полосы, зашитые волосом мертвеца, и понимала, что живой человек после такого не выживает.
— Значит, она была права? Вы были подменышем?
— Возможно, — согласился граф. — Может, кто-то внутри меня и сидит… Я прожил долгую жизнь... Я занимал посты, я строил эту усадьбу, я завел семью. Но по ночам я слышал стук копыт по паркету моей спальни. Я видел когтистые руки, которые тянулись ко мне из-за портьер. Магия — это не благостный дар, малый. Я отлил эти три монеты, чтобы запереть в них частицу той силы, которую Горпина передала мне в лесу. Я хотел оставить их как залог своей свободы, хотел уйти чистым… Но ты, ничтожный воришка, решил, что золото Волкова принесет тебе счастье… Слышишь? Камни наверху улеглись. Воздуха осталось на десять вдохов, не больше. Я вызывал демонов, я общался с душами великих, а умираю вот так…
Руки за спиной окончательно онемели. Веревка впилась в кожу так глубоко, что Кирилл перестал чувствовать кисти — только пульсирующий холод, медленно ползущий от запястий к плечам. Он лежал в своей нише, не в силах даже пошевелить ногой.
— Ваше сиятельство… Граф… вы еще здесь? Или я уже один?
В паре метров от него раздался короткий лязг — это кандалы графа Волкова звякнули о мраморный пол.
— А куда мне деться? — отозвался Волков. — Из этой комнаты выхода не предусмотрено. Ни для хозяев, ни для рабов. Мы все теперь в одной очереди к тому, кто не берет взяток.
— Сделайте же что-нибудь… — простонал Кирилл, чувствуя, как перед глазами начинают плыть багровые и зеленые пятна. — Вы же рассказывали… демон… Горпина… Неужели это все были сказки? Неужели ваша сила заканчивается там, где начинаются камни и земля?
— Магия — это не совсем волшебство, малый, — Волков тяжело, натужно закашлялся. — Гвардейцы завалили вход «мертвой кладкой». Пересыпали валуны глиной и залили водой из лесного ручья. Слышишь? Бурлит?
Кирилл прислушался, превозмогая нарастающий гул в ушах.
— Что это? — прошептал он, чувствуя, как по лицу течет холодный пот, смешиваясь с грязью.
— Глина, — пояснил граф почти буднично. — Она спекается, превращая завал в монолитную глыбу. Она выжирает кислород жадно, быстрее, чем мы с тобой успеваем его глотать. Слышишь? Камни наверху улеглись.
Кирилл повернул голову, насколько позволяли путы. В слабом, багровом сиянии, которое необъяснимым образом начало исходить от его собственного пояса, он увидел графа. Тот выглядел страшно: обтянутый кожей череп, провалившиеся глаза, бескровные губы, запекшиеся от жажды.
— Господи… за что мне это?! — Кирилл снова задергался на плитах, и веревки отозвались жгучей резью. — Заберите их! Граф, возьмите эти чертовы монеты себе! Вы же хотели их! Вы же их для себя ковали, чтобы уйти красиво!
— Поздно, — Волков медленно, со стоном начал подниматься.
Кирилл завороженно смотрел, как высокая, костлявая фигура графа отделяется от тени колонны. Цепи на щиколотках скрежетали по камню, высекая искры.
— Что вы делаете? — выдохнул Кирилл. — Куда вы?
— Конец должен быть пристойным, — прохрипел Волков, шатаясь и хватаясь руками за стены. — Я не подохну на полу, как загнанная крыса. Я — Волков. Мой род помнит времена, когда эти леса еще не знали топоров.
Крышка саркофага была заботливо отодвинута гвардейцами, обнажая пустое, ледяное нутро.
— Вы… вы сами туда лезете? — Кирилл не верил своим глазам. Ужас увиденного на мгновение перекрыл даже страх смерти.
Граф Волков не ответил. Он подошел к саркофагу и вцепился в его край скрюченными пальцами. Ногти скребли по камню, оставляя белесые следы. С невероятным, почти невозможным для старика усилием он начал подтягиваться. Кандалы на его ногах мешали, цеплялись за выступы, но Волков рычал, вкладывая в этот рывок последние остатки воли.
