Питомцы. Глава 5 неполная

Вася.

Июнь цвёл вовсю. Я ещё не ложилась, да уже и не собиралась, когда услышала, что в подъезде орёт котёнок. Я вернулась с прогулки с собакой, и читала учебник; собиралась будить дочь в сад, бежать на работу, а тут — он. Думаю, если выйду в подъезд и увижу этого котёнка, судя по голосу — совсем малыша, то обязательно притащу его домой. А я не хочу. Во-первых, меня мама прибьёт. Во-вторых, у нас есть две кошки и пёс, зачем нам ещё одна забота? Нет, нет... Пусть орёт. Кто-то же приволок его в подъезд — это на их совести...

Проснулась мама. Услышала котёнка. Пошла посмотреть.

— Ты погляди, какой он чудный! — восхищённо сказала она, вернувшись домой, — это же просто ангел! А какой он маленький!

Белоснежный "ангел" висел на её кофте, оглядываясь на меня разными глазами — светло-голубым и светло-зелёным. Ком мягкой ваты с любопытной мордочкой, и умильным розовым носиком. Он и правда, был прелестным.

— Давай оставим его? — предлагает мама.

— Может, его кто-то потерял? Он не похож на уличного — чистый, весёлый...

— Повесь объявление. А если не найдутся хозяева, пусть остаётся. Он, как игрушечка!

— Ладно.

Мы предлагаем котёнку воду и еду, но он не подаёт признаков истощения. Такое впечатление, что его, буквально прошлым вечером, помыли, напоили, накормили, а с рассветом просто выставили за дверь. Странное дело... Я смотрю на часы, и понимаю, что пора будить дочь. Она спала на втором ярусе кровати, и я, окликнув её, просто закинула ей, наверх, кота:

— Юль, на. Это, теперь, твой. Как назовёшь?

— Вася, — даже не проснувшись толком, сразу откликается дочь, садясь в постели, и рассматривая нового питомца. Котёнок невозмутимо начал играть с её руками, и прыгать по одеялу, как мышкующая лиса, вызывая у девочки весёлый смех.

— А если это — она? — спрашивает мама.

— Василиса, — отвечает Юля, — ей очень подойдёт. Она красивая. Ну, или он.

Юля ушла в садик, я — на работу, а когда мы вернулись вечером домой, мама была уже не в столь хорошем расположении духа.

Дело было так. По началу, Мурзик, как всегда, не отходил от котёнка ни на шаг. Но Вася играл с ним, как с большой мышью, и "усатый нянь" устал обороняться. Обычно это он проявляет недюжинное внимание к кому-то, а тут внимание весь день сыпалось на него самого. Неугомонный Вася не желал покорно сидеть, пока его обнюхивают и вылизывают, он начинал кусаться, извиваться змеёй, хватать полосатого кота за лапы... Не выдержав напора, Мурзик уходил, но Вася садился на него в засаду, и нападал вслед. Сцепившись в один клубок, они катились по полу, снося всё на своём пути: трижды за день уронили стул, два раза разлили воду, опрокинули мусорное ведро... В пылу боя, Вася воинственно шипел, а Мурзик, понимая, что не вывозит столь энергичного противника, начинал заунывно орать. Приходила мама с веником, и разгоняла обоих по углам. Вася садился в засаду на веник, набрасывался на него, и трепал задними лапами, передними прижимая бесстрастного врага к себе. Мурзик поглядывал на эти битвы своими мученически вопросительными глазами, и зализывал раны, полученные в схватке с "ангелом". Он прятался на собачьем месте, откуда Корса, привязанная к металлической петле в полу, лаяла на неугомонного новичка. Полчаса Мурзик отдыхал, под собачьим боком, пока эта пушистая батарейка на лапках терзала веник, тапки, и гоняла по полу миску из-под воды, а потом, собравшись с силами, шёл на приступ: усмирить, пожалеть, вылизать... Но всё повторялось снова, и спустя ещё полчаса, Мурзик истошно орал, мама неслась на шум с веником, а собака лаяла, требуя порядка.

— Он успокоится ли когда-нибудь?! — возмущённо вопрошала мама, а котёнок висел на подоле её юбки, и грыз оборочку.

— Никто не звонил по объявлению? — спрашиваю я.

— Нет! Я подозреваю, что эту скотину выкинули за дикошарый характер! И я понимаю тех, кто это сделал!

Я и не ждала, особо, что позвонят. Мы видели трёхцветную кошку, гулявшую с большим матёрым рыжим котом, живущую в подвале соседнего дома, и её котят, которых она начала выводить из укрытия, где-то с месяц назад. Среди них был белый пушистый отпрыск. Вероятнее всего, это он и есть.

Мартиша одна сохраняла достоинство, в общей суматохе. Когда Вася попытался с ней познакомиться, она щедро навешала ему оплеух, и запрыгнула на шкаф. Так высоко белый котёнок ещё не прицеливался, он лишь посмотрел чопорной кошке вслед, вздохнул, и завалившись на бок, начал драть когтями покрывало на диване. Ему, кажется, вообще всё было глубоко до фонаря, и он не знал грусти и разочарования — всегда мог найти, чем заняться. Грусть и разочарование постигли маму... Хотя, ей, теперь, тоже всегда было, чем заняться.

