Сегодня мимо

Дрова в очаге прогорели до серого пепла, но вставать и подбрасывать новые не хотелось. В этой хижине, приткнувшейся к самому выступу скалы, тепло всегда было гостем случайным и недолгим. Снаружи бесновался ветер — не просто поток воздуха, а ледяное крошево, которое выедало глаза и забивалось под кожу.
Говорят, в такую погоду лучше вообще не смотреть в окно. Но старик, сидевший у стола, все равно косился на узкую щель между досками. Там, за пределом человеческого жилья, начиналось другое царство. Там не было ни троп, ни названий, только белое безмолвие и свист, в котором иногда слышалось ржание коня.
— Ты слышишь? — спросил парень, сидевший напротив. Он был здесь проездом, застрял из-за бурана и теперь нервно тер покрасневшие ладони.
— Это ветер, — коротко ответил старик. — Ветер и камни.
Но он лгал. Он знал, что сейчас по самому гребню, где даже горные козлы боятся ступить, идет Всадник. У него нет лица, которое можно запомнить, и имени, которое можно произнести, не остудив сердца. Его плащ — это туман, сползающий в долины, а его взгляд — блеск вечного льда на вершинах.
Всадник никогда не заходит в дома. Ему не нужно золото, не нужно вино. Он берет только то, что принадлежит ему по праву — тишину и тех, кто слишком долго смотрел на горы.
— Говорят, если он позовет, ты не сможешь не пойти, — прошептал парень, прислушиваясь к очередному удару ветра в дверь.
— Он не зовет голосом, — старик наконец встал и поворошил угли. — Он просто проходит мимо, и ты вдруг понимаешь, что всё здесь — эти стены, этот хлеб, этот дым — стало каким-то мелким. Будто ты всю жизнь жил в коробке, а тут тебе показали небо. Только небо это холодное.
Свист снаружи внезапно стих. Наступила та пугающая, звенящая тишина, которая бывает только на большой высоте перед тем, как рухнет лавина. Старик замер. Он почувствовал, как по полу потянуло сквозняком, хотя дверь была заперта на засов.
Где-то там, за тонкой преградой из камня и дерева, по невидимой дороге проплыла тень. Ни стука копыт, ни скрипа снега. Только ощущение безграничного, чистого одиночества, от которого кружится голова.
Всадник уходил выше, туда, где воздух становится слишком прозрачным для легких. Он не оглядывался. Зачем оглядываться тому, чья дорога не имеет конца?
— Ушел? — парень выдохнул, плечи его опали.
— Ушел, — кивнул старик. — Сегодня мимо.
Он посмотрел на свои руки — сухие, как ветки старого можжевельника. Когда-то давно он тоже хотел выйти за ту дверь, бросить всё и пойти по следу, который не оставляет отпечатков на снегу. Но он побоялся холода. И теперь, доживая свой век, он не знал — то ли он спасся тогда, то ли совершил самую большую ошибку в жизни.
Старик бросил в костер последнюю охапку хвороста. Пламя лениво лизнуло дерево, но в комнате все равно пахло не домом, а далеким, недосягаемым льдом.