— Степан… — раздался его голос уже изнутри мраморного ящика. Теперь он звучал гулко, как из глубокого колодца. — Ты слышишь меня?
— Слышу… — Кирилл уже почти не мог дышать. Горло сдавило невидимой рукой.
— Прощай, малый. Гость уже на пороге.
— Какой гость?! — Кирилл попытался закричать, но из груди вырвался невнятный хрип.
Тяжелая мраморная крышка саркофага, весившая как минимум несколько сотен килограмм, внезапно вздрогнула. Без всякого видимого усилия, без единого скрипа, она медленно начала скользить по пазам, отрезая графа Волкова от мира живых. Когда она с глухим стуком встала на место, багровое свечение в склепе внезапно погасло.
Кирилл остался один. Воздух закончился. Он чувствовал это физически: в груди образовалась ледяная, жгучая пустота. Он сделал один глубокий, судорожный вздох — и почувствовал, как внутри все вспыхнуло огнем. Второй вздох — и в глазах взорвались мириады искр, похожих на те, что летели от горящей усадьбы.
— Вот и все», — пронеслось в его угасающем сознании. — Прости, Леха… Не будет никакого золота. Я так и сгину в этой яме...
Кирилл сделал последний, короткий и рваный вздох, который оборвался на середине. Мышцы расслабились сами собой. Голова бессильно упала на холодный камень ниши. Он закрыл глаза, проваливаясь в черную бездну.
Последнее, что он услышал перед тем, как сознание окончательно погасло, был тихий, отчетливый звук копыт по мраморному полу.
Цок… цок… цок…
***
— Кирюха! Слышь, ты! Эй, не смей! Не смей, слышишь?! Дыши! Дыши, гад ты ползучий! — Голос Лехи ворвался в темноту, как удар бича.
Кирилл почувствовал, как его грудную клетку с силой сдавливают. Раз. Еще раз. Боль была острой, пронзительной, она возвращала его в реальность, как электрический разряд. Он судорожно дернулся, зашелся в кашле и широко открыл глаза.
Над ним был бетонный свод склепа, залитый холодным светом светодиодного фонаря. Пыль лениво кружилась в луче, Кирилл от нее захлебывался кашлем.
— Живой! — Леха рухнул рядом на пол, закрыв лицо дрожащими руками. Его трясло. — Господи, Кир… ты три минуты не дышал. Я думал — все. Думал, хана тебе, Кирюха.
Кирилл лежал неподвижно, глядя в потолок. Его тело дрожало так, что зубы выбивали дробь. Он медленно поднял правую руку и посмотрел на запястье. На нем, прямо поверх дорогих часов, алели пять глубоких, рваных борозд — след от пальцев того самого гвардейца Архипа. Кожа была воспалена, из ран сочилась сукровица.
— Монеты… — прохрипел он.
— Да к черту монеты! — закричал Леха, вскакивая на ноги и нервно озираясь. — Ты чуть копыта не откинул! Ты как вырубился, из этой ниши дым повалил! Черный, густой, вонючий! Я тебя за ноги вытаскивал, сам чуть там не остался!
Кирилл через силу перевел взгляд на нишу. Скелет слуги лежал на месте, но теперь он выглядел иначе. Кости рассыпались, а в самом центре грудной клетки скелета, там, где когда-то билось сердце Степана…
— Лех, — Кирилл схватил напарника за штанину. — Посмотри туда. Видишь?
В пустой грудной клетке скелета, среди серой пыли и обрывков истлевшей холстины, тускло поблескивали три золотых кругляша.
— Вот они, родимые… — Леха жадно подался вперед, забыв о недавнем страхе. — Кирюха, мы это сделали! Мы теперь богаты!
Его рука уже потянулась к нише, пальцы дрожали от предвкушения, но Кирилл, собрав остатки сил, перехватил его запястье. Хватка оказалась неожиданно крепкой.
— Не трогай их, Леха, — прошептал Кирилл. — Это не наше. И никогда нашим не будет.