Я отвязала собаку, и мы пошли гулять. Проходя по коридору, я держала её за ошейник, боясь, что она бросится на котёнка, хотя мы все понимали, что это случится, рано или поздно. И вряд ли мы сумеем это предотвратить. Попытки закрыть котёнка в комнате с Мартишей оказались плохой идеей: во-первых, он легко выскальзывал в щель под дверью, а во-вторых, Мартиша сама открыла охоту на этого маленького пушистого белого пасюка. А уж она могла причинить ему вреда не меньше, чем собака. Сильная, мускулистая, ловкая и очень злая, по отношению к дерзкому котёнку, она могла бы его изувечить совершенно целенаправленно. И это было страшно. С собакой, в отличие от Мартиши, я ещё надеялась договориться.

Пока мы гуляли, Вася мирно спал в кровати Юлечки. Когда мы вернулись, он не шелохнулся, пока Юля не залезла к нему на постель, и не погладила его. Котёнок тут же начал играть с ней.

Пока ужинали и собирались спать, он сладко дрых на подоконнике, а когда мы все улеглись, часа через два, он пошёл путешествовать по посудной полке, сбрасывая всё, что попадалось на пути — стаканы, банки... Что-то разбивалось, что-то падало на стол и на пол. Кот с любопытством глядел вниз, на последствия своих разрушительных действий, и шёл дальше. Когда я включила свет и швырнула в него тапкой, от порога, Вася отвлёкся всего на секундочку. Шлёпка стукнулась о стену, прямо над ним, и упала, не задев буяна. Он поднял голову, осмотрелся, и не поняв, откуда что-то пролетело, продолжил путь.

— Он глухой, что ли? — догадалась мама.

— Похоже на то, — согласилась я.

Я подошла к полке, и Вася меня заметил. Он открыл розовый ротик в беззвучном "мяу", и начал точить когти о полку. Я сняла его, и выставила в коридор. Пока мама прикидывала ущерб, а я прибирала последствия, котёнок поскакал знакомиться с собакой. Днём ему, как-то не того было, мама мешала, Мурзик отвлекал... А тут — вот она, лежит, смотрит с интересом.

Вася побежал к ней, не чувствуя никакой опасности. Корса напряглась, пристально наблюдая за белым комом, а ком сел в засаду, помедлил, и прыгнул на её вытянутую переднюю лапу. Когда я обернулась, я увидела, как Корса разинула пасть в ужасающем "Рррав!" прямо над котёночьей головой. Моё сердце встретилось с нижней чакрой, а в голове мелькнула мысль: "Звездец пушистому"... Но Вася сел на попу, и начал осматривать собачью пасть изнутри. Собака поняла, что план нарушен, но не осознала, как, и закрывала рот замедленно, растерянно... А ощутив в своих челюстях пушистый мех, замотала головой, выплёвывая Васину безрассудную голову. Вася от этого упал на бок, и принял собачью активность за предложение поиграть, а потому, с новым энтузиазмом схватил Корсу за лапу. Собака была в полном недоумении, но будучи, всё же, ещё щенком, она была больше склонна к играм, чем к агрессии. А потому, она ткнула носом котёнка в живот, и начала "выкусывать блох" на нём, как на Мурзике. Вася пришёл в восторг, и обхватил её морду передними лапами, отталкивая задними. Корса зарычала, оскалив зубы, и махнула мордой так, что котёнок проехал на боку по коридору в сторону, вскочил, и снова напал на собаку...

Мы с мамой выдохнули с облегчением — хоть тут какое-то сходство темпераментов...

"Если этот кот и помрёт в нашем доме насильственной смертью, то не из-за собаки," — подумала я, и косо посмотрела на маму, раздражение которой сменилось усталостью.

— Пойдём спать, — сказала она, и мы разошлись по постелям. На час. Потому что через час орал Мурзик и лаяла Корса. Мама вышла с веником. Вася сидел посередь коридора с самым невинным видом. Мама забрала Мурзика к себе в комнату.

Ещё через пару часов Мурзик орал, а Корса лаяла. Оказалось, что Вася просочился сквозь закрытые двери в комнату, и напал на спящего кота. Полосатый добряк даже не пытался обороняться, он просто завопил с просонья.

Ещё через час Василий, карабкаясь на шкаф к Мартише, уронил картину со стены, пачку газет с тумбочки, и Мартишины миски с едой и водой, и был нежно высвистнут в коридор. А под дверь мама составила те самые газеты, чтобы закрыть щель. Под утро, разметав газеты, Вася пробрался в мамину комнату, и напал на её ногу, вгрызаясь в большой палец, торчавший из-под одеяла. Это было самым громким его преступлением. Мать примчалась к нам, тряся счастливую тушку за шкирку:

— Уноси этого урода, куда хочешь! — закричала она, швырнув котёнка мне на одеяло. Вася забрался мне под бок, свернулся калачиком, и мгновенно уснул. Я гладила его, округлив глаза:

— В смысле — я уноси??? Это ты его притащила!

— Я притащила, а ты уноси!

— Теперь понятно, почему он спозаранку орал вчера, в подъезде...

— Я понимаю тех, кто его, ублюдка, выставил! Если я его ещё раз, сегодня, увижу в комнате, я его собственными руками придушу!

— Ладно, уговорила — сегодня не увидишь. Договорились.

Я переложила спящего котёнка под одеяло спящей дочери — он так упетался, что даже ухом не повёл, и пошла гулять с собакой. Был выходной день, и мы собирались на пляж. Я решила не отменять наших планов. Вернувшись с псом, я обнаружила, что дочь уже встала. Мы с Юлей взяли вещи, приготовленные заранее, посадили Васю в плетёную сумочку, поверх запасного полотенца и одежды, и потопали на остановку.

