Заграничная сказка

«Когда же я вырвусь из этого плена беспробудного пьянства и грязи?!» — Таня с ненавистью пнула пустую бутылку из-под водки, что валялась на полу, и с нарочитым грохотом поставила сумку с продуктами на кухонный стол. В раковине гора немытой посуды, в квартире накурено, а в холодильнике пусто. «Опять на ужин макароны, — подумала девушка, распаковывая хозяйственную сумку и наливая воду в кастрюлю, — а на завтрак опостылевшая овсяная каша на воде. Надоело до тошноты».

Гадюшник на кухне Татка наблюдала каждый день, возвращаясь с работы, из такой же опостылевшей, как эта прокуренная квартира, библиотеки.

В маленькой хрущёвке они ютились вчетвером: мама, работавшая нянечкой в детском саду, тихая, забитая женщина, ни в чём не перечившая мужу-алкоголику, спившийся брат и она, уже почти перестарок, девица 27 лет от роду. Разъехаться или поменять квартиру ни у кого не было ни воли, ни времени, ни, самое главное, денег.

«Бежать, бежать отсюда как можно быстрее хоть на край света», — с такими мыслями Татьяна засыпала каждый вечер. Но утром, глядя на сжавшуюся, словно в ожидании удара, мать, молча давилась овсянкой и откладывала тягостный разговор на потом. Брат перебивался случайными заработками, которые тут же пропивал, отец, в прошлом отличный токарь, теперь превратился в мужскую особь периода полураспада. От злобы и ненависти на самого себя за неудавшуюся жизнь он регулярно поколачивал мать и грозился «всех выселить, потому что эта квартира дана ему как передовику производства». Передовик производства умалчивал, что с треском был уволен с родного завода за постоянное пьянство. Работать грузчиком или дворником было ниже его достоинства, а сидеть на шее у двух беззащитных женщин — в самый раз.

В тиши библиотечных полок Татка листала глянцевые журналы и мечтала лишь об одном — бежать из дома. Она поставила перед собой одну-единственную цель — выйти замуж за иностранца и покинуть эту неприветливую страну. Страну, где даже человек с высшим образованием, прекрасно разбирающийся в театре и искусстве, вынужден прозябать на нищенскую зарплату, на которую за границей бомж не протянул бы и неделю. Эта заработная плата унижала её человеческое достоинство. Проштудировав все имеющиеся в библиотеке журналы, девушка наладила переписку со всевозможными обществами и клубами любителей комнатных цветов, кошек и собак, фанатов йоги и почитателей тибетского молочного гриба и индийского риса. Переписка давала призрачную надежду получить хоть какую-то возможность познакомиться с кем-нибудь. Переписка удалась, но получить приглашение в гости за границу Татьяна так и не дождалась. Тогда, запрятав свои убеждения и принципы подальше, она разместила свои данные и фотографии, тщательно отретушированные и многократно приукрашенные, на сайте знакомств в Интернете.

Первым пришёл ответ из Англии. От простого лондонского рабочего судостроительного завода. Простой лондонский докер, уже не совсем молодой, имел собственный двухэтажный дом с участком и мечтал о русской жене. В письме он честно, без утайки, раскрыл свои намерения. Простой лондонский рабочий посчитал, во сколько ему обходится содержание горничной, кухарки, садовника и прачки, и пришёл к выводу, что гораздо дешевле и экономически выгоднее жениться на русской девушке, которая всё будет делать бесплатно, тем самым сберегая его деньги. Он всегда мечтал купить домик в Испании на берегу моря и отдыхать там от тоскливых лондонских дождей и смога.

На днях ему пришлось заплатить штраф так называемому старшему по улице за то, что его газон был подстрижен чуть выше положенного и портил общий вид улицы. С этим в Лондоне было строго. А всё потому, что садовник, недовольный маленькой зарплатой, нашёл более щедрых хозяев и уволился. Самому следить за лужайкой возле дома не хватало времени. У его приятеля в Австрии все более-менее богатые люди за определённую сумму нанимали перед Рождеством чистильщиков окон, которые натирали до блеска стекла, за небольшой гонорар могли почистить столовое серебро и люстры. Только нищие, такие, как выходцы из России, выполняли всю домашнюю работу сами, им не привыкать.

