Тик-Так. Бам!

Если вам на самом деле хочется об этом прочитать, то Маргарет Уоллес было пятьдесят восемь, и она терпеть не могла самолеты. Не то чтобы она их боялась до икоты — она просто им не доверяла. Ей казалось, что в самой идее того, что тонны алюминия парят в воздухе, есть что-то жутко фальшивое. В этом нет ничего естественного. Как будто вы пытаетесь обмануть самого Господа Бога, притворившись тяжелой стальной птицей.

Но у Тимми был день рождения, понимаете? Семь лет. Сегодня. Это такой возраст, когда ты еще не стал законченным кретином и по-настоящему радуешься вещам. Тимми был ее единственным внуком, и, если честно, единственным человеком во всей этой чертовой калифорнийской родне, который был ей искренне рад. Он жил в пригороде Лос-Анджелеса, Пасадене, в одном из тех мест, где все газоны выглядят так, будто их стригут маникюрными ножницами, а соседи улыбаются вам так широко, что хочется проверить, не приклеены ли у них зубы.

Маргарет тридцать лет проработала учителем английского в средней школе в Бостоне. Если вы когда-нибудь пытались вдолбить восьмиклассникам разницу между «который» и «чей», вы понимаете, о чем я. Это выматывает. К концу семестра вы начинаете ненавидеть всё на свете, особенно эти их дурацкие сочинения про то, как они провели лето. Но Тимми… Тимми присылал ей письма, написанные от руки, с ужасными кляксами и рассказами про жуков. Это было по-настоящему.

Она хотела поехать на поезде. Она обожала «Лейк Шор Лимитед». Можно сидеть в вагоне-ресторане, смотреть на настоящую землю, пить паршивый чай из бумажного стаканчика и чувствовать себя человеком. Но школа в этом году началась как-то по-идиотски рано, и завуч — редкостный тип, из тех, кто носит галстуки с уточками и считает это верхом остроумия, — не давал ей отгул больше чем на два дня. «Маргарет, дорогая, — сказал он этим своим масляным голосом, — дети не могут ждать». Как будто мир рухнет, если они лишний день не помучают Шекспира.

В общем, времени на поезд не было. Три дня в пути против шести часов в воздухе. Это была математика для взрослых, а Маргарет всегда ее ненавидела. Пришлось брать билет на этот чертов рейс 11.

Она встала в четыре утра. В четыре утра мир выглядит особенно тоскливо, как будто его забыли раскрасить. Она упаковала ту самую машинку — ярко-красный «Мустанг» на радиоуправлении. Она выбирала его три часа в магазине игрушек, игнорируя продавца, который пытался всучить ей какую-то электронную дрянь с кучей кнопок. Тимми хотел именно «Мустанг». Чтобы он ревел, когда нажимаешь на газ, и чтобы колеса были из настоящей резины.

Когда она заталкивала коробку в чемодан, обкладывая ее своими лучшими шерстяными свитерами (в Калифорнии они ей не понадобятся, но это же Маргарет, она всегда ждала подвоха от погоды), она чувствовала себя почти преступницей. Ей казалось, что сдавать такую замечательную вещь в багаж — это как отдавать щенка в приют. Но правила были дебильные, коробка не лезла на полку.

— Ничего, Тимми, — прошептала она, застегивая замок чемодана. — Бабушка скоро будет. Мы ее запустим прямо на этом их идеальном газоне. Пусть соседи подавятся своими газонокосилками.

Она вызвала такси до Логана. Водитель был из тех парней, которые считают своим долгом рассказывать вам всю свою жизнь, пока вы пытаетесь не заснуть. Маргарет кивала в нужных местах, но думала только об одном: лишь бы этот кусок алюминия не развалился прямо над Канзасом. Если бы она только знала, что Канзас тут вообще ни при чем.

Терминал в аэропорту Логан в это время суток — это была тоска зеленая, самое депрессивное место на свете. Все эти люди в костюмах, которые бегут со своими портфелями так, будто от их копеечных сделок зависит судьба человечества. Это просто убивает. У них у всех были такие серые, сонные лица, как будто их только что вытащили из морозилки и заставили изображать бурную деятельность. И этот запах — смесь дешевого аэропортовского кофе, который на вкус как жженая резина, и какой-то хлорки.

