Глава 20. Акань. Иттарма

Ярдай
Одной лучиной ранее
О том, что Мира в опасности, я понял сразу же, едва Эртине догнал нас. Нетрудно было понять, что князь обеспокоен чем-то, что к гибели Рюена не относилось. Но когда он показал мне акань Миры, найденную рядом с разбившимся княжичем, я будто провалился в топь. Ырке давно догадывался, что чары лунной княжны обладают коварной силой, но шаман и представить не мог, что даже после смерти Ляны они будут опасны. Пока Мира не слышала, Эртине успел шепнуть мне, что медлить с обрядом не стоит.
- Ты точно справишься? – спросил я его, пытаясь по взгляду прочесть правду.
- Ырке может не успеть, - Эртине был бледен, но решителен. – Да и поведали ли ему духи, что у нас здесь не всё просто. Моя стихийная сила должна вернуть Миру. Только у меня есть способность пробуждать жизнь там, где она дремлет. Ты ведь знаешь.
- Знаю, - хмуро кивнул я. – Но и знаю цену этому.
- Я лучше сам перешагну и встречусь с Куль-отыром, чем допущу… - он не договорил, но и так было понятно.
- Мне бы не хотелось, чтобы ты встретился с хозяином нижнего мира лично, - скривив губы, я поморщился от остроты всей ситуации, в которую теперь угодил ещё и Эртине.
- Тогда просто уступи мне это дело, - с вызовом потребовал князь. – Ты говоришь со Смертью, уважаешь её. Но не забывай, что есть и другие хозяева мира мёртвых.
Выбора у меня не оставалось.
- У воина особые отношения с богами, - хмуро сказал я ему. – И особые отношения со Смертью. Придумать лучшего друга, чем она, пожалуй, и нельзя. Примем мы её на себя или дадим врагу – не имеет значения. Мои воины знают это, для них она понятнее, чем Куль-отыр. Потому мы поём ей песнь, улыбаемся ей, а встречаясь лицом к лицу, уходим с ней под руку в Вечность, как с любимой. Смерть – это естественный конец пути воина, и мы обязаны её чтить. Оттого и соглашаюсь с тобой, потому что сам не вхож в чертоги нижнего мира.
Ждать Ырке – всё равно, что ждать, когда с неба начнёт падать горох, вместо града. В душе я надеялся, что шаман услышал меня перед отъездом из Просини и теперь рано или поздно даст о себе знать.
- Иди к ней, - процедив сквозь зубы, я сжал повод с такой силой, что Ворон недовольно затряс головой. – Будь по-твоему.
- В бою тебе некогда будет беспокоиться, - попытался утешить Эртине. - Позаботься лучше о том, чтобы черношкурые не отвлекли меня от дела. И пришли кого-нибудь с жертвой для Куль-отыра. Не церемонься там лишний раз. Цена вопроса в этот раз крайне велика.
- Ладно, - вновь повторил я, глядя на ничего не подозревающую Миру.
Бледная, тонкая, невесомая. Казалось, сделай неверный взмах рукой - и она растворится подобно туману. Чары Ляны тянули её за черту, в край Вечной охоты и холода, в мир, что отражением жил в представлении предков, в мир Куль-отыра. Верил ли я в него? Лишь до той мысли, что шептала мне о том, что там мы не встретимся с Мирой. Потому и доверился Эртине. Он был прав. С духами нижнего мира у меня не было связи, ведь я признавал только одну хозяйку – Смерть.
- Иногда, я думаю, что ты безумен, - Эртине пристально посмотрел на меня, заглядывая в лицо. – Но потом понимаю, что из нас всех ты ценишь жизнь больше всего. Раньше я не понимал в тебе этого. Теперь понял.
Уносясь прочь за ворота, все мои мысли были рядом с той, которая просила меня о надежде остаться здесь. Сейчас этой надеждой был светлый князь весеннего пробуждения всего живого. Мне досталась роль палача, приносящего в жертву врага, чья кровь должна была задобрить хозяина нижнего мира – Куль-отыра. А есть и пить дух любил. Мне предстояла иная Охота – моей добычей должен был стать тот, чья кровь насытит хозяина нижнего мира и вернёт мне мою Миру.
- Встретим наших гостей со всем почётом, - скомандовал я своим воям, разворачивая Ворона. – Начнём Охоту, братья! Дадим сэлым пун отведать нашей ярости! Пусть хищник станет жертвой!