Чарльз знал, что русские женщины славятся как отличные хозяйки, которые всё и всегда успевают. Как это у них получается, знают только они. В свои 37 лет он понимал, что именно такой выигрышный во всех отношениях вариант спасёт его, иначе могут вынудить продать дом и переехать в другое место. Терять родовое гнездо уж очень не хотелось.

Откровенные меркантильные замыслы лондонского докера ничуть не смутили Таню. Разве не она таскается с тяжёлыми сумками по магазинам, закупая продукты? Разве не она убирает квартиру, стирает и моет, ишачит на огороде с ранней весны до поздней осени, пока руки от лопаты и тяпки не загрубеют как у заправского сельского мужика? Какая разница, где тянуть всю эту домашнюю работу — на своих пьяниц или на себя и любимого мужа?! Тут она споткнулась в своих благодушных мыслях насчёт любимого мужа. Чарльз был далеко не красавец, но ведь и она не топ-модель, чтобы нос воротить, да и годы подпирают. Единственное, что её насторожило в письме, — условие, которое Чарльз сразу оговорил как непререкаемое: никаких детей у них не будет.

Таню уязвило столь бесчеловечное для каждой женщины условие, к нему она прибавила обиду за то, что её рассматривают лишь как ломовую лошадь, которая будет батрачить на мужа от зари до зари, и ответила гордым отказом. Хотя в душе надеялась, что простой лондонский рабочий смягчится и переменит своё решение.

Шли недели, складываясь в бесконечные месяцы томительного ожидания. Прошло два года. Когда Татьяне исполнилось 29, она сдалась и, распрощавшись с обидами и предубеждениями, сама написала письмо Чарльзу, правда, уже ни на что не рассчитывая. Как же она обрадовалась, получив весточку из Англии!

Простой лондонский рабочий не упрекал несговорчивую русскую барышню за первоначальный отказ и столь долгое молчание. Как истинный англичанин, просчитав убытки, которые он понёс за это время, он и сам обрадовался письму из России. Маму к тому времени Таня похоронила, а класть на заклание свою молодую жизнь ради брата и отца она не собиралась. В тот же день она ответила, что согласна на любые условия и, если Чарльз не против, с радостью станет хозяйкой его дома.

…Первые месяцы Татка сходила с ума. Нет, языкового барьера не было — английским она неплохо овладела, когда готовилась поступать на переводчика после школы. Теперь эти знания здорово пригодились. Хотя соседи по улице снисходительно улыбались, слушая её английский с ярко выраженным южноуральским акцентом, но понимали. Сложность была в другом.

Хозяйство оказалось гораздо больше, чем она представляла себе, сидя в своей провинциальной тьмутаракани. А жуткая экономия, что на родине называлась не иначе как скопидомство и жмотство, буквально на всём, выводила из себя. Опостылевшую ещё дома овсянку-размазню так и хотелось размазать по холёным щекам Чарльза. Её мутило, когда она смотрела, как он ест и тщательно собирает крошки со скатерти. Общения с кем-либо, кроме мужа, она была лишена. С тоской вспоминала посиделки и девичники с подружками. Нет, домой к себе, в гадюшник, она никого не приглашала и на родине, но на работе, в библиотеке, со школьными подружками и коллегами они частенько устраивали чаепития.

В Лондоне приходить в дом просто так, без приглашения, было не принято. Однажды к ней в гости без предварительного предупреждения, а просто по звонку приехала одноклассница, которая была в Англии на семинаре. Изрядно потратившись на дорогие пирожные (у русских в гости без гостинца не принято ходить), уставшая и голодная после лекций, она разыскала Татьяну. Но та даже не предложила чаю незваной гостье, заботливо спрятав в холодильник принесённые пирожные. «Ну и пусть осуждает меня за скупость и негостеприимство, — думала Таня, уплетая после ухода гостьи за обе щеки пирожные, — зато Чарльз будет доволен».

