Глава 17. Золотой костыль

Запись из дневника:

«Расчет завершен. Математика не знает жалости, у неё нет воображения и чувства сострадания. Опора №3 рухнет не потому, что я этого хочу, и не из-за чьей-то молитвы. Она упадет по законам физики, которые невозможно запугать или купить. Напряжение в арматуре давно превысило предел текучести — ту невидимую, роковую грань, за которой сталь перестает быть опорой и начинает течь, словно расплавленный воск.

Я слышу, как бетон стонет по ночам. Это не метафора и не бред моего истощенного разума. Это реальный, физический звук разрываемых молекулярных связей внутри монолита. Тысячи микроскопических разломов, сливающихся в единый, утробный предсмертный хруст. Материя просто кричит от напряжения, которое в неё впрессовали вместе с ворованным цементом, ледяной водой и бесконечной ложью.

Виктор Николаевич жаждет триумфа. Он хочет вспышек камер, аплодисментов и золотого блеска. Что ж, он получит свой праздник. Физика — единственная по-настоящему честная вещь в этом проклятом месте. Она не берет взяток в конвертах, не боится угроз Седого и не подписывает фиктивные акты приемки. Когда фактическая нагрузка ; перешагивает допустимый предел ;y, Вселенная перестает делать вид, что всё в порядке. Материя просто отказывается быть целой. И никакой «золотой костыль», вбитый ради красивого кадра в новостях, не удержит то, что уже мертво внутри. Праздник будет громким. Я слышу его приближение в каждом содрогании моста».

Объект «Створ-17» задыхался от ледяного, парадного восторга. Над Енисеем, скованным метровым слоем сизого, изрезанного торосами льда, бушевала злая поземка, но здесь, на гребне бетонного исполина, она казалась лишь театральным спецэффектом, заказанным для пущей величественности момента. Синий шелк знамен «Магистрали» бился на пронизывающем ветру с резким, металлическим треском, напоминающим автоматные очереди. Огромные полотнища с золотым логотипом корпорации были растянуты вдоль перил, словно стерильные бинты, закрывающие гниющие раны: потеки ржавчины, наспех закрашенные сколы и те самые глубокие трещины, которые Андрей Карпов так бережно заносил в свой «дневник тени».

Мороз под сорок превращал дыхание людей в колючую ледяную пыль, которая тут же оседала на воротниках и ресницах белым, мертвенным налетом. Но этот холод не мог остудить пыл Виктора Николаевича. Глава корпорации возвышался на импровизированной трибуне, сколоченной прямо над стыком последнего пролета и Опоры №3. В своей массивной соболиной шубе, подбитой тяжелым шелком, и густой меховой шапке он казался древним языческим божком, решившим приватизировать саму северную стихию. Его лицо, раскрасневшееся то ли от коньяка, выпитого в теплом штабном вагоне, то ли от беспримесной эйфории, сияло в лучах мощных дизельных прожекторов ярче, чем сама арктическая заря.

Сегодня был день его абсолютного, окончательного триумфа. День, когда последняя точка в логистической схеме стоимостью в десятки миллиардов должна была быть поставлена не скучным росчерком пера, а торжественным ударом молота.

Чуть поодаль, выстроившись в безупречную линию, застыл Седой. На нем, как и на его людях, была парадная форма: тяжелые черные бушлаты особого покроя, идеально начищенные берцы, в которых, несмотря на мороз, отражались яростные всполохи прожекторов. Они стояли неподвижно, сцепив руки за спиной, и их каменные, лишенные эмоций лица не выражали ни радости, ни усталости. Это не были строители, празднующие завершение изнурительного труда. Это был конвой на параде обреченных, охраняющий не мост, а страшную тайну его фундамента. За их спинами, под настилом, прятались тени тех, кто не дожил до этого утра, чьи жизни были перемолоты бетономешалками и списаны в графу «непредвиденные расходы».

Приглашенная пресса — десант из федерального пула и несколько проверенных, прикормленных местных каналов — суетилась вокруг трибуны. Журналисты, обмотанные шарфами по самые брови, прыгали с ноги на ногу, стараясь не отморозить пальцы и технику. Операторы то торопливо протирали объективы от мгновенно намерзающего инея, то прятали аккумуляторы под куртки, ловя каждое движение «хозяина Сибири». В их репортажах этот мост назовут «чудом инженерной мысли», «стальным рукопожатием берегов». Никто из них не заглядывал в ПТО. Никто не спрашивал про марку бетона.