В пути Вася вёл себя прекрасно. На пляже ещё лучше. Мы встретили знакомых, купались, общались, а кот носился по песку и лазил по зарослям ивняка. Отдыхающие снимали его на видео, гладили, а он бегал, нигде не задерживаясь. Когда мы засобирались домой, котёнок пропал. Рядом были кусты, а за ними — дорога и деревня. Порыскав по кустам, я вернулась к нашему покрывалу, и сообщила присутвующим, что Василия нигде нет.

— Искать будете? — спросила знакомая.

— Я поискала, не нашла. А звать его бесполезно, он, похоже, глух, как моя совесть.

Мы продолжили сборы, поглядывая по сторонам — не покажется ли где неугомонный котёнок. Наконец, осталось только сложить покрывало. Я встряхнула его, и сложив пополам, увидела Васю, сидящего рядом с нашими сумками.

— Ты его вытряхнула отсюда, что ли? — спросила знакомая.

— Вряд ли, — озадаченно ответила я, — но чувствую себя фокусницей.

— Не выйдет потерять его случайно, — констатировала дочь, а я, кажется, покраснела, и согласилась:

— Судьба.

С пляжа мы поехали в гости. У знакомых дома нас встретил котик, примерно того же возраста, тоже белый, но гладкошёрстный. Котята друг друга не впечатлили: слонялись по квартире, сидели по разным углам. Вернувшись домой, я, первым делом, прикрутила сосновую рейку к низу маминой двери, заузив щель до непролазных, для Васьки, размеров. Потом мы с Юлей и котёнком, взяли Корсу, и пошли гулять на заброшку. Васька носился по кирпичам за бабочками, и просто так, Юля играла с собакой, а я сновала между ними, стараясь никого не терять из виду.

Домой мы вернулись уже в сумерках. Вася мял лапками мою руку, пока я несла его домой, а когда запрыгнул в кресло, мгновенно вырубился, кажется, ещё в прыжке. Набравшись впечатлений за день, он спал, как под наркозом. Выпучив глаза от счастья, Мурзик, со своей маниакальной заботой, вылизывал котёнку уши, пока они не раскраснелись. Потоптавшись на его мягком боку, он, наконец, уснул, обнимая Ваську лапой, и подпирая головой его розовый нос.

Всё шло хорошо. Вася стал своим в доску, с первых дней. Кошки всегда любили лежать на подоконнике, но с появлением в доме собаки, это стало сложнее. Корса часто смотрела в окно, наблюдая за жизнью во дворе, и начинала лаять, когда эта жизнь шла слишком бурно: если дети кричали, играя, если во двор выходили собаки, если подростки начинали ругаться между собой, гоняя мяч, если пьяный шёл, шатаясь из стороны в сторону... Естественно, стоило собаке рявкнуть первое "ваф", как кошек сдувало с подоконника, от греха подальше. Корсу это, очевидно, огорчало, но сдержать эмоций, при виде чего-то, из лап вон выходящего, она не могла. А глухой Вася никак не реагировал на её лай. Иногда только оглядывался, принюхиваясь к её морде, словно уточняя: "Что там такое? Да? Где?" — и снова глядел во двор, с ней вместе. Это стало частым явлением: рыжая собака, стоящая на задних лапах у окна — первое время — на табурете с укороченными ножками, и белоснежный кот, сидящий рядом, на подоконнике. Мурзик, в это время, сидел в стороне, с упоением обгладывая угол стола, и только, иногда, прижимал уши и сжимался сам, пугаясь собачьего лая, ну, или где-нибудь спал. И только Мартиша обходила стороной эту дружную компанию. Скрываясь в маминой комнате, как в собственном царстве, она прядала ушами, не оборачиваясь на шум, разве что, иногда, раздражённо дёргала кончиком хвоста. Она быстро остудила Корсино любопытство парой чётких мастерских ударов передними лапами. Самый кончик  уха у собаки так и не зарос, оставшись маленьким напоминанием, что не все кошки одинаково миролюбивы, как Мурзик или Вася. Собака сторонилась Мартиши, а она игнорировала её. Но в особо хорошем расположении духа, могла поластиться о Корсу, от чего та садилась на попу и поднимала морду вверх, а если кошка не унималась, то подбирала передние лапы, вставая столбиком. При этом собака старалась и отвернуться от опасной кошки, и, в то же время, не потерять её из виду, из-за чего её глаз, направленный на Мартишу, казалось, вот-вот, выкатится из глазницы. Не найдя собачьих лап, Тиша бодала Корсу в бок, прохаживаясь перед ней слева направо, и обратно... А потом резко отстранялась и поднимала на неё взгляд. Собака перепуганно отворачивалась совсем, задрав голову под неестественным углом, и кошка, с чувством полного удовлетворения, уходила по своим делам.

Юля часто пропускала садик по болезни, а мама, то и дело, отказывалась с ней сидеть, и я брала дочь на работу.

В цехе мужики не выбирали выражений, но Юля, вроде бы, игнорировала их реплики. Она собирала сухой опил в мешки, топила котёл, играла с местными собаками и сама с собой, ловила лягушат — носила их к ручью, паучат из цеха выносила на улицу... "Всё-таки, на свежем воздухе, не в четырёх стенах..." — успокаивала я себя, чувствуя вину, за неприкаянность ребёнка. Уже став взрослой, дочь вспоминает эти поездки на работу, как что-то хорошее — ей, действительно, было интересно, а я зря переживала.

Однажды, мой наставник Вова, чудный мужик сорока лет, умный и разговорчивый, с большим выражением, сказал слово "проститутка".

— А кто это — проститутка? — спросила Юля.

Вовик замялся, и начал, было, объяснять:

— Ну, проститутка... Спит со всеми...

