Грань света. Гл. 2. Сны о чём-то большем

               
Когда я был ребёнком, я почти никогда не чувствовал себя одиноким.
Днём, в шуме и движении, это ощущение отступало. Но ночью мир будто выключался: тишина становилась плотной, слух обострялся, темнота подходила ближе, чем ей следовало, и вместе с ней приходила тревога.

Когда остаёшься один, начинаешь замечать то, что обычно скрыто за звуками повседневности. Иногда это можно списать на воображение. Иногда — нет.
Я ощущал это присутствие постоянно. Особенно остро — ночью.

Порой мне казалось, что это чувство появилось гораздо раньше, чем я начал что-то понимать. Будто кто-то уже однажды приходил за мной — и с тех пор знал дорогу.

Я был единственным ребёнком в семье, и у меня всегда была отдельная комната. Мама училась на вечерних курсах, и долгими вечерами я оставался один. Это было привычное одиночество. Но именно в нём что-то начинало звучать иначе. Лёжа под одеялом, я вслушивался в каждый звук, в каждый шорох, пытаясь понять, что за ними скрывается.

Иногда происходили странные вещи. Казалось, предметы слегка смещались со своих мест, дверцы шкафов могли приоткрываться сами собой, что-то падало, что-то скрипело — будто дом жил собственной жизнью и наблюдал. Со временем страх перестал быть неожиданностью. Он никуда не исчез, а просто стал частью повседневности.

Днём всё казалось проще. Страх отступал, мир становился обычным. И всё же я чувствовал: я не один, и рядом есть что-то доброе и светлое. Одиночество не было пустотой — скорее пространством, в котором что-то начинало проявляться.
Постепенно граница между сном и реальностью начала стираться. Кошмары приходили не только ночью — иногда казалось, что они продолжаются и наяву.

У каждого в детстве находится кто-то старший, кто обязательно расскажет тебе страшную историю. В моём случае такой была троюродная сестра Саша. Во время летних каникул она рассказывала мне о злобной ведьме, которая похищала маленьких детей. Что именно она с ними делала, я уже не помню — но помню, что это было по-настоящему страшно. Особенно жутко было оставаться потом одному с этими историями — когда рядом уже не было ни рассказчика, ни дневного света.

Вернувшись после лета домой, я ставил на старый проигрыватель пластинку «Аленький цветочек». Я залезал под стол, дрожал от страха и слушал голос ведьмы — тяжёлый, низкий, будто он звучал не из пластинки, а из самой комнаты. В такие минуты одиночество становилось почти осязаемым — как будто оно имело форму и голос.
— Нянечка, а почему у тебя такие маленькие и красные глаза?
— Потому что я проплакала их по тебе, моя девонька.

Неудивительно, что ведьма приходила и во сне. Часто я просыпался с ощущением, что мама, мирно лежащая на соседней кровати, — вовсе не мама. Что это она лишь притворяется ею. В какой-то момент она медленно поднималась, вытягивала руки и начинала двигаться ко мне через темноту. Лицо менялось, черты плыли, и я понимал: это уже не она. В этот момент я обычно просыпался в холодном поту, звал настоящую маму, и она меня, конечно, успокаивала.

— Ну что ты? Успокойся. Это всего лишь дурной сон, — говорила она обычно, но я чувствовал, что её ладонь на моей спине оставалась напряжённой чуть дольше, чем нужно.

Но однажды привычный порядок вещей был нарушен. Проснувшись после очередного кошмара, я позвал маму. Но это была вовсе не она — это была ведьма. То есть я проснулся во сне. Я снова и снова пытался заставить себя очнуться по-настоящему — щипал себя, задерживал дыхание, но каждый раз оказывался в новой прослойке того же сна. Сердце билось слишком медленно, дыхание будто исчезало. И тогда я понял: это ловушка.

Не помню, сколько это длилось, но в какой-то момент я резко вскочил с кровати и выбежал в коридор.

Была зима. Я начал натягивать зимние ботинки и пальто. Мне казалось, что если я останусь — меня заберут.
Испуганная мама выскочила за мной:
— Куда ты? Что случилось?
— Я ухожу. Меня преследует злая ведьма, — ответил я сквозь слёзы.
Я думал, что сейчас она скажет: «Это дурной сон». Вернёт мир на место. Но мама вдруг сделала паузу и сказала:
— А знаешь что? Я ведь и есть эта самая ведьма.
Для неё это, возможно, была неудачная шутка.