— Мы не просто построили мост! — голос Виктора Николаевича, многократно усиленный мощной акустической системой, гремел над замерзшей рекой, прорезая вой метели. — Мы покорили природу там, где она считалась непобедимой! Сегодня мы доказали всему миру, что воля человека, железная воля «Магистрали», сильнее вечной мерзлоты, сильнее обстоятельств и сильнее трусливого скепсиса! Этот мост — артерия, которая вдохнет жизнь в Сибирь!

Толпа приближенных чиновников, топ-менеджеров и приглашенных гостей зашлась в верноподданнических аплодисментах, заглушаемых толстыми меховыми рукавицами. Звук был глухим, ватным, словно ладоши били по мясу.

Стас, стоявший в группе инженеров в нескольких метрах от трибуны, чувствовал, как у него мелко и противно дрожат колени. И дело было вовсе не в пятидесятиградусном морозе, пробирающем до костей даже через дорогую экипировку. Под подошвами его ботинок, где-то глубоко в теле бетонного исполина, он ощущал странный, едва уловимый, но тошнотворный зуд.

Это не была привычная вибрация от работающих внизу генераторов или тяжелой техники. Это был низкочастотный, почти инфразвуковой гул, который не слышало ухо, но который воспринимал сам позвоночник, транслируя сигнал первобытного ужаса в мозг. Гул, похожий на предсмертный хрип загнанного зверя, чьи кости ломаются под непосильной ношей. Стас знал, что это значит. Он видел утренние сводки с тензометрических датчиков Опоры №3, прежде чем Седой распорядился отключить систему мониторинга «на время торжественной части, чтобы не отвлекать электронику от праздника».

Цифры в тех сводках не просто предупреждали — они кричали. Напряжение в арматуре вышло за все мыслимые пределы текучести. Опора №3, в которую вместо качественного цемента Седой приказал заливать суррогатную «солянку» с дешевыми присадками, чтобы сэкономить миллионы и уложиться в сроки, сейчас фактически держалась на инерции покоя и молитвах мертвецов. Арматура внутри бетона не просто растягивалась — она «плакала» стальными слезами, готовясь лопнуть.

Стас затравленно оглянулся. На него смотрел Седой. Начальник участка не аплодировал. Он просто стоял, засунув руки в карманы бушлата, и его взгляд был прозрачнее и холоднее окружающего льда. В этом взгляде читалась простая и ясная инструкция по выживанию: молчи, и, возможно, доживешь до вечера. Седой едва заметно кивнул Виктору Николаевичу, подавая знак, что декорации установлены и жертва готова. Один из охранников вынес на красной бархатной подушке, припорошенной снегом, тяжелый вороненый молот и сверкающий позолоченный костыль — символ финального соединения миров.

Стас открыл рот. У него в горле застрял сухой, колючий ком. Он хотел выбежать вперед, опрокинув штатив оператора, схватить Виктора Николаевича за пушистый рукав соболиной шубы и заорать на весь Енисей, что мост мертв. Что Опора №3 прямо сейчас превращается в серую труху под их ногами. Что резонанс уничтожит всё через считанные минуты, как только на эти рельсы встанет первый вагон.

Но в этот момент он невольно коснулся рукой своего бока и словно наяву почувствовал холодный, вороненый ствол пистолета, который Седой прижимал к его виску в кабинете всего два дня назад. «Ты подпишешь акты, Стасик. Подпишешь и улыбнешься. А потом ты будешь стоять на параде, как верный пес. Или ты станешь частью фундамента, и твоя улыбка будет вечной, замурованной в сорок пять кубов бетона».

Страх — липкий, парализующий, животный страх за свою маленькую, никчемную жизнь — оказался сильнее инженерной этики, сильнее профессиональной гордости и сильнее остатков совести. Стас закрыл рот, сглотнул горечь и опустил взгляд в грязный снег, чувствуя себя не инженером, а палачом.

Виктор Николаевич принял молот. Он сделал это с истинно театральным размахом, явно работая на историю. Его движения были уверенными, властными, лишенными малейшей тени сомнения. Он посмотрел прямо в объектив центрального телеканала, замер на три секунды для идеального кадра, который завтра украсит первые полосы всех газет, и...