Закончить мысль ему помешал телефонный звонок, а я решила не комментировать ситуацию. Спустя несколько дней, в детском саду мне сообщили, что мой ребёнок считает своего кота Мурзика проституткой. Что ж, спорить тут было сложно... Прозвище за Мурзиком закрепилось, хоть и не как второе имя, но если кто-то из нас его так называл, остальные не удивлялись.

Лето — время прогулок, и мы гуляли. Ходили много, далеко и часто. Корсины неправильные когти первое время стирали подушечки противоположных пальцев в мясо, но скоро на них наросли мозоли, и она бегала вполне свободно. Небольшая хромота осталась навсегда, из-за укороченной передней лапы, но дискомфорта ей это не приносило. Вдвоём, по ночам, мы ходили по всему району, а через год пойдём и через весь город. Упоительные прогулки по ночному городу — это первое, что я вспоминаю, когда думаю о Корсе. И всегда, когда бы ни возвращались домой, нас в дверях встречал взволнованный Мурзик, который тщательно изучал вернувшуюся с прогулки собаку — обнюхивал, рассматривал, пока она пьёт и ест. А когда она заваливалась спать, кот принимался вылизывать её голову и мять лапами её бока.

Дни летели за днями, лето пролетало быстро, Корса превратилась в угловатого пёсьего подростка, с неимоверно длинными ногами, коротким телом, и крупной головой. Она всё меньше слушалась на улице, всё больше лаяла, и неотступно контролировала Юлю. Если девочка выходила во двор, собака верещала в окно на всю улицу, пока та не вернётся. Если мы гуляли вместе, втроём, а Юля решила пойти домой раньше меня, собака отказывалась гулять, пока не проводит маленькую хозяйку до дверей квартиры. И если мы с собакой шли домой, а Юля просилась погулять ещё полчасика, то эти полчасика мы с Корсой стояли, терпеливо ожидая ребёнка. Собака просто не в силах была оставить её одну. Ушли вместе — значит, обязаны вернуться полным составом. С мамой мы так не пересекались, и я не задумывалась, что и её Корса не отпустит, если что. Весной следующего года, мы встретимся случайно, на остановке: мама поехала куда-то, за три квартала от дома: пешком слишком скользко, а мы шли с прогулки домой — я и собака. Поговорив две минуты, я проводила маму на троллейбус, посмотрела, как за ней закрылись двери и помахала ручкой вслед... Корса рванулась так, что я едва не растянулась. Гололёд был, действительно, сильный, и рискуя упасть, я была вынуждена подчиниться собачьему инстинкту, и бежать следом. Поводок был натянут, как струна, всю дорогу. Два светофора по пути горели зелёным — сказочное везение. Слава богу, на тротуаре было мало людей, и я никого не сбила, ведь моя маневренность, в данном случае, была гораздо ниже собачьей. Лишь раз нам встретились люди, беседующие о насущном, посреди дороги. Две женщины и мужчина, с ними двое детей, на санках, изнывающие от скуки. Они перегородили проход, и Корса юркнула между санками и сугробом — только снежная пыль взметнулась, залепив мне морду взмыленного лица... Я, конечно, юркнула следом — как будто, у меня был выбор — но габаритами я неприлично больше собаки, а потому пришлось бежать прямо по сугробу, провалившись в снег почти по колено, а выскочив из него, катиться по чистому льду на ногах, пересекая проезжую часть. Корса хрипела так, что мне было слышно, но не сбавляла темпа. Когда двери троллейбуса открылись через две остановки, и мама вышла оттуда, Корса припала перед ней на передние лапы, радостно гавкая, а я, пытаясь смягчить торможение, влетела в очередной сугроб. Больше мы никогда не провожали маму вместе. Но это — потом, весной. А пока лето дышало зноем днём и свежестью ночью, и в доме царило, ставшее привычным, благоденствие: Мурзик неизменно всех опекал, прибегая на любой шум, и получая на орехи, то тут, то там, лучась святым терпением и всепрощением к этому неразумному миру; Васька лез везде, ронял всё, носился, как угорелый, но столь же неизменно, подкупал нас своей прелестной внешностью и невинными, разноцветными, глазами; Мартиша сохраняла дистанцию, с достоинством английской королевы, гуляла, когда хотела, и встречала любого из наших питомцев пренебрежительным, но внимательным взглядом... И только Корса пыталась как-то приспособиться ко всем и каждому, обходя Мартишу за километр, не спуская с Васи глаз, чтобы он не напал неожиданно, играя с Юлей, и жмякая Мурзика, стараясь при этом доказать маме, что она — не хозяйка, и даже не зам, а, пожалуй, старший питомец — вторая Тиша... Мама была с этим категорически не согласна. Они долго не могли прийти к консенсусу, и только петля в полу и короткий поводок собаки, позволяли им существовать относительно дружно. Юля, когда была дома, отвязывала собаку, и мама, в знак протеста, не покидала комнату. По-моему, для них — Юли, Васи и Корсы — это был лучший протест, на который мама была способна. Их всё устраивало, ведь, как бы она не возмущалась, в конце концов, приду я, и решу все, игнорируемые мамой, вопросы. Мартиша, конечно, стала её любимицей — спокойная, величественная, в меру опасная — однажды она просто подошла и прокусила бутылку свежекупленного хлорного доместоса, насквозь, одним кусем — она относилась к маме с каким-то уважением: не лезла на руки, если мама была занята, не орала и не дикла. Она напоминала, что её надо покормить, трогая лапой мамину руку. На полюбившийся шкаф запрыгивала легко и грациозно, ничего не роняя, и спрыгивала почти бесшумно, как нинзя в фильме. Ласкалась к маме, когда та смотрела телевизор, спала в ногах, и никогда не лазила на её стол. Тогда, как Мурзик ложился на раскрытые страницы книги или газеты, когда мама читала, бодал кружку, если пила кофе, лез на стол и мог лечь спать на её шитьё или, не дай бог, печенье, а когда ходил по ней и по дивану, вечно цеплялся когтями, и дёргался, оставляя зацепки. Если Вася попадал в комнату, он просто сносил со стола всё, что могло упасть, сдирал с дивана покрывало, и пытался напасть на Мартишу, сшибая всё, на своём пути. Его визиты были стихийным бедствием, которого все мы старались не допустить. По сравнению с ним, Тиша была просто воплощением египетского божества — литая, крепкая, с нервами, такими же стальными, как её мышцы, пренебрежительно-снисходительная по отношеннию ко всем вокруг. Даже, когда дети пытались её гладить во дворе, она их игнорировала, и шла по своим делам. Чувство собственного достоинства у неё было совершенно не кошачье.