— Ты че, Кир? Совсем кукушкой поехал там, в отключке? — Леха попытался вырваться. — Это ж состояние! Мы за этим сюда полдня по болотам перлись! Пять часов в одну сторону!
— Если ты их возьмешь, — Кирилл притянул напарника ближе, заставив того смотреть себе прямо в глаза. — Ты отсюда не выйдешь. Не веришь мне? Глянь на мои руки. Посмотри внимательно!
Кирилл отпустил его и показал оба запястья. Багровые шрамы от веревок продолжали углубляться в мясо прямо на глазах, из них сочилась сукровица. В тишине склепа что-то громко грохнуло — будто кто-то стукнул камнем о камень.
— Что это за звук? — Леха замер, втягивая голову в плечи. — Кир, тут же никого нет…
— Это граф Волков, — ответил Кирилл, с огромным трудом поднимаясь на ноги. Тело слушалось плохо, будто оно все еще было связано веревками. — Хочешь пролежать здесь двести лет в кандалах?
Леха посмотрел на нишу, потом на кровавые борозды на запястьях Кирилла, потом на массивный саркофаг графа в центре зала.
— Черт с тобой, — Леха попятился к выходу, не сводя глаз с темных углов склепа. — Пошли. Пошли отсюда к чертовой матери! Мне этот «Крузак» на кладбище не нужен. Я жить хочу!
Кирилл в последний раз посмотрел на нишу. Ему показалось, что пальцы скелета медленно, по миллиметру, начинают сдвигаться, накрывая собой золотые монеты, пряча их от жадных глаз.
— Спи, Степан, — тихо сказал Кирилл, чувствуя, как в горле встает ком. — Больше тебя никто не побеспокоит.
Он развернулся и, пошатываясь, побрел к лазу. Леха уже вовсю карабкался вверх, матерясь и осыпая землю на голову напарника. Кирилл лез следом, чувствуя, как с каждым метром подъема невыносимая тяжесть в груди исчезает, а боль в запястьях затухает.
Когда они вывалились на поверхность, в холодный осенний туман Волчьего лога, Кирилл не почувствовал облегчения. Он просто сел на мокрую листву и долго смотрел на свои руки. Шрамы остались. Они затянулись в считанные секунды, превратившись в старые, белесые рубцы, словно им было много-много лет.
— Кир… — Леха стоял у машины, нервно теребя в руках ключи. Он не решался подойти ближе. — А что ты там видел? Ну, пока не дышал? Ты же орал что-то… Про гвардейцев. Про глину….
Кирилл молчал, собираясь с мыслями. Рассказать напарнику все, что видел? Или психику его лучше поберечь? Не поверит ведь…
— Кир, ну не молчи ты, а? Слышь, ты меня пугаешь. Ты сидишь как неживой. У тебя глаза… они до сих пор какие-то не такие. Будто ты сквозь меня смотришь. Что ты там видел, в этой яме? Про каких гвардейцев ты орал? Какая, к черту, глина?
Кирилл медленно поднял голову, облизал сухие, потрескавшиеся губы и наконец заговорил.
— Они глиной вход запечатали. Чтобы мы быстрее там, под землей, ласты склеили.
Леха нервно хмыкнул, переступая с ноги на ногу.
— Кир, ты бредишь. Какая глина? Я тебя за ноги тащил, ты хрипел как прирезанный. Там пыль была столетняя, вот ты и надышался. Галлюцинации это, понимаешь? Гипоксия мозга. Врачи говорят, при остановке сердца мозг и не такие мультики крутит.
— Мультики? — Кирилл криво усмехнулся, глядя на шрамы на запястьях. — А кандалы мне тоже мозг нарисовал? Я чувствовал их, Леха. Я их видел! И веревки… Они до кости врезались, когда Архип меня волок по двору.
— Какой Архип? — Леха подошел чуть ближе, но все еще держался на безопасном расстоянии. — Ты про что вообще?
— Гвардеец. Огромный такой бородатый мужик в зеленом мундире. У него шрам был на правой щеке, белый, как нитка. Он меня Степашкой звал. И по ребрам сапогом бил так, что я до сих пор дышать боюсь.