— За наше общее будущее! За великую «Магистраль»! За тех, кто не отступил!
Тяжелый боек с лязгом обрушился на шляпку позолоченного костыля. Металл звякнул — чисто, звонко, победно. Золотое напыление на мгновение вспыхнуло в свете прожекторов, ослепляя присутствующих своим фальшивым, ядовитым блеском.

— Ура-а-а! — взревела толпа.

Защелкали затворы фотоаппаратов, вспышки слились в одну сплошную стену света. Виктор Николаевич, вскинув руки с молотом вверх, принимал поздравления, как полководец после взятия столицы врага. Он не заметил, как в ту же секунду, когда молот коснулся металла, от основания Опоры №3, глубоко под настилом, отделился первый пласт промерзшего бетона. Он не видел, как из микроскопических трещин, мгновенно пробежавших по ригелю от этого удара, посыпалась мелкая, сухая серая пыль — предвестник грядущего апокалипсиса.

Для Виктора Николаевича мир в этот момент был идеален, а материя — податлива. Он забил свой «золотой костыль». Он купил время, купил судей, купил инженеров и, как ему казалось, купил саму физику, заставив её подчиниться корпоративному графику.
Стас почувствовал, как вибрация под ногами внезапно сменилась коротким, резким толчком. Словно огромный великан внизу, под толщей воды и льда, наконец-то глубоко и тяжело вздохнул, расправляя плечи перед тем, как сбросить с себя всю эту нарядную, кричащую шелуху.

— Поздравляю, Виктор Николаевич! Исторический момент! — Седой подошел к шефу, протягивая руку. Его лицо оставалось маской, но в глубине глаз промелькнуло нечто, похожее на облегчение хищника, который успел захлопнуть ловушку до того, как жертва почуяла неладное.

— Это только начало, Седой! — хохотал Виктор Николаевич, покровительственно хлопая подчиненного по плечу. — Только начало великого пути! Давай состав! Пусть вся страна увидит, как наш мост держит настоящую нагрузку! Пусть захлебнутся все, кто говорил, что мы не успеем!

Где-то на левом берегу, за густой пеленой метели, уже зажегся ослепительный глаз прожектора головного тепловоза. Вагоны, пока еще порожняк, ждали команды, чтобы начать свой смертельный танец на костях тех, кто этот мост строил.

А серая пыль продолжала тихо, почти торжественно осыпаться с Опоры №3, смешиваясь с чистым северным снегом. Праздник на костях продолжался, но законы физики, единственные, кто не брал взяток у «Магистрали», уже вынесли свой окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Оставались считанные минуты до того, как золото превратится в черепки, а триумф — в братскую могилу.

На левом берегу реки Черная, укрытый плотной, колючей пеленой метели, первый состав напоминал гигантский скелет доисторического змея, застывшего перед решающим броском. Это были тридцать пустых полувагонов — серых, облупившихся стальных коробок, предназначенных для перевозки угля или руды. Сегодня они шли «парадным маршем», порожняком. Виктор Николаевич, несмотря на всю свою браваду, подсознательно опасался гнать через реку груженый состав, но даже эти пустые вагоны, лишенные веса полезной нагрузки, были смертным приговором.

Машинист головного тепловоза, чье лицо за стеклом кабины казалось серой восковой маской, получил окончательную отмашку. Короткий, резкий свисток, больше похожий на крик раненой птицы, разрезал морозный воздух. В следующую секунду оглушительный дизельный рев сдвоенного тепловоза прорезал многовековую тишину тайги, заставляя вековые ели на берегу содрогнуться от невидимого удара.

Тяжелые поршни заходили в цилиндрах, выплевывая в низкое свинцовое небо густые, маслянистые столбы черного дыма. Колесные пары провернулись, скрежеща по заиндевевшему металлу с таким звуком, будто тысячи ножей разом прошлись по стеклу. Состав медленно, неохотно тронулся с места. Пустые полувагоны отзывались на каждое движение глухим, утробным эхом. Внутри них не было ничего, кроме арктического холода, превращавшего каждую стальную коробку в гигантский резонатор, способный многократно усиливать любой звук и любую вибрацию.