А в конце августа прошёл слух, что кто-то разложил яд по подвалам и кустам. Мартиша, как раз, где-то бегала. Когда кошка вернулась, я пристально следила за её состоянием, и не зря. Признаков болезни она, вроде бы, не проявляла никаких, но в лотке обнаружилась кровь. Я повезла её в цирк рано утром.

Мартиша вела себя, на удивление, спокойно. Я даже думать боюсь, в какие клочья она могла бы растерзать меня теперь, когда стала мускулистой и крепкой, но она не пыталась. Я везла её, завернув в пелёнку её нижнюю часть тела, и развернув увидела кровь. Много крови. Те же доктора осмотрели её, сделали какие-то уколы, капельницу. Дали шприц с собой, на случай, если кровотечение станет сильным. Сказали, что если состояние стабилизируется, можно будет завтра сделать операцию, а если нет, если кровотечение продолжится, то они вряд ли чем-то помогут. Я даже не поняла, было причиной её болезни отравление, или что-то другое — мне было всё равно, я просто боялась происходящего.

Мы вернулись домой. На пелёнке не было свежих пятен, и это меня обрадовало. Кошка поела, Мурзик облизал её голову и уши, а Мартиша даже мурлыкала в ответ. Вечером она не пошла в комнату, а лежала на полу в коридоре, поджав под грудь передние лапки, и щуря глаза на свет из приоткрытой двери — мама ждала, что она, всё-таки, зайдёт. Я поставила будильник, чтобы приехать на операцию пораньше, к открытию. Когда я встала, кошка лежала так же, но опустив голову. Она уже была холодной. Крови не было, но в данном случае, это уже ничего не значило. Своенравная сильная кошка, наша Мартиша Аддамс, осталась в моём сердце навсегда.

Осень наступила, по истине, унылая. Прошло несколько дней, мама убрала со стола лишнее и перестала закрывать дверь в комнату. Для неё потеря Мартиши стала личной трагедией. Мы пили чай на кухне, когда за стеной что-то с грохотом упало. Я посмотрела на мать вопросительно, но она лишь пожала плечами:

— А, пускай теперь носятся... Они больше никому не мешают.

Мурзик залез на Тишин шкаф и орал. Его выразительная морда страдающего великомученика была, как нельзя, кстати. Мне пришлось снимать его оттуда и носить на руках, углаживая. Он обнимал меня лапами за шею, и сидел, уткнувшись круглым лбом в мой подбородок. Мурчал, как трактор.

Несколько дней он преследовал Васю, вылизывая его голову так, что разноцветные глаза котёнка натягивались на затылок. Васька протестовал, но Мурзик прижимал его шею лапой к полу, и не давал сбежать. Тогда белый кот извивался и нападал на полосатого, и Мурзик — о, чудо! — давал такой отпор, что Васенька вырывался, теряя клочья шерсти и яростно шипел. Нянь отдыхал, а потом снова находил своего подопечного и начинал с остервенением вылизывать его за ушами, так, что мы бы не удивились, увидев там залысины. В конце концов, Вася смирился с маниакальной заботой старшего кота, и засыпал под его манипуляции, или даже пытался тихонько играть, например, его хвостом.

Собака осторожно заходила в комнату, осматривалась, принюхивалась, и уходила. Она не решалась остаться — её не приглашали, но и не заглянуть не могла. Проливные дожди и пронзительный ветер на улице дополняли погоду в доме. Я вспоминала прошлую осень: глинистая ложбинка, лежащие в луже воды кутята, промозглый ветер и нудный дождь... И старая собака, беспомощная и жалкая, сторонящаяся своих голодных щенков, потому что молока у неё нет... Корса умещалась своим круглом пузом на моей ладони, а теперь этот раскидистый хлам занимает целый угол в коридоре. Собака спит, повернувшись на спину, чуть высунув язык и дёргая лапами. Даже во сне она бежит куда-то, изредка глухо тявкая. Вот ей уже и год. А Мурзику — шесть с половиной, а Юле скоро семь. Как быстро летит время, как незаметно проходят годы.

Ушка.

Похолодало. Земля застыла быстро. Выпал снег. Корса любит снег. Выйдя на побелевшую, распушившуюся улицу, она носится кругами, только уши и хвост стелются по ветру, валяется, хватает снег зубами, набивает полную пасть. Мне надо на работу, а она никак не хочет уходить. К вечеру всё растаяло, и грустная собака плелась по лужам, понуро свесив хвост. Но уже через несколько дней, зима пришла по-настоящему. Заморозки не отступали, и редкая снежная крупа сменилась такими же редкими снегопадами. Морозы крепчали, а до сугробов ещё было далеко. Промозглая погода перемежалась с морозной. Тогда я впервые увидела её — белую кошку с бусыми пятнами. Рассмотреть её не удавалось, чрезвычайно пугливая, она не подходила даже на еду. Мы с мамой оставляли ей скромные угощения, и уходили. Только убедившись, что мы достаточно далеко, кошка осторожно приближалась к еде, и ела, вздрагивая и оглядываясь. Узкая худая морда и огромные глаза — это моё первое впечатление.