Эртине
Лицо Миры застыло. И если бы не дрожащие время от времени ресницы, я бы подумал, что совершил непоправимую ошибку, решив, что справлюсь с чарами смерти. Крепко сжав кулак, я держал в своей руке её жизнь – светящуюся золотистым светом нить, хрупкую, неуловимую, готовую выпорхнуть, стоило мне потерять контроль над своей стихийностью.
Я был в пограничном состоянии – ни князь, ни та сила, что была теплом, водой, ветром, освежающей прохладой, звенящей птичьей песней и лёгким морозом одновременно. Тело засветилось и от него по земле потекли золотые ручьи, как тогда в проклятом лесу. Только этот свет был моим, и мне предстояло удержать в нём Миру.
Тот обряд, который мне предстояло провести, был сам по себе ужасен. Творить его с живым человеком было сродни безумству
Глядя на зажатую в руке Миры акань Ярдая, я думал над тем, какое бремя выпало князю. Его путь воина был непостижим ни для одного из нас, недосягаем. Но он охотно делился своей житейской мудростью, давая надежду на то, что тот, кто встанет с ним на один путь, пройдёт его с великой честью и проживёт достойную жизнь, зная ей цену. Было ли дело в том, что он имел свои отношения с богами и духами, или же Смерть действительно выбрала его своим слугой, я не знал. А от того мои размышления никак не давали сосредоточиться на главном. Но одно я понял точно – избавившись от гложущего меня чувства обиды, что мне не стать первым, я чувствовал себя сильнее, испытывая гордость - я могу быть Ярдаю другом и союзником. Это был мой путь.
- Спи, Мира, - провёл я ладонью по волосам девушки. – Я верну тебя. Удержу. Только и ты не уходи далеко.
Над тайгою, касаясь неба грозового,
Сплетаются нити солнца златые.
Едва коснётся медвежья ладонь
Зелёного шёлка земного,
Всё исцелит небесный огонь.
Я запел погребальную песнь, ту, которую слышал много раз от старого шамана, зажимая руками уши. От боли, которую причиняли слова, хотелось выть. Мне предстояло похоронить Миру, чтобы потом вернуть. Шаман говорил, что сон – это своего рода смерть. Только этим сном наградил её я.
Сквозь собственное пение ко мне долетел отголосок начавшейся битвы. По земле прошла дрожь, и золотые нити чужой жизни потянулись ко мне, избрав своим проводником. Нужно было спешить, иначе хозяин нижнего мира откажет мне в моей просьбе.

Ярдай
Грябор вывел своё войско за ворота, готовясь встретить сэлым пун в низине вдоль поймы реки Кынвы. Затея князя мне не нравилась. Отправив Басмана и Плишку на разведку, я увёл оставшихся в моём подчинении воинов Эртине на вздыбленную возвышенность по левую сторону от крепости. Оттуда открывался прекрасный вид на низину и на стоявшую чёрной стеной тайгу. К нам присоединились Рябинка и Хмурень, чей отряд также выбрал подчиняться моим приказам вместе со своим княжичем.
- Зря Грябор не остался за стеной, - ворчал Фёдом, проверяя, легко ли вынимается меч. – Если сэлым пун ведут с собой волков, то одолеть их будет проще, пустив стрелу в самое темячко. А так… Придётся спешиться, чтоб глотку порвать этой курве и не лишиться при этом коня.
- На охоте я ни разу с волками, которых вывели черношкурые, не встречался, - Хмурень угрюмо вглядывался в темноту. – Он нападает как медведь?
- Эти нападают как одуревшие собаки, - мотнул головой Фёдор. – Только размером будут с кабана.
- С Ярдаем не страшно, - махнул рукой Хмурень, скорее для собственного утешения.
Фёдор усмехнулся, покосившись на меня. Но мне было не до их болтовни.
- Рядом с ним чувствуется необъяснимая сила, мощь которой поражает и пугает одновременно, - продолжил свою мысль юный княжич.
- Представь, каково его врагам, - хохотнул Фёдор.
Я повернул голову к ним.
- И что же ты чувствуешь в моей силе? – спросил я Хмуреня.
- Отчаяние, - пожал он плечами. – Будто твой мир всегда чёрно-белый. Он затягивает, как трясина. Страшно представить, что ощущают те, за кем ты пришёл.