Эта сцена — вплоть до каждого блика прожектора на льду и каждой тени на свежевыпавшем снегу — виделась Андрею Карпову в его расчетах еще за неделю до побега. Он знал, что для обрушения Опоры №3 не нужны миллионы тонн сырья. Физике плевать на амбиции, ей нужен лишь резонанс. Андрей вывел это уравнение на полях своего дневника, затирая карандаш до самого дерева: масса порожнего состава, умноженная на дефект геометрии пролета, деленная на критическую хрупкость бетона.

Он знал частоту собственных колебаний этого стального монстра. Он понимал, что именно легкие, пустые вагоны, гремящие на стыках как гигантские железные бубны, создадут ту самую смертоносную волну, которая войдет в такт с дрожью умирающей опоры. При скорости в сорок километров в час должна была наступить «точка невозврата». Математический апокалипсис, который невозможно остановить приказом начальника участка.

Когда тяжелая туша тепловоза заехала на пролет непосредственно над Опорой №3, праздничная атмосфера на трибуне начала стремительно распадаться. «Песня металла», о которой с таким пафосом вещал Виктор Николаевич, вдруг сорвалась на истеричный фальцет. Она превратилась в пронзительный, нечеловеческий скрежет.

Пустые вагоны начали «петь» — жутко, мощно, заполняя всё пространство вокруг. Их тонкие стальные стенки вибрировали, превращая каждый удар колес о стыки рельсов в громовой раскат. Звук нарастал по экспоненте, превращаясь в плотную стену гула, от которой у присутствующих заложило уши, а у некоторых из носа потекла кровь. Это был протест материи, которую заставляли делать невозможное.

— Что это за шум?! — вскрикнул один из московских журналистов, в ужасе прижимая руки к голове и роняя дорогой диктофон. — Почему мост так ходит?!

Вибрация перестала быть вертикальной — она стала скручивающей, тангенциальной. Мост под ногами делегации ожил, но это была предсмертная судорога. Сталь пролетов вошла в резонанс с полым, гулким шагом состава. Амплитуда колебаний росла с каждой пройденной секундой. Стас, стоявший у самого края, с расширенными от ужаса глазами увидел, как массивные заклепки на главных фермах начали вылетать из своих гнезд. Под чудовищным внутренним давлением они выстреливали, словно пули, выпущенные в упор. Одна заклепка со свистом пробила натянутое синее знамя «Магистрали», распоров золотой логотип, другая — вдребезги разнесла линзу телекамеры, едва не лишив глаза оператора.

— Назад! Все назад, к берегу! — закричал Седой, и в его голосе впервые прорезалась нотка подлинного, неконтролируемого страха. Но его команда утонула в нарастающем реве рвущегося металла.

Опора №3 не просто треснула. Она начала дезинтегрироваться, обнажая всю неприглядную ложь своего создания. Бетон, сваренный в лютые морозы с нарушением всех химических формул, превратился в сухую, серую труху. Под динамической нагрузкой пульсирующего состава он перестал быть камнем — он стал пылью. Арматура внутри массива, не выдержав циклического напряжения, начала лопаться со звуком выстрелов из тяжелой гаубицы — пау! пау! пау! — каждая стальная нить, державшая конструкцию, обрывалась с прощальным звоном.

Мост начал оседать. Это происходило пугающе медленно, словно время решило растянуть удовольствие от этого зрелища. Конструкция еще пыталась сопротивляться гравитации, цепляясь изуродованными краями за береговые устои. Но даже пустой поезд оказался той самой последней соломинкой, которая ломает хребет верблюду. Мост, построенный на воровстве и страхе, не выдержал даже веса собственной пустоты.

Затем наступил перелом.

Головной тепловоз резко клюнул носом вниз, когда рельсовый путь под ним просто испарился, уходя в бездну. Сорок тонн дизельной мощи сорвались с тридцатиметровой высоты. За ними, ведомые неумолимой, безжалостной силой инерции, потянулись пустые полувагоны.

— Господи, помилуй нас! — кто-то из свиты Виктора Николаевича рухнул на колени, закрывая лицо руками.

Вагоны начали сминаться, как дешевые алюминиевые банки в кулаке великана. Несмотря на то, что они были порожними, их собственная масса и скорость превратили их в сокрушительные снаряды. Первая коробка, вторая, пятая... Стальной скелет состава потащил за собой всё: исковерканные рельсы, вывороченные с корнем шпалы и саму трибуну, на которой еще минуту назад чествовали «покорителей Севера».