Васька, тем временем, рос, оставаясь таким же игривым и миловидным. Мурзик больше не охотился на него, со своей лаской, но они часто играли вместе. У Юли был довольно большой кукольный дом, где она устраивала чаепития для своих игрушек. Вася приходил, и чинно усаживался на маленькую лавочку, у столика. Девочка ставила перед ним блюдце — он склонялся над ним, принюхиваясь, и было похоже, что он ест понарошку, как этого и требовала игра. Юля ставила перед ним чашку, и кот снова изучал предмет, предложенный ему — "пил чай". Каждый раз, когда дочь забиралась в домик, Вася следовал за ней. В преддверии зимы, мы достали ледянки, в том числе большую красную пластиковую круглую ледянку, на жёлтом шнуре. Вася тут же в неё залез. Юля потянула за шнур, и ледянка с грохотом поехала по полу. Мурзик в ужасе убежал в комнату, а Вася с интересом наблюдал за собственным перемещением. Полтора часа они катались по коридору, а собака возмущённо лаяла. До сих пор не знаю, как нас соседи не прибили?... Внизу квартира пустовала, над нами шёл ремонт. С одной стороны от нас была кухня за стеной, так что им мы не очень мешали, а вот с другой стороны — комната, смежная с маминой. Слышимость, конечно, фантастическая... Мужик-сосед был лоялен, почти добр, а вот его супруга лаяла на меня пуще моей собаки. И я её понимаю, если честно. Мы старались не нарушать покой и тишину в ночное время, и чаще всего, у нас это получалось, но днём... Ещё у них есть сын, Андрей, такой же флегматичный, как его отец. Я несколько раз наблюдала, как они — мужчины семейства — разбирают машину у подъезда, или несут пакеты из магазина, или сидят в машине, разговаривая о чём-то, а их королева-мать стоит — или идёт — над душой, и зудит, зудит, зудит... Отчитывает их за что-то, ругает кого-то, всегда чем-то недовольная, нудная... Я всё думала — как же она вписывается в их содружество? Их двое, она одна, могла бы и заразиться миролюбием, хоть немножко. Однажды застала сцену, когда муж ковырялся под капотом машины, а жена с балкона третьего этажа скрипуче пилила его за несвоевременность поломки. Не знаю, по чьей инициативе, но спустя долгие годы, они, кажется, всё же, развелись. По крайней мере, сейчас в этой квартире проживает взрослый, отслуживший в армии, Андрей, а его отец бывает наездами, и сопровождает его просто чудеснейшая женщина, с нормальным голосом и доброжелательным тоном. Я с ней не разговаривала, но слышала, как они общаются между собой. Небо и земля. Не знаю, куда делась та, первая, но надеюсь, эта перемена — к лучшему, для всех участников.

Ещё Юля делала домики в коридоре из зонтов, и если она пыталась затащить туда Мурзика, тот вырывался с обезумевшим взглядом, удовлетворяя своё любопытство издали, с большой осторожностью, а Вася, с удовольствием, сам лез изучать новые просторы... Или препоны. Кому как. Мама такое строительство просторами, конечно, не считала. И в домике из стульев и простыни, Вася был первым гостем... В общем, в Юлиных затеях, белый пушистый котик стал лучшим товарищем.

У меня был плащ, который я кому-то отдала, а пояс остался — длинный шнур с двумя пушистыми помпонами на концах. Мурзик обожал эти помпоны. Один он оторвал, и бегал с ним, как с мышью, а поясом со второй пушинкой мы его дразнили, и он носился за ней в охотничьем азарте, запрыгивая на стены. Когда ему становилось скучно, он приносил этот пояс в коридор и орал, требуя внимания. Однажды я готовила, мама спала, Юля рисовала у себя в домике, а он принёс пояс, выражая желание поиграть. Подразнив его несколько минут, я была вынуждена отвлечься, чтобы еда не пригорела, и забросила пояс на сервант. Мурзик опешил. Он громко пыхтел носом, примеряясь, запрыгнул на сервант, нашёл свою игрушку и принёс мне. Я бросила пояс обратно. Кожаный шнур был довольнр тяжёлым, и летал хорошо. Мурзик рванул следом, уже не раздумывая. Это стало нашей традиционной игрой на пару лет. Я забрасывала пояс на антресоли, на Юлину кровать, на вешалку, а Мурзик везде лазил и запрыгивал, доставая вожделенную игрушку. Устав, он уносил пушинку в мамину комнату и прятал под диваном. Вася с его игрушками не играл. То ли ему это было не интересно, то ли он уважал чужую собственность, но поиграть поясом он мог только за компанию со старшим котом, и то не долго. Зато у него был шарик: маленький мячик, размером с небольшой грецкий орех, жёлтый и упругий, из какого-то, незнакомого мне, материала, достаточно мягкого, чтобы его прокусить, но и достаточно крепкого, чтобы выдерживать эти прокусы, не разваливаясь на куски. Он хорошо пружинил, но прыгал не высоко, и не травмировал нежный нос котёнка, в отличие от каучуковых мячиков. Шариком с Васей играла, чаще всего, Юля. Она бросала мячик коту, а тот отбивал лапами, и катил обратно. Если игрушка закатывалась куда-то, где Юля не достаёт, Вася лазил за ней сам, вынося шарик в зубах. Иногда он отказывался его отдавать. Так и ходил, носил свой шарик, обороняясь когтями от человечьих рук, желающих отобрать игрушку. Потом выплёвывал, и игра могла продолжиться. А мог унести и спрятать. В любом случае, кошки могли выполнить команду апорт, хоть и шутя, а собака смотрела на нас, как на дурных. На требование принести палку или мяч, она реагировала тотальным недоумением. Типа: если тебе нужна эта палка, зачем ты её выкинула? "Сидеть" и "лежать" она научилась на жест, это ей было понятно, "голос" и "тихо" освоила, как само собой разумеется, "фу", "нельзя", "ко мне", "место" — кажется, были вшиты в мозг собаки по умолчанию, но принести палку на улице... Она смотрела на меня, как Чёрный когда-то, с выражением немого вопроса о моих интеллектуальных способностях. Хотя игрушки приносила Юле по первой просьбе, и знала их на пересчёт. Погода распологала к играм дома, и нам было весело.