Переведя взгляд на притихший лес, я подумал о том, что страха передо мной было недостаточно, чтобы победить Самхельма. Заокраинный чародей, не ведающий никаких чувств, кроме злобы, вряд ли примет меня за серьёзного противника. Ему нужна была Мира. Ради неё он не остановится ни перед чем. Оставалось только ждать его основного удара. Намечавшаяся битва была всего лишь прощупыванием слабых мест. Да и затевали её те, кто ещё не встретился со своим хозяином, а лишь слепо верил в то, что выполняет его волю.
Осеннее небо стало сереть, предвещая близкий рассвет. Зловещая тишина давила на уши, а обострившийся слух улавливал каждый шорох в пожухлой траве, будь то пробежавшая полёвка или переступившая с ноги на ногу лошадь. Не вернувшиеся Басман и Плишка заставляли меня лишь сильнее прислушиваться.
- Готовимся к бою. В крепость отступим в крайнем случае.
От моего голоса вздрогнул даже Фёдор.
- Папенька не уведёт войско за стены, - Рябинка с отчаянием посмотрела в мою сторону. – Он сочтёт это трусостью.
- А я сочту это глупостью, - огрызнулся я, махнув воинам. – Папенька положит зазря людей. Ради чего? Я поговорю с Грябором сам.
Но разговор с князем ни к чему не привёл. Он стоял на своём, готовясь к открытому бою.
- Я знаю свои места лучше любого черношкурого, - заявил Грябор. – А крепость слишком слаба. На нас давно никто не нападал. Стена падёт при первом накате. Знаю, это моё упущение.
И он с вызовом посмотрел на меня, будто ждал, что на него обрушится мой гнев. Выругавшись от души, я со злостью смерил его взглядом.
- Знаю, - Грябор раздувал ноздри, сверкая глазами из-под сдвинутых бровей. – Я прекратил видеть во всем мнимую угрозу. Мне жилось здесь последние годы легко и привольно. Ратное дело потеряло свой почёт.
- Распустился, - прорычал я. – Себя распустил, дружинных, людей своих. Жена тобой помыкает в государственных делах, не ведая, к чему это приведёт. Сына распустил.
- Сына-то не трожь, - Грябор двинулся было на меня, но Рябинка встала меж нами, точно нож в землю вонзился.
- Ярдай прав на счёт брата, папенька, - выпалила она. – Он должен был стоять с нами здесь, дом наш защищать. А он у маменьки под юбкой сидит, размазня.
Грябор скрипнул зубами от злости – признавать правду было трудно.
- Знаю, - выдавил он из себя в третий раз. – Буду стоять на смерть под стенами крепости, даже если останусь один.
- Не глупи, - мне хотелось его ударить, чтобы кулак впечатался в заплывшую жиром щёку, подпиравшую узкие глаза-щёлочки, чтобы встряхнулись вместе с зубами мозги князя, мужество которого воспевалось бардами от окоёма до окоёма, но почему-то растратившегося на пиры и семейные склоки.
- Папенька! – всхлипнула Рябинка. – У тебя ведь есть я! Я буду с тобой! Я буду биться! Я! Папенька! Я у тебя есть!
И она упала отцу на грудь, разрыдавшись в голос.
- Ты девка или воин? – мягко ударил я её кулаком в плечо. – С папенькой его войско. Не то, что раньше, но и с этим можно дать достойный бой. Нечего рыдать раньше времени. Вели ставить первую линию, Гряба-растяпа. Будем биться под стенами, хоть это настоящее самоубийство.
Рябинка задавила в себе рыдания, смахнула слёзы и упрямо вздёрнула подбородок.
Из серой хмари вынырнули Басман и Плишка. На щеке последнего красовался свежий порез.
- Примерно сотня, - Басман принял протянутый Фёдором бурдюк с водой. – Вооружены хорошо. Все в масках, зверьё зверьём. И полтора десятка волков. Здоровенные.
Я нахмурился.
- У меня две сотни людей, - Грябор обвёл взглядом своих воинов. – Всё, что смог собрать за лучину. На нашей стороне численное преимущество.
Но в голосе скользнуло сомнение.
- Поглядим, на что годятся твои сотни, - я дёрнул повод, и Ворон охотно увёл меня от дальнейшего разговора.
Кынва звонко пела, унося свои воды в далёкое северное море. На перекатах она гудела гулко и заунывно, внося мрачную ноту в мои и без того тяжёлые мысли. Предчувствие меня никогда не обманывало. А сегодня оно обострилось до той степени, что мне хватило бы искры, после чего я бы устроил позорную выволочку Грябору за его армию и её боевую готовность. Рисковать людьми, рисковать Мирой, которая не могла сейчас защитить себя, рисковать воинами… Меня раздирали противоречивые чувства. Что я мог сейчас? Только обрушить свою ярость на головы врага.