— Тогда я ухожу прямо сейчас! — закричал я и бросился к входной двери.
Она схватила меня, обняла, начала извиняться, говорить, что пошутила, что не подумала, что мне так страшно.
Я не держу на неё зла. Ей тогда ещё не было и тридцати.

Моя мама в детстве казалась мне красивой и невероятно живой — высокая, стройная, с короткими каштановыми волосами и зелёными глазами, такими же, как у меня. В ней было много энергии, почти нетерпеливой: она быстро ходила, быстро говорила, легко загоралась идеями.

Они с бабушкой подолгу строчили на старой ручной машинке Singer, и мама всегда выглядела нарядно и современно. Рядом с ней мир становился чуть ярче.
Иногда на трамвайной остановке она вдруг смеялась и шёпотом говорила: «Даня, бежим!» — и мы убегали от её назойливых поклонников. В такие моменты она казалась не взрослой женщиной, а старшей сестрой — знающей больше, но всё ещё лёгкой, почти по-детски.

Мама рано развелась с моим отцом и никогда не позволяла ему видеться со мной. Когда меня спрашивали о нём, я отвечал с иронией, что я — от духа святого.
— У тебя есть я, бабушка и дедушка. Разве нам плохо? — говорила она быстро, как будто не оставляя паузы для другого ответа.

Бабушка была другой. Тише. Глубже. В её присутствии было меньше движения, но больше устойчивости. С ней всё становилось спокойнее, даже если ничего не менялось.

Когда у мамы не хватало времени, обо мне заботились бабушка и дедушка. Меня любили — и души не чаяли.

После того случая, когда я не мог проснуться, я начал летать во снах.
Идя куда-то за руку с мамой или бабушкой, я вдруг замечал в их взгляде что-то странное — слишком маленькие, слишком злые глаза — и понимал: сейчас начнётся. Стоило мне это увидеть, как лицо мамы или бабушки начинало меняться, черты плыли, и передо мной уже стояла ведьма.

Тогда я взмахивал руками — резко, отчаянно, будто от этого действительно что-то зависело, и взлетал. Иногда мне удавалось подняться на крышу, на карниз, куда-то под самый потолок. Ведьмы не летали. Они бегали по лестницам и этажам, озлобленно поднимали головы, скаля беззубые рты и подзывая меня спуститься.

Но чаще всего я поднимался всего на полтора метра. И в этот момент ведьма с победным оскалом хватала меня за ногу.
Тогда я просыпался.

В детстве мне снились не только кошмары. Были и другие сны — такие, после которых на душе становилось тихо и светло. Они приходили как передышка — яркие, наполненные мягким светом и спокойной радостью.

Однажды под утро мне приснились пушистые кролики среди ярких, благоухающих цветов. Всё вокруг было настолько живым и насыщенным, что казалось — если сделать ещё один глубокий вдох, сердце не выдержит. Я боялся проснуться и потерять это состояние. Хотел остаться там — среди кроликов и цветов, где не было тревоги и не нужно было вслушиваться в темноту.

Также я продолжал летать во снах. Но уже не убегал, а просто поднимался. Я парил над городами, лесами, полями и реками — как птица. Мир раскрывался подо мной, становился лёгким и обозримым. Не было тяжести, не было стен. Только пространство.

И всё же где-то глубоко оставалось чувство осторожности. Как будто даже свобода требует меры.

Со временем я перестал относиться к снам как к случайности.
Я не знал тогда слов и объяснений.
Я просто чувствовал, что реальность не заканчивается там, где открываются глаза.

Однажды ночью я проснулся без причины.
В комнате было тихо.
Слишком тихо.
Дверь была приоткрыта.
Я точно помнил, что закрыл её перед сном.
Я лежал и смотрел на узкую тёмную щель в двери.
Из коридора не доносилось ни звука.
Но мне казалось, что оттуда тоже кто-то на меня смотрит.
Я не звал маму.
И впервые я не был уверен, что всё это только сон.