С двумя детьми на руках

                Моей маме Лидии Михайловне Несмеловой

     Тот октябрь был дождливым и сумрачным. Я, мама и младшая сестра жили тогда в чужой квартире. Квартира эта стояла пустая, и мы занимали одну комнату - уходили утром и возвращались под вечер, когда темнело. Мы, дети четырёх и восьми лет, не понимали, что происходит, но чувствовали: маме тяжело, нам нужно потерпеть, не ныть и не капризничать. Из окна открывалась унылая привокзальная площадь, сквер с берёзами и здание вокзала. В мокром асфальте отражались безжизненно-бледные шары выкрашенных серебрянкой фонарей, проедет по лужам автомобиль, где-то на путях загудит невидимый тепловоз. В семье происходил развод. Вероятно, развод происходил не гладко, мама договорилась с кем-то пережить в этой пустой квартире неспокойное время от греха подальше – отец уже не раз поднимал на маму руку.
    
     Мама кипятила на плитке воду в чужой алюминиевой кастрюле, опускала в кипяток вермишель и нарезанную докторскую колбасу – пять минут и получалось вкуснейшее блюдо. Мы ужинали. Вдоль стены стояла узкая кровать. На ней мы и проводили все вечера: ужинали и читали, и спали. Я так и запомнил это время, как фотографию: мама, я и сестра сидим на кровати, вытянув ноги и прислонившись к стенке, и мама нам читает. Так тепло и дружно, как в этой тесной чужой комнате на общей кровати, мы потом не жили никогда. Спать укладывались все вместе, устроившись поперёк. Кровать мама уширила – отодвинула от стенки и положила в щель обёрнутую одеялом доску на стопки книг. Ничего, как-то помещались, мама ещё подставляла под ноги табурет. Накрывались одним на троих одеялом, развернув поперёк, и маме приходилось накрывать торчащие ноги полотенцем. Мы с сестрой забирались под одеяло и радостно хихикали – нам очень даже нравилось спать вот так вот поперёк и всем вместе.

     Дело происходило в Ярославле. Родители, молодые инженеры, попали сюда по распределению. Они много и успешно работали, мыкались по коммуналкам, родили меня и сестру, и, наконец, получили в новом пятиэтажном доме квартиру.

    Двор нового дома, огромный как мир, был освоен и обжит до последнего уголка. Всё свободное время мы с сестрой проводили там, и не было времени счастливей и безмятежней. Но взрослая жизнь, жестокая и безобразная, время от времени вторгалась в наш детский мир. То во двор въедет, пугая сиреной, скорая помощь, - муж-алкоголик заявился в квартиру к бывшей жене требовать денег и изрезал её бритвой. Мы поднимались на площадку четвёртого этажа, где всё произошло, и с содроганием рассматривали бурые брызги, разметавшиеся по белёным стенам. То какой-то гражданин в плаще на голое тело повздорит с приятелем, а приятель возьми, да и вытащи из кармана молоток, да и ударь гражданина по голове, да так что тот рухнул на асфальт, отсвечивая тощим, цыплячьим телом.

     Итак, мы получили квартиру. В ней и зажили: мама работала, отец работал, сестра ходила в садик, я - в первый класс, после школы занимался акробатикой в секции. По вечерам мы с сестрой играли, смотрели телевизор, ссорились и мирились. И всё, вроде бы, было хорошо. Но что-то в семье было не так. Это «не так» исходило от отца и началось давно. Сидим за столом, ужинаем, между родителями идёт какой-то напряженный разговор, мы с сестрой едим, мечтаем каждый о своём. И вдруг мама хватает со стола сковородку с картошкой и – шарах об пол! Мы таращим глаза – ничего не понимаем… Или мама моет на кухне посуду, отец вышагивает из угла в угол – они ругаются. Отец подходит к маме с мерзкой улыбкой и бьёт её по щеке. Мама закрывает лицо руками, сползает по стенке, садится на пол и плачет, уткнувшись в передник. Я это вижу из комнаты: во мне всё переворачивается, я, тоже в слезах, вхожу и закрываю маму собой… Или отец обнаружил мои плохо сложенные школьные брюки. Наорал, хлестнул меня этими брюками по голове, пряжка содрала кожу – потекла кровь. Я перепугался, реву. Прибегает из кухни мама и кричит: «Ещё раз подойдёшь к ребёнку в таком виде, не знаю, что я с тобой сделаю!» Я думаю: «В каком таком виде?»

     Всё стало окончательно ясно после одного случая. Мама, я и сестра поднимаемся по лестнице в квартиру. Вернее, мама тянет нас за руки на буксире. Я как на улице начал жмуриться, чтобы картинка в глазах стала полосатой от ресниц, так и жмурюсь. Ленка прыгает со ступеньки на ступеньку то на одной, то на другой ножке. Картинки в глазах по мере подъёма сменяются: ступенька, ступенька, ещё ступенька, площадка, на площадке кто-то лежит. Открываю глаза – это отец. Прижался щекой к бетонному полу и спит сладко, как в постели, его лицо – прямо перед глазами. Мама охает и начинает лупить отца сумочкой по голове и прочим местам. Размыкаются веки, за ними мутный, блуждающий взор. Встаёт шатаясь, и мама тащит его по лестнице в квартиру, отпирает и вталкивает в прихожую. Толкает зря – в конце прихожей остеклённая дверь, отца несёт прямо на неё: плечо вперёд, голова вывернута назад, взгляд скошен в потолок. Звон разбитого стекла, мама хватается за голову, мы стоим, раскрыв рты. Мама всхлипывает, вытряхивает отца из пальто и вталкивает в комнату. И тут в его мозгу щёлкает: «Обижают». Со звериным рёвом он бросается на маму, замахивается, теряет равновесие и падает. И пытается встать. Мама хватает нас за руки, выдёргивает на лестничную площадку, и мы бежим по ступеням вниз так быстро, насколько возможно. Сверху нам в спины ударяет звериный рёв – у мамы на лице страх, даже ужас, и мы бежим ещё быстрее. По двору рысью - до ближайшей парадной: ныряем за дверь, и мама начинает трезвонить во все квартиры подряд.

     Потом сидим до ночи в чужой комнате в квартире приютившей нас семьи - слава богу, мир не без добрых людей. От звуков – вздрагиваем, переглядываемся с сестрой, как затравленные зверьки. Мне кажется - он бегает по двору, ищет нас – может с бритвой, а может с молотком. Хозяева поглядывают сочувственно. В ночи возвращаемся, поднимаемся по лестнице, мама осторожно отпирает дверь, и мы входим на цыпочках в квартиру, готовые в любую секунду снова бежать. Разбитая дверь зияет остроконечными осколками. Из прихожей видим: в комнате полумрак, экран телевизора мельтешит снежной метелью, из дверного проёма торчат ноги в носках кого-то, лежащего на полу. Заходим - отец распростёрся поперёк комнаты: носом уткнулся в диван, тело - на полу. Спит. Переступаем тихонько, идём в детскую и укладываемся спать.

     После этого случая мы и перебрались на привокзальную площадь. А через какое-то время вернулись домой. Отца там уже не было - он исчез, растворился, как страшный сон. А жизнь продолжалась. Чтобы вырваться из постылого круга, мама затеяла обмен. И через какое-то время мы смогли перебраться в Ленинград. Мама с двумя детьми на руках решительно и отважно делала шаг в неизвестность, в новую жизнь, к счастью…