Выпал снег, наконец-то, потеплело, ветер утих. В первый же день хорошей погоды мы пошли гулять с ледянкой. Естественно, привязали ледянку к собаке. Корса, кажется, не обратила на груз никакого внимания. Я вела её на поводке, Юля катилась следом, и решив разнообразить путешествие, она велела собаке бежать. Та послушалась. Я тоже. Ведь не могла же я вызвать у Корсы когнитивный диссонанс противоположными командами. Отпустить поводок я тоже не могла: рядом проезжие части, и нам могут встретиться другие собаки... Короче, я нагулялась в этот день больше всех, ругая дочь, на чём свет стоит, а она хохотала до икоты.

И снова нас всегда встречал взволнованный Мурзик. Мама говорила, что по нему можно заранее предугадать, когда мы явимся: минут за пятнадцать до нашего прихода, кот начинал беспокоится, за десять — бегал от окна к окну, а за пять — метался перед дверью. Возвращение мамы он тоже знал заранее: бежал к окну, и сидел, в напряжении, глядя на тропу, ведущую с улицы к подъездам. Мама показывалась на этой тропинке минут через десять. Убедившись, что она уже здесь, кот бежал встречать её у дверей. Откуда он знал, что мы приближаемся к дому? Говорят, кошки запоминают расписание, но в нашем доме редко придерживались конкретного времени — почти никогда.

Вернулись мы уже по потёмкам, что неудивительно — зима, темнеет рано. Мама была дома, грустная и встревоженная:

— Там кошка, помнишь её? Глазастая такая...

— Помню. Что случилось?

— Ты давно видела её в последний раз?

— Недели две назад, наверно.

— Вот и я тогда же. Не знаю, где она была эти две недели, но она ещё хуже выглядит, чем раньше. И уши у неё... Их, как будто, обрезали.

— Где она?

— На пустыре, за гаражами.

— Ты её кормила?

— Да. И она даже подошла ко мне. Но она ходит странно. И выглядит ужасно. Я думала поймать, но куда мне, с костылями... Пойдём, сходим?

— Пойдём.

За гаражами были свалены доски, в этих досках она и пряталась. К сожалению, такое укрытие могло спасти её только от собак, птиц и детей, но от погодных условий оно не защищало. Кошка, боявшаяся даже приблизиться две недели назад, теперь вышла к нам сразу, едва услышала мамин голос. Мать права, вид у животного был устрашающий, походка шаткая и одеревенелая, словно лапы её не гнутся. Первая мысль была про бешенство, но не похоже: она ест, реагирует на голос, на прикосновение... Насторожённая, как взведённый курок — напуганая до полусмерти, она шла к людям от полной безысходности. Я взяла её на руки, и кошка упёрлась мне в грудь передними лапами, отстраняясь, но и не оказывая ярого сопротивления. Весь её вид, всё её поведение, говорили, что кошка не хочет идти с нами, не хочет доверять людям, но она умирает, и вынуждена покориться. Её морда была до того худой, что под тонкой кожей с потёртой шерстью явственно просматривались изгибы черепа: глазницы, скулы, челюсти. Она почти ничего не весила, ощущаясь на руках лишь напряжённым протестом. Её огромные глаза ввалились, а уши были словно срезаны до середины, и место "среза" покрылось пузырчатыми ранками и коростами. Я несла её к подъезду, а она оглядывалась на дверь с нескрываемым ужасом.

— Из огня, да в полымя... — грустно пошутила мама, — вряд ли ей у нас будет лучше, чем на улице.

— Мам, ей жить осталось, в условиях улицы, пару дней. Хуже, чем сейчас, ей не будет. Откормится, оклемается, и пусть валит обратно, на свой пустырь — кто ж её держит... Но оставить её сейчас — преступление.