Раздался оглушительный, финальный скрежет рвущегося металла, который, казалось, был слышен в самом Енисейске. Опора №3 окончательно подломилась у основания. Её верхушка, на которой Виктор Николаевич только что забивал свой позолоченный костыль, ухнула вниз, в ледяное крошево.

В этот момент физика праздновала свою окончательную и самую жестокую победу над человеческой жадностью. Единственный закон, который нельзя было подкупить, исполнил свой приговор.

Грандиозный массив бетона и стали рухнул в черные, дымящиеся на морозе полыньи реки Чёрная. Столб ледяной крошки, водяной пыли и пара поднялся на высоту десятиэтажного дома, на мгновение закрыв собой всё небо. Удар был такой силы, что метровый лед на реке вскрылся на сотни метров вокруг, превращаясь в гигантские острые лезвия, которые начали крушить всё, что уцелело. Пустые вагоны, обладая огромной парусностью и полостью внутри, не сразу ушли на дно — они бились о ледяные глыбы, издавая погребальный, колокольный звон, разносящийся по замершей тайге на километры.

Виктор Николаевич, чья роскошная соболиная шуба теперь была перепачкана серой пылью и мазутом, лежал на самом краю обломка обрыва, судорожно вцепившись пальцами в обледенелый край швеллера. Внизу, в маслянистой, черной воде, среди обломков конструкций и тонущего состава, исчезали те, кто считал, что графики важнее безопасности, а связи в министерстве — прочнее законов сопромата.

Енисей принимал свою страшную дань. Черная вода равнодушно смыкала свои объятия над позолоченным костылем, над разорванными синими знаменами «Магистрали» и над мифом о величии человека, решившего, что он выше законов мироздания.

Над объектом «Створ-17» воцарилась новая, звенящая тишина. Но теперь это была тишина огромного кладбища под открытым небом. Расчет инженера Карпова сошелся. До последней цифры. До последнего стального хруста. Мост рухнул под тяжестью собственного вранья, не дождавшись своего первого груза. Справедливость наступила в виде гравитации, и она была абсолютной.

Хаос на объекте «Створ-17» наступил не сразу. Оглушительная, вакуумная пустота, возникшая после того, как грохот рухнувшего пролета и всплеск многотонных масс льда и стали затихли в морозном воздухе. Те, кто стоял на берегу, застыли, превратившись в живые изваяния из снега и страха. Журналисты с замершими в руках микрофонами, чиновники в дорогих мехах, охрана — все они в ужасе смотрели на гигантский, дымящийся провал там, где минуту назад парил триумф инженерной мысли.

Виктор Николаевич, чудом оставшийся на самом краю берегового устоя, стоял на коленях. Его соболиная шуба, символ неограниченной власти, была испачкана жирной серой пылью, а шапка слетела, обнажив лысеющую голову, над которой вился пар. Он смотрел в бездну, где в полынье, среди мазутных пятен и кусков бетона, медленно исчезали остатки пустых вагонов. Его лицо, еще недавно сиявшее от эйфории, превратилось в маску безумия. Глаза, выпученные и налитые кровью, отражали огни догорающего на берегу дизельного топлива.

Он понимал всё. Это не была просто авария, которую можно замять. Это был крах империи. Конец карьеры, конец счетам в Швейцарии, конец жизни в неге и неприкосновенности. Прямо сейчас, по каналам связи, весть о катастрофе уже летела в Москву.

— Седой! — прохрипел он, едва слышно, но голос его сорвался на визг. Он судорожно вцепился в рукав бушлата начальника участка, пачкая черную ткань побелевшими пальцами. — Седой, слушай меня! Там... там выжившие! Внизу! В техническом лазарете, в бытовках у основания первой опоры... Они всё видели! Они видели, как оно сложилось! Они знают... знают про марку бетона, про арматуру!

Седой медленно повернул голову. На его лице не было ни тени страха, ни тени раскаяния. Только ледяная, расчетливая пустота. Он уже просчитал все варианты. На берегу находились десятки людей из прессы, но те были наверху, их можно было купить или запугать. А те, кто был внизу, в самом «мясе» стройки, — это были живые улики.

— Ликвидировать всех свидетелей внизу, — голос Виктора Николаевича вдруг перестал дрожать. Это был не приказ человека, это был хрип зверя, прижатого к стене, который готов перегрызть глотку любому, чтобы выжить еще минуту. — Никто не должен выйти отсюда. Слышишь? Никто! Спишем на детонацию состава, на теракт, на взрыв... Мы всё переиграем! Быстро!

