Невезучая жизнь господина Сидора Петровича

Глава первая. Печальная исповедь за чашкой чая.

Солнце, нехотя пробиваясь сквозь пыльные стекла, освещало скромную гостиную господина Сидора Петровича. Мебель, казалось, носила следы многих поколений, но была почти новой. Дом был небольшой и из-за огромного количества вещей и мебели казался еще меньше. Тусклые покрывала на диванах в некогда ярких цветах, стол, который, впрочем, всегда был рад служить основой для очередной порции жалоб. Сидор Петрович, человек средних лет, с выцветшими глазами и усами, напоминавшими оторвавшиеся веревочки, сидел, меланхолично помешивая сахар в своей чашке. Напротив него, сочувственно склонив голову, сидела его давняя знакомая, Анна Ивановна, женщина добрая, но, как и многие, склонная верить сладким речам.

“Ах, Анна Ивановна, – вздохнул Сидор Петрович, – какая же тяжелая жизнь у меня, просто не передать! Вот, например, моя Марфушенька… золотая женщина, да только, видать, не для меня… Вечно ей что-то не так. То платье ей мало, то сапоги ей не те. А я, старый дурак, стараюсь, работаю, а все впустую. Все равно ее недовольство, как черная туча, висит надо мной.”
Он сделал драматическую паузу, давая Анне Ивановне время проникнуться всей глубиной его несчастья. Та, конечно, прониклась.
“Бедный Сидор Петрович! – воскликнула она. – Вы такой добрый, такой заботливый, а вам все не везет. Видно, судьба такая…”
“Судьба, Анна Ивановна, судьба! – подхватил Сидор Петрович, чувствуя, как слова сами собой складываются в еще более жалобную мелодию. – А работа? О, работа – это отдельная песня! Начальник мой, будь он неладен, вечно недоволен. Целыми днями придирается, унижает. Будто я не человек, а какой-то чернорабочий. А зарплата? О, это, Анна Ивановна, просто смех! Еле-еле сводим концы с концами. Порой, знаете ли, не на что хлеба купить. Вот так и живу, от зарплаты до зарплаты, в вечной нужде.”
Он снова вздохнул, еще более глубоко, словно пытаясь выпустить из себя всю накопившуюся горечь. Анна Ивановна, как преданный зритель трагедии, сочувственно кивала.
“Ну, ничего, Сидор Петрович, – утешала она. – Главное – здоровье. А остальное… придет.”
“Здоровье, говорите? – усмехнулся Сидор Петрович, но усмешка эта была тонкой, печальной, словно паутина на старом зеркале. – Да какое там здоровье, когда одни нервы! Весь мой организм издерган, измучен. Иногда думаю, что скоро и помру от этих переживаний. А ведь еще Марфушеньку мою нужно как-то обеспечить, она же без моего внимания совсем погибнет…”
И так продолжалось. Сидор Петрович рассказывал о своих несчастьях, о своей безнадежной судьбе, о своей вечной нужде. Он говорил о Марфушеньке, которая, при всем своем, казалось бы, неуемном желании тратить, была, по его словам, “тихой и скромной женщиной, которая просто хочет маленьких радостей жизни, которые ей, бедняжке, не может дать ее непутевый муж”. Он говорил о работе, где его “робкий труд никто не ценит, а скорее, топчет”. Он говорил о деньгах, которых “всегда не хватает, как воды в пустыне”.
И Анна Ивановна, как и многие другие из его окружения, искренне верила. Она видела его потертую одежду, слушала его бесконечные вздохи, наблюдала за его, казалось бы, искренними слезами. И в ее сердце зарождалось сочувствие, желание помочь, поддержать.

Глава вторая. Завеса бедности и простая правда.

Когда Анна Ивановна уходила, нагруженная пакетами с домашними пирожками и банкой варенья, Сидор Петрович оставался один. Он запирал дверь, снимал с себя маску вселенской скорби и с легкой улыбкой подходил к окну. За окном, на залитой солнцем улице, стоял новенький, блестящий автомобиль. Это был его новый “любимец”, купленный на деньги, “сэкономленные” с бесконечных “трудных” отпусков.
А потом он шел в кабинет, где на его столе лежали путевки. Одна – на солнечный берег Черного моря, другая – на экскурсию по старинным европейским городам. И никаких следов нужды. Никакого надрыва. Только тщательно выстроенная, многолетняя игра.
Сидор Петрович был неглуп. Он давно понял одну простую истину: если ты будешь постоянно говорить, что ты бедный и несчастный, то люди сами начнут в это верить. А самое главное – они начнут тебе сочувствовать, помогать, оправдывать. Ведь как можно требовать чего-то от человека, который и так еле выживает?
Его Марфушенька, кстати, вовсе не была такой уж “золотой женщиной”. Просто Сидор Петрович научился искусно преломлять ее желания через призму собственной “бедности”. “Нет, дорогая, – говорил он, – новое платье сейчас не по карману. У нас ведь и так денег в обрез, ты же знаешь. Лучше уж мы на эти деньги… знаешь, я тут хотел бы… на море съездить, отдохнуть немного, силы набраться, чтобы лучше работать.” Она всегда упрекала его в том, что он мало зарабатывает, скандалила с ним, но он понимал, лучше терпеть. А если она ещё и прилюдно это делала, так он прятал своё самолюбие очень глубоко, но знал, что все его пожалеет после прилюдной вздрочки. И пусть про жену скажут, не самые приятные вещи, но жизнь его от этого никак не изменится, а может и вовсе станет лучше.
И Марфушенька, хоть и капризничала, но понимала. Или, скорее, делала вид, что понимает. Ведь если Сидор Петрович вечно жалуется на свою “неудачную жизнь”, то и ей, как его верной жене, негоже требовать от него чего-то непомерного.
С работой было еще проще. Начальник, конечно, иногда и вправду бывал недоволен. Но Сидор Петрович умел так подать себя, что любое его промах оправдывался его “тяжелой судьбой”. “Ну что вы хотите, Иван Петрович, – вздыхал он, – человек в таком состоянии… нервы ни к черту, дома одни проблемы. Как тут работать-то?” И Иван Петрович, услышав эти слова, скорее всего, откладывал в сторону недовольство и думал: “Да, действительно, парень несчастный. Надо бы дать ему отгул, может, полегче станет.”
А деньги… Деньги, как известно, любят счет. Сидор Петрович, конечно, их считал. Но не для того, чтобы их экономить, а для того, чтобы точно знать, когда хватит на новую машину, а когда – на очередной круиз. Он умел так распределять свои “бедственные” доходы, что всегда оставалось немного “лишнего” на “непредвиденные расходы”, которые, как правило, были связаны с его собственными прихотями.
Он никогда не врал прямо. Он просто говорил правду, но так, чтобы она звучала жалко. Он не говорил: “Я богат”, он говорил: “Денег нет”. Он не говорил: “У меня прекрасная жена”, он говорил: “Жена моя… ну, вы понимаете, ей трудно, она не привыкла к такой жизни”. И каждый раз, когда кто-то протягивал ему руку помощи, он чувствовал не стыд, а, скорее, удовлетворение. Все шло по плану.