Я мельком вижу слёзы на маминых глазах, и понимаю её. Животное реально на грани смерти, а мы можем предложить совсем немного... Когда я вошла в квартиру, Корса бросилась выяснять, чего это там у меня на руках. Уходя, я привязала собаку, но Юля же дома... Кошку заколотило крупной дрожью, она окаменела, застыв в неестественной позе, отталкивая меня передними лапами, стоя на моих руках задними, дрожащими из последних сил. Мама отогнала Корсу, и мы прошли в её комнату. Кошка забралась под покрывало на диване, и притаилась там. Мама осторожно гладила её по покрывалу, разговаривала, а кошка вздагивала, рычала и тряслась. Ночь прошла спокойно. Мама всё время проявляла к кошке своё участие и заботу, и та, потихоньку, начала оттаивать, как в переносном, так и в буквальном, смысле. Она не ела, только жадно пила воду, оглядываясь на дверь, за которой, страдая, бродил Мурзик. Он слышал кошкино присутствие, и не мог игнорировать нового питомца, но его не пускали. Кот потерял аппетит и сон, скрёб дверной косяк когтями, принюхивался к щелям, и лежал часами, упираясь крепким круглым лбом в закрытую дверь. Иногда к нему приходил Вася, который, кажется, ничего не понял, но желал составить компанию старшему товарищу, а Корсу, от греха подальше, привязали снова.

Скоро кот улучил момент и пробрался в комнату, сразу юркнув под батарею за столом. Выудить его оттуда мама не смогла, а двигать советский письменный стол, с четырьмя гружёными ящиками, было не целесообразно. Но и сидеть возле кошки, как на привязи, сутки напролёт, она тоже не могла. Когда мама оставила их одних, спустя минуты, мы услышали вой. Вбежав в комнату, увидели, как кошка стоит на диване, на деревянных вытянутых лапах, изогнувшись, и выводит такие рулады, что хоть сейчас её на оперную сцену... А перед диваном, на полу, лежит Мурзик, прижав уши и зажмурившись. Он не в засаде, не в панике, нет, он просто лежит. Он уже по опыту знает, что все нуждаются в терпеливой заботе, и этот кот готов терпеть и дарить, даже, когда нуждающиеся не признают, что нуждаются. Я вынесла его из комнаты, но через пару часов ситуация повторилась. Мурзик всеми правдами и неправдами прокрадывался к дивану, и сидел, лежал, умывался, на виду трясущейся кошки, которая первое время орала, и вставала в боевую стойку, но устала, в конце концов. К вечеру того же дня, она лежала на диване, и рычала на каждое движение кота. И чем больше он двигался, тем громче она рычала, потому все его движения были осторожными, замедленными, с паузами. От еды кошка отказывалась, много спала, забираясь под одеяло, покрывало, или между подушками и спинкой дивана. И только присутствие Мурзика вынуждало её покинуть тёплое укрытие, чтобы следить за ним с безопасного расстояния.

Уши её, красные и воспалённые, быстро приходили в норму. Вероятнее всего, она их отморозила, и по полуха, попросту, отвалились, под влиянием сырости и холодного ветра. Коросты стали сухими, ранки заживали самостоятельно. На третий день пребывания у нас, кошка начала есть. Много не давали, даже, когда проснулся аппетит — она через чур истощена, и можно навредить её слабому организму, дав больше, чем он сумеет переварить. Маленькие, частые порции, кошка проглатывала за секунды, но добавки не просила. Чайная ложка куриного фарша, или сметаны, или рубленого варёного яйца. Через два дня чайную ложку заменили на столовую, а к концу недели её порции выросли до четырёх столовых ложек, и сократились до четырёх раз в день, так как она начала просить еду, и делала это круглосуточно и ежеминутно. Ела она всё, даже чёрный хлеб и постную кашу. Её огромные, просто инопланетные, глаза оживали, едва обрубыши её локаторов улавливали стук ложки или шуршание пакета. И неважно, кто чем шуршит — ей мерещилась пища, и она хотела её получить.

Кошка начала покидать пределы дивана, и смотреть на неё было жутко: обтянутый обветшалой шерстью скелет. Она ходила, качаясь, и с трудом держала голову. Повсюду несчастная искала еду, проснувшееся в ней чувство голода стало сильнее любых страхов.

Мурзик преследовал кошку, соблюдая небольшую дистанцию. Она останавливалась, рычала — он стоял поодаль и ждал. Собравшись с силами, кошка оборачивалась, теряя равновесие — иногда даже падала — Мурзик садился и начинал умываться. Она шла дальше, и кот, помедлив, двигался за ней, как тень. Первые дни, кошка выходила из комнаты, когда нас с собакой не было дома, Васю мама, предусмотрительно, брала на руки, если он не спал. Кошка нашла лоток и начала ходить туда, в сопровождении мамы и Мурзика, который, по-джентельментски, ждал в коридоре. Путешествия по квартире давались новому питомцу тяжело: она быстро уставала, ложилась, и неизменно рычала на своего провожатого. Мурзик ложился и ждал, когда она поднимется. А пока ждал, "устраивался поудобнее", сокращая дистанцию. Кошка вращала глазами, увеличивала громкость, но ничего не помогало. Тяжело вздохнув, она подолгу смотрела на кота в упор, а он прикрывал глаза и мурчал на всю квартиру.

Как кошка стала Ушкой? Да никто и не понял...

— Где эта, ушастая? — спросила мама однажды, зайдя к нам.

— Не знаю. Где Мурзик, там и она. Скоро услышим.

— Она не ушастая, она безухая, — встряла в разговор дочь.

— Это шутка, — откликнулась я, — как лысого, иронично, называют волосатым, а низкорослого — дылдой.

И после этого кошка, почему-то, стала Ушкой. Наверно, дочь её так назвала, а мы повторили. Вообще, это её прерогатива — давать нашим питомцам имена, начиная с Корсы.

Ушку мы действительно скоро услышали — она забилась под батарею за столом, а Мурзик приполз вплотную к её морде, загородив все пути отступления. Ей надо было не пятиться, а валить вовремя, но Ушка упустила свой шанс, и теперь выводила, уже знакомые, красивые рулады. Мурзика я унесла, а кошка вылезла сама, когда успокоилась. Часа через три.
*