Седой посмотрел на «хозяина» с легким презрением, но приказ принял. Для него человеческая жизнь всегда была лишь ресурсом, таким же, как кубометр бетона. Если ресурс стал дефектным — его списывают.

— Выполняй, — коротко бросил Седой своим бойцам.

Охрана «Магистрали» действовала с механической четкостью. Не раздумывая ни секунды, бойцы в черных бушлатах вскинули укороченные автоматы. Спектр их задач сменился мгновенно: из парадного конвоя они превратились в расстрельную команду. Грохот очередей разорвал морозную тишину, заставляя журналистов наверху броситься врассыпную.

Бойцы начали спускаться по уцелевшим пожарным лестницам и техническим трапам к основанию береговых опор. Там, внизу, из перекошенных бытовок и временного лазарета, шатаясь, выбегали люди. Раненые, оглушенные взрывом, напуганные до смерти рабочие в грязных оранжевых жилетах. Они тянули руки к спасителям, они кричали о помощи, не понимая, почему на них смотрят через прицельные планки.

Сухой, захлебывающийся треск автоматов заглушил стоны умирающего металла. Люди падали в снег, окрашивая его в пронзительно-алый цвет. Те, кто пытался укрыться в лазарете, оказались в ловушке — бойцы просто закидывали дверные проемы гранатами, превращая временное убежище в братскую могилу. Седой лично шел по настилу, контролируя «зачистку».

Стас, всё это время метавшийся по краю обрыва как заведенный, бросился наперерез Седому. Его лицо было мокрым от слез и пота, очки перекосились.

— Семен Алексеевич! Семен! Постойте! — он задыхался, хватая ртом ледяной воздух. — Я помогу! Я всё сделаю! Я составлю новый отчет, я напишу, что это была диверсия, что Карпов заложил взрывчатку! Я подтвержу любую вашу версию, я эксперт, мне поверят! Только... только не стреляйте! Умоляю!

Седой остановился. Он посмотрел на Стаса сверху вниз, как на назойливое, жужжащее насекомое, которое по ошибке залетело в морозильную камеру.

— Знаешь, Стас, в чем твоя проблема? — тихо произнес Седой, и его слова были отчетливо слышны даже сквозь стрельбу внизу. — Как инженер ты никакой. Пустое место. Ты даже украсть грамотно не смог — Карпов вон всё на цифрах доказал, а ты только подписи ставил, не глядя. До него ты не дотягиваешь. И сейчас ты — самый лишний свидетель из всех возможных. А «Магистраль», видишь ли, не любит лишних деталей. Особенно таких суетливых.

Стас замер. В его глазах отразилось осознание того, что лояльность, купленная страхом, не имеет срока годности. Она одноразовая.

Седой едва заметно, почти лениво, кивнул одному из своих бойцов, стоявшему за спиной инженера. Стас успел только дернуться, чтобы развернуться и бежать прочь от этого ледяного взгляда, когда пуля калибра 5.45 вошла ему точно между лопаток.

Удар был такой силы, что Стаса подбросило. Он упал лицом в грязный, перемешанный с мазутом снег, прямо на сорванное ветром знамя «Магистрали». Синий шелк мгновенно пропитался тяжелой, густой кровью. Его смерть стала последней, самой жирной точкой в акте приемки-сдачи объекта, который он когда-то подписал, надеясь на безбедную жизнь.

Виктор Николаевич, глядя на это, лишь облизнул пересохшие губы.

— Быстрее, — пробормотал он. — Нужно кончать с этим. Пока вертолеты не прилетели.
Но в этот момент над горизонтом, со стороны Енисейска, послышался другой звук. Тяжелый, басовитый рокот нескольких двигателей.

— Поздно, — прошептал Седой, вскидывая голову к небу.

Из-за пелены метели, стремительно снижаясь, выходили два вертолета. Они шли веером, как хищные птицы, и на их бортах уже можно было различить эмблемы, которые не сулили Виктору Николаевичу ничего, кроме эшафота.

Кровавая зачистка на земле еще продолжалась, но время «Магистрали» истекло. Резонанс, запущенный в маленьком блокноте Андрея Карпова, наконец-то достиг ушей тех, кто был готов стрелять в ответ.