Леха замолчал, глядя на друга с явным опасением. Он покрутил пальцем у виска, но тут же опустил руку.
— Послушай, Лех, — Кирилл подался вперед. — Я не просто видел это. Я там был. Я был в теле того парня, чей скелет мы нашли. Его звали Степан. И он не был верным слугой. Он был вором, до смерти перепуганным вором. Пока я был там, я видел все его глазами. Мне открылись его мысли и все его страхи.
— Вором? — Леха нахмурился. — Ты хочешь сказать, он реально украл эти монеты у графа?
— Украл, — кивнул Кирилл. — Накануне того, как пришли гвардейцы. Степан подсматривал за Волковым месяцами. Он видел то, от чего нормальный человек седеет за ночь. Волков не просто в книжках копался, Леха. Он был настоящим чернокнижником. Степан видел, как граф резал себе вены над чашей с расплавленным металлом, как он шептал что-то на змеином языке. Он видел, как в кабинете графа тени отделялись от стен и начинали двигаться сами по себе.
Леха поежился.
— Ну и зачем он тогда у такого человека золото брал? Жить надоело?
— Бежать хотел. У него невеста, Марфа, была в соседней деревне, — Кирилл заговорил быстрее. — Хотел выкупить ее, сбежать подальше от этого проклятого лога. Думал, золото — оно и в Африке золото. Не понимал дурак, что Волков в эти монеты свою жизнь вплавил. Он готовил себе путь к отступлению — хотел перенести свою суть в эти монеты, чтобы потом, через века, кто-то их коснулся и дал ему новое тело.
— А ты как в тело вора попал? — Леха непроизвольно сделал шаг назад.
— Я и сам не знаю, — Кирилл закрыл глаза, и перед ним снова возник образ графа в саркофаге. — Степан украл монеты в самый последний момент, когда на горизонте уже показались факелы гвардии. Он зашил их в пояс, хотел уйти лесом, но его перехватили. Архип его за волосы по грязи тащил...
— Подожди, — прервал его Леха. — Если он их украл, почему граф его не убил там, в подвале? Ты же говорил, он с ним… С тобой разговаривал.
— А зачем убивать того, кто уже сам себя приговорил? — Кирилл прикрыл глаза.
— Жуть какая, — прошептал Леха. — Слушай, Кир, а почему ты их не взял? Мы же могли... ну, очистить их как-то. Окропить чем-нибудь. Водой святой, например…
Кирилл вскочил на ноги так резко, что Леха отпрянул.
— Окропить?! Ты не понимаешь! Если бы мы вынесли это золото за пределы леса, мы бы притащили графа за собой. Не скелет в прямом смысле слова, а душу его черную! Я не знаю, как он бы это провернул, но за нами бы он точно увязался!
Леха задрожал.
— Пошли к машине, — выдавил он. — Быстрее. Я больше ни секунды здесь не останусь. К черту все твои раскопки, клады, склепы… Я на нормальную работу устроюсь! Все, хватит с меня…
Они почти бежали к «Дефендеру», спотыкаясь о корни и проваливаясь в скрытые под листвой ямы. Когда они запрыгнули в салон и Леха рванул стартер, свет фар разрезал туман, выхватывая из темноты корявые стволы дубов.
Кирилл пристегнул ремень и посмотрел в боковое зеркало. Ему показалось, что на границе света и тени, там, где остался холм с дубом, стоит высокая фигура в длинном кафтане.
— Жми, Леха, — отворачиваясь, бросил Кирилл.
Машина рванула с места, разбрасывая грязь. Леха не жалел подвеску, торопился поскорее выбраться на асфальт. Только когда они выехали на трассу и впереди замигали огни придорожной заправки, он немного расслабился.
— Кир, — позвал он, не отрывая глаз от дороги. — А эти монеты… они так там и останутся? Навсегда?
— Не думаю, — немного помолчав, ответил он. — Рано или поздно придет кто-то другой. Такой же жадный, как мы, такой же самоуверенный…
— И что тогда? — Леха покосился на напарника.
— Будет что-то нехорошее, — тихо сказал Кирилл. — И я очень надеюсь, что к тому времени меня уже не будет в живых…