- Возвращаемся к склону, - бросил я своим воям, не оборачиваясь к Грябру. – Если не хочешь положить свои сотни здесь при первом накате, советую сменить позицию на более выгодную.
И дав шпоры, устремился прочь.
Со склона хорошо просматривался и лес, и река, и открытое поле, на котором предстояло вступить бой. Крепостная стена давала прикрытие в виде лучников, позиция которых так же была выгодной.
Когда Грябор справился с собственной гордыней и отдал приказ сменить позицию, тайга взорвалась протяжным волчьим воем, от которого стыла кровь.
- Сейчас начнётся, - Фёдор облизал пересохшие от волнения губы, покрепче перехватив копьё. – Не успел перед отъездом с Весеей попрощаться.
- Не рановато ты собрался прощаться? – буркнул Басман
- Как знать, - отозвался рында. – У Смерти свой выбор.
- Волки первыми пойдут.
Всматриваясь в густую тайгу, я слышал зловонное горячее дыхание хищников. Их вожак уже наметил свою цель.
- Лучники! На тетиву! Не пускайте их слишком близко!
Эхо подхватило мой приказ, и воздух заполнился стоном растягиваемой тетивы на крепостной стене.
- Дружина! В пеший строй! К щитам!
Подоспевшая сотня Грябора выстроила первый ряд тяжеловооружённых воев. Им предстоял первый, самый тяжёлый накат.
- Вожак сэлым пун нужен мне живым, - предупредил я своих воев. – Жизнь Миры зависит от того, достану я его или нет.
- Тогда позволь помочь тебе, - Фёдор кивнул.
- Мы с тобой, княже, - заверил меня Басман.
- И мы тоже, - Рябинка, остановив коня, лихо спрыгнула.
За её спиной стоял с напряжённым лицом князь Грябор.
- Воплощаться хоть не забыл как? – с издёвкой спросил я его.
- Этого у меня не отнять, - заверил он меня.
Когда над тайгой вновь пронёсся ликующий вой, мы были готовы.
Волки, не сбавляя ходу, ринулись на нас разъярённой сворой. С громадных челюстей лентой вилась жёлтая пена. Мощные лапы вминали пожухлую траву и последние осенние цветы, оставляя после себя настоящие раны.
В воздухе запели стрелы. Они тонкими иглами впивались в мохнатую шкуру, жаля огнём.
Первый строй принял в свои объятия монстров. За ним второй, третий. Волки рвали воинов на куски, приминали лапами, катались по земле в надежде сбросить с себя накинувшихся скопом копейщиков. Свистела булава, топоры рубили плоть, походившую на морёную неподатливую древесину, гудевшую так, что волосы вставали дыбом.
А потом чёрной, будто дёготь, со всех сторон хлынула волна сэлым пун. Растянувшись широкой дугой, прикрываясь обтянутыми волчьей шкурой щитами, они вклинились в сломленные волками ряды. В жутких звериных масках союзники Самхельма были подобны духам нижнего мира.
- В строй! – заревел Грябор, с ужасом глядя на залитое кровью поле.
Но его воины, не смотря на превосходящее количество, ещё не оправились от встречи с хищниками, не успели перегруппироваться и оценить нового противника.
- Воплощайся, князь! – крикнул мне Фёдор, указав куда-то в сторону леса.
У самой кромки, под раскидистой елью стоял всадник. Рыжий конь рыл землю, гневно раздувая ноздри. Вожак. Я чувствовал на себе его взгляд. Он следил за мной через узкие прорези в уродливой маске. Ждал.
Время для меня словно замедлилось. Первородная стихийная сила заполняла своей мощью. Над головой, высоко под небесным сводом, гудел ветер, взывая и вторя моим словам. Воздух заискрился морозной пылью, покрывая головы и плечи воинов.
А потом я и сам стал этим ветром, колким, ледяным, пронзительным. Сердце сделало удар и замерло, покрывшись морозным узором.
Ударив нагайкой, я сделал шаг.
Одинокий воин спешился, вынул из ножен меч, готовясь отразить мой удар стихии.
Волна свирепого ветра прошла сквозь него, рассыпалась об острое лезвие, не причинив вреда.
Зародившееся во мне сомнение лишь на миг отсрочило второй удар. Стена острых резных снежинок устремилась к моему врагу. А я уже почти был рядом с ним, который к поединку.