Глава третья. Последний аккорд или вечная пьеса?

Однажды, на одной из своих “скромных” заграничных поездок, Сидор Петрович, сидя в дорогом ресторане и наслаждаясь изысканной едой, услышал знакомый голос. Голос его давней знакомой, Нины Сергеевны, которая, как он помнил, всегда была женщиной бережливой и практичной, но не бедной.
“Сидор Петрович? – удивленно воскликнула она, увидев его. – Какими судьбами? А я думала, вы на даче, картошку копаете, чтобы зиму пережить?”
Сидор Петрович, хоть и был застигнут врасплох, не растерялся. Он широко улыбнулся, демонстрируя безупречно белые зубы (недавно отбеленные, конечно).
“Ах, Нина Сергеевна! – театрально воскликнул он, – вот как жизнь повернулась! Ехал, знаете ли, мимо туристического агентства… решил заглянуть. А тут вообще такое, почти бесплатная путевка. Очень не хотел ехать, денег то нет, но жена уговорила. Сказала, что из сбережений своих даст. Представляете, какая удача! Очень сложно далось решение. А я, как вы знаете, человек простой, мне всегда трудно приходится в этих решения, всё моя Марфушенька решает.”
Нина Сергеевна, прищурившись, оглядела его с ног до головы. Его костюм, который, конечно, был далеко не новый и сидел не идеально, его часы, блестевшие на запястье, и, главное, выражение лица – ни тени усталости или нужды.
“Из сбережений? – протянула она. – А я думала, вы, бедный несчастный, опять пытаетесь сэкономить на всем, чтобы Марфушеньке вашей новый телевизор купить.”
Сидор Петрович слегка побледнел, но быстро взял себя в руки.
“Ну, вы же знаете, Нина Сергеевна, – ответил он, – всегда хочется сделать лучше для близких. А вообще, я сейчас в очень сложном положении. Деньги, знаете ли, совсем закончились. Пришлось из последних сил… сюда прилететь, надеясь на удачу.
Нина Сергеевна рассмеялась. Это был не смех сочувствия, а смех, полный иронии.
“Сидор Петрович, – сказала она, – вы такой… изобретательный. Вы знаете, я вас помню еще из университета. Тогда вы тоже всем рассказывали, как вам тяжело, как вы голодаете, а сами… сами всегда были на три шага впереди.”
Сидор Петрович почувствовал, как его тщательно построенная крепость из жалоб и страданий начинает рушиться. Но он не сдавался. Он ведь был настоящим мастером своего дела.
“Что вы, Нина Сергеевна! – возразил он. – Я всегда честен. У меня просто… талант к несчастьям. И, видимо, к тому, чтобы люди мне сочувствовали. Судьба такая – невезучая.
Нина Сергеевна лишь покачала головой.
“Знаете, Сидор Петрович, – сказала она, – я, пожалуй, пойду. А вам, похоже, просто нравится играть роль жертвы. И, надо признать, у вас это получается превосходно.”
Когда Нина Сергеевна ушла, Сидор Петрович остался один. Впервые за долгие годы он почувствовал не жалость к себе, а легкое раздражение. Неужели кто-то разгадал его тайну? Неужели его многолетний труд, его искусство лицедейства, его умение жить за счет чужой доброты – все это оказалось так просто раскрыто?

Он огляделся. Роскошный ресторан, изысканная еда, блеск окружающих его людей… И он, Сидор Петрович, человек, который “живет в вечной нужде”. Он снова вздохнул. В этот раз вздох был искренним. Но это была уже другая тоска. Тоска не по деньгам, не по лучшей жизни, а тоска по своей собственной, тщательно построенной иллюзии.

И он понял, что, возможно, пришло время менять тактику. Ведь даже самая лучшая пьеса может надоесть зрителю, если ее играть слишком долго. А Сидор Петрович, при всем своем таланте, не хотел, чтобы его век прошел в роли вечного страдальца. Ему хотелось, чтобы его помнили, как человека… ну, хотя бы как человека, который умеет жить. И умеет жить хорошо. Даже если для этого приходится рассказывать всем, какой он бедный и несчастный.