По приезде в Лондон она рвалась в оперный театр Ковент-Гарден. Заядлая театралка, Татьяна всегда мечтала побывать в этом святом для любителей высокого искусства месте. Чарльз отпустил один раз на премьеру, но сразу предупредил, что походы в оперу — весьма дорогое удовольствие и их семье не по карману. «Лучше домом занимайся, — бросил он жене и, заметив слёзы на её глазах, поморщился, — ведь мы же договаривались…»

Снова солёные слёзы орошали подушку Тани, как когда-то в России. Только тогда она засыпала с мыслями о загранице, теперь же в мечтах уносилась обратно на пыльные улицы родного города. Но, вспомнив грязную, заплёванную кухню и красные от выпитого спиртного лица отца и брата, рассказывающих сальные анекдоты, она вытирала слёзы и успокаивала себя, что утром всё образуется и скоро всё переменится, надо просто потерпеть. Однако настроение и поведение Чарльза не менялись.

Зато постепенно изменилась сама Татьяна. Она стала настоящей рачительной англичанкой и уже с какой-то любовью и даже трепетом натирала фамильное столовое серебро и чайный сервиз, доставшиеся мужу от прабабки. Её уже не бесило, что здесь не принято покупать бездумно всё, что хочется, без веских на то оснований. Вот достался сервиз мужу, и твоя задача как жены — следить за его чистотой и хорошим состоянием, дабы он оставался в неизменном виде ещё лет сто или двести. Она уже не удивлялась, глядя, как соседки заботливо доставали с чердаков колыбельки для своих внуков, в которых они сами когда-то сосали пустышку.

Татка привыкла заниматься садом и землёй, что так ненавидела у себя на шести сотках, где без воды и своевременной прополки и рыхления растения засыхали за одну ночь. Она научилась рационально распределять своё время и неукоснительно следовала графику, составленному собственноручно. Теперь она успевала всё делать вовремя, и дом с лужайкой уже не казались столь огромными, как раньше. Один день в неделю она занималась газоном и разведёнными по желанию Чарльза розами, в другой день — уборкой дома и чисткой фамильного серебра, третий — стиркой и глажкой. Она даже стала находить в этом свою прелесть и положительные моменты. Всё было заранее запланировано и продумано до мелочей.

За хорошее поведение и соблюдение всех договорённостей, именно так обставил свою речь Чарльз на её 45-летии, он подарил жене, сэкономившей ему за эти годы целое состояние, маленький домик в Испании. Таня давно переболела театром и оперой, перестала следить за новинками выставок и музейных экспозиций, решив, что домашними хлопотами жить проще. Теперь её мысли сконцентрировались на обустройстве своего собственного дома, выстраданного упорством и трудом.

Два раза в год она уезжает из Лондона подышать морским воздухом и хлебнуть хоть немного свободы, предаться мечтам о детях, которых она не могла иметь уже никогда. Теперь она наслаждалась плодами своего долготерпения и покорности. «Жаль, мама не дожила до моего счастья и не порадуется за меня», — иногда мелькала в голове мысль о чём-то уже таком далёком и полузабытом.

Она всё реже получала письма из России от своих одноклассниц и однокурсниц, с кем делила когда-то беззаботные студенческие годы. Зависть к их карьерному росту и успехам на работе, семейному счастью с детьми и внуками старательно прятала в глубине сердца. На письмо, которое соседи прислали после смерти отца и брата, где напомнили, что она — единственная наследница их двухкомнатной хрущёвки, не ответила. Денег на похороны родных мужчин тоже не выслала. Чарльз не разрешил. Соседи похоронили их за свой счёт, сэкономив на памятнике и ограничившись деревянным православным крестом.

Май 2009 г.