Занесённый для удара клинок брызнул искрами. Зазвенела сталь. Недовольно загудел в небе северный ветер.
Я знал этого противника. Знал эту тактику. Знал каждый следующий удар. Но всё же не мог поверить.
Сбросив чары, я вновь и вновь заносил меч, встречая отчаянное сопротивление. Вожак в звериной маске сражался люто, с ненавистью. Но каждый удар пел болью иного рода. Он ненавидел меня. Ненавидел всей душой. И весь мир он тоже ненавидел.
Солнце, вскарабкавшись на макушку высокого кедра, слабо и болезненно улыбнулось. Алой росой зарделась бурая трава. Над Кынвой пропели скорбную песнь летящие клином журавли, будто внемля стонам раненых, жаждущих присоединиться к ним и улететь в Вечность.
Войско Грябора рассыпалось речной галькой вдоль стены. Уцелевшие и измотанные, воины стояли насмерть, вгрызаясь в землю. Отступать было некуда. Никто из них не хотел впустить врага в свой дом.
Лезвие меча искрилось от морозного дыхания. Я видел, как под маской наливались ненавистью глаза моего противника. Он не собирался проигрывать. Не мог сделать этого. Вот только каждое движение тела говорило об обратном. Мой противник искал смерти для себя, исполняя приказ хозяина, запретившего проигрывать.
Помощь пришла внезапно.
Урт, вереща дурным голосом, вцепился в затылок противника. Летучий мышь метил в глаза, хватаясь за край маски, съезжающей вниз от его напора.
И противник ошибся.
Широкий замах. Лезвие лишь коснулось моего плеча, ужалив раскалённым железом.
Выбив меч из рук, я услышал знакомое пение. Оно звенело высоко в небе, прямо над нами. А потом всё смолкло, лишь вспыхнуло лезвие, ловя лучи утреннего позднего солнца.
Голова моего противника на мгновенье застыла в воздухе, а потом с глухим стуком коснулась земли. Маска слетела прочь, расколовшись на две половины.
Пальцы, державшие рукоять меча, дрогнули, и я едва не разжал руку, онемев от свершившегося.
В небо смотрели равнодушные глаза Качима.
Дурнота подступила к горлу, сжав его железной ладонью. Голова наполнилась тяжёлым дымом, заволакивая собой все мысли, кроме одной.
Нужно спешить. Мира в опасности.
Кто-то кинулся ко мне, в надежде отомстить за своего вожака. Но меткая стрела лучника остановила сэлым пун, и я лишь скользнул взглядом по изуродованной маске, скрывавшей застывшее навеки лицо воя, шагнувшего в вечность вслед за Качимом.
А потом утренний воздух взорвал рёв, сорвавшийся на визг.
С высоко поднятым мечом, Рябинка неслась на окруживших Грябора черношкурых. Рука князя с трудом поднималась, отражая удары сэлым пун, ещё не ведающих об утрате своего предводителя. Расколовшийся щит крошился, как трухлявый гриб, делая Грябора уязвимым.
Внутри меня натянулась тетива. Выбор. Мне предстояло выбирать. Грябор, которому нужна была помощь, или Мира, которая была нужна мне.
Взгляд вырвал из месива тел бегущего в одной рубахе, без лат, без кольчуги, мальчишку. Перекошенное от страха и отчаяния лицо показалось смутно знакомым. И когда я узнал его, в груди защемило от ужаса, обрушившегося на меня полной чашей.
- Ледень! Стой!
Но княжич, перепрыгивая через изуродованные тела, огибая сражавшихся в рукопашной воев, с глухим рычанием ударил в спину тех, кто окружил Грябора. Занося меч высоко над головой, словно он собирался рубить дрова, Ледень прорвался к отцу. А потом исчез в сумятице тел и оружия.
Окончательно в чувства меня привёл громкий боевой рёв.
Ворота Глузи распахнулись, и оттуда хлынула волна ополченцев из простого люда.
- Князь!
Фёдор дёрнул меня за плечо.
Залитое кровью лицо почернело, лишь огромные глаза смотрели на меня с ужасом и облегчением. Он ещё не знал о том, кого я собирался принести в жертву Куль-отыру.
- Торопись, князь, - и рында побежал вперёд, пробивая дорогу к Глузи.

Эртине
Дверь резко распахнулась, впустив волну речной сырости. Лучины вздрогнули, вытянулись и вновь замерли.
- Что так долго?
Я вскочил на ноги, едва не потеряв равновесие. Напряжения в воздухе можно было коснуться рукой.
Ярдай молча бросил мне под ноги темноволосую голову. На бледном лице кроме скорби не было ничего.
- Покончи с этим, - шёпотом выдохнул он.
Сглотнув ком, я опустил глаза на пол. И тут же отпрыгнул в сторону, громко ойкнув от неожиданности. Покачнувшись от ужаса, я не в силах был оторвать взгляда от впившихся в моё лицо мёртвых глаз.
- Не уж-то он… Это всё правда? Ярдай… Как же это…
- Предал нас вновь. Дважды. Мне очень жаль, - с трудом выговорил Ярдай. – Но таков путь.
- Таков путь, - отозвался я, вторя ему. – Он не пожалел бы тебя. Не вздумай винить себя. Предателям нет прощения.
Ярдай, бросив быстрый взгляд на спящую Миру, молча вышел прочь. Мне лишь оставалось довести обряд до конца, затолкав все мысли и ощущения подальше. Смотреть в лицо Качима не было сил. Кроме отвращения и презрения я не чувствовал ничего. Жалость во мне не проснулась. Лишь волнение. За Ярдая.
Смазав гусиное перо кровью Качима, я начертал им на блюде символ хозяина нижнего мира – оленью голову. Зловещий знак растёкся на бурые капли.
- Только вернись обратно, Мира.
И я уложил на блюдо акань.
Дрогнула под ногами земля, словно кто-то ударил молотом из самых недр. Колыхнулись свечи, заставив тени на стенах ринуться в буйную пляску. Со двора донеслись истошные голоса вопящих женщин. Смрад стал заполнять клеть, хватая за горло.
Не уж-то хозяин нижнего мира был не доволен?
В исступлении я пел обрядовую песнь, развязывая узелки на теле куколки.
Серые тени сгрудились вокруг Миры, зашептались. Гулкие, далёкие голоса то хрипели, то хохотали, оплетая тело девушки своими тощими руками.
А потом лучины погасли. Холодный порыв за моей спиной коснулся затылка. По спине пробежал далеко не осенний холодок. Рядом с собой я чувствовал чужое присутствие. Со всех сторон тянулись чьи-то когтистые лапы, жаждущие крови. Они царапали воздух, касались одежды, волос Миры, её покрытого платком лица. От сковавшего меня оцепенения я не мог сдвинуться с места, лишь во все глаза глядел, как тело девушки оплетают цепкие тени. Каждый стежок вышивки на платке заполыхал красным сиянием, складываясь в бегущий во все стороны узор. Звери, птицы, цветы – они жаждали пробудить жизнь даже там, где её не осталось.
За стеной что-то взвыло, застонало, заурчало. Мохнатая голова невиданного монстра заглянула в низенькое окошко. Громко ойкнув, я попятился прочь, оступился, запнувшись за отрубленную голову Качима, ойкнул снова. Пялившийся на меня жёлто-зелёный глаз не мигал, внимательно разглядывая. Урчание, низкое, зловещее, отдавалось дрожью по стенам. А потом у самой своей ноги я почувствовал какое-то шевеление. Глянув вниз, замер в немом крике.
По полу шарила когтистая мохнатая лапа. Она суетливо перебирала сор, отбрасывая в сторону, отчего рычание за стеной становилось всё недовольнее. И вдруг лапа коснулась липких от крови, запылённых землёй волос Качима. Ощупав добычу, существо вонзило в неё когти с лютым наслаждением. Мгновенье, и голова князя исчезла. За окном вновь виднелось серое осеннее утро.
- Ой да, матушка-Ворона,
Ты от бед нас сохрани.
Подари рожденье ново,
От болезни защити.
Сбросив оцепенение, я запел так громко, как только мог.
И темнота стала отступать. Тени будто уменьшились, втягиваясь в землю вслед за принесённой нами жертвой. Акань, то, что от неё осталось, вспыхнула ярким пламенем, рассыпаясь на угли.
Я сполз на пол, не в силах больше устоять. Пальцы дрожали. Подобной трусости от себя я не ожидал, но первородный страх был сильнее меня. Ползком добравшись до Миры, я сорвал с её лица платок. В груди всё сжалось от неведения и того, что могло произойти.
Она мирно дышала, прижимая к себе акань князя Ярдая. На бледном лице выступил лёгкий румянец.
- Мира, - выдохнув с облегчением, я завалился на спину рядом с ней.
И провалился в сон, измученный долгим напряжением.