Маргарет стояла в очереди на досмотр и чувствовала себя последней дурой. Она тридцать лет объясняла детям, что правила существуют не просто так, что в мире должен быть какой-то порядок. Но этот их «контроль»… это было сплошное надувательство. Липа высшей пробы.

Перед ней стоял какой-то тип в кожаной куртке  и копался в своих карманах целую вечность. Он вытаскивал ключи, мелочь, какие-то чеки — целую гору мусора, и вид у него был такой, будто он совершает великое открытие. А служащий на досмотре — господи, на него было больно смотреть. Парень лет двадцати, в этой идиотской синей форме, которая на нем висела, как на вешалке. У него был такой взгляд, будто он заснул стоя еще в середине восьмидесятых и с тех пор ему снится один и тот же сон про очередь в Макдоналдс. Он даже не смотрел на людей. Он смотрел куда-то сквозь них, в какую-то свою внутреннюю пустоту.

— Сумку на ленту, мисс, — промямлил он. У него был такой голос, будто ему лень даже рот открывать.

Маргарет положила свой чемодан. Внутри, прямо под ее лучшим кашемировым свитером, лежала эта коробка. Обычная, если вдуматься, вещь — кусок пластика на батарейках. Но это был ярко-красный «Мустанг». Маргарет знала, что у него внутри настоящие крошечные амортизаторы и резиновые шины — не этот дешевый твердый пластик, от которого пальцам больно, а мягкая, настоящая резина. Она сама их потрогала в магазине, когда продавец отвернулся. Тимми бы точно это оценил. Ему сегодня семь, и в семь лет ты еще понимаешь толк в хорошей резине.

Чемодан проехал через этот их рентген-аппарат, и Маргарет замерла. Ей казалось, что сейчас всё зазвенит, прибегут люди с рациями, начнут задавать вопросы про провода и пульт управления. Но этот сонный парень у монитора даже бровью не повел. Он, наверное, в этот момент думал о своей подружке или о том, какой сэндвич съест на ланч. Он пропустил ее «Мустанг», даже не взглянув на экран. Это было чертовски странно. Вы могли бы пронести туда хоть рыцарские доспехи, хоть пулемет, и этот кретин только бы зевнул.

— Проходите, — сказал он, даже не глядя на нее.

Маргарет забрала чемодан. Ей вдруг стало ужасно грустно. Не потому, что ее не обыскали — она-то знала, что она всего лишь старая учительница с подарком для внука. А потому, что вся эта их безопасность была такой же фальшивой, как улыбки стюардесс. Все просто притворялись, что что-то делают. И от этого чувства, что мир держится на честном слове каких-то сонных подростков, ей захотелось поскорее оказаться в Пасадене. Она поправила сумку на плече и пошла к гейту, стараясь не смотреть на этих серых людей, которые продолжали бежать в никуда.

И тут она увидела этих парней.

Их было пятеро. Они стояли группкой у стойки регистрации, но не как туристы, сбившиеся в кучу от страха опоздать, и не как бизнесмены, проверяющие часы. Они стояли так, словно ждали сигнала к началу спектакля. Знаете, бывают люди, которые слишком стараются выглядеть так, будто они просто гуляют. Их позы были неестественно расслабленными, руки свободно висели вдоль тела, но пальцы слегка подергивались, будто отсчитывали ритм марша.

Они были арабами — или кем-то в этом роде, Маргарет не очень разбиралась в этнографии Ближнего Востока, и ей стало тошно от собственной мысли. Она чувствовала себя паршиво, почти физически грязной, от того, что вообще об этом подумала. Тридцать лет она учила детей толерантности, читала им «Убить пересмешника» и объясняла, что предрассудки — это ржавчина души. Она всегда считала себя приличным человеком, из тех, кто не судит по обложке. Но интуиция, этот древний, животный механизм, который спасал наших предков от тигров в высокой траве, вдруг завыл у неё внутри.

От них исходил какой-то холод. Не тот приятный сквозняк от кондиционера, а такой, знаете, металлический, стерильный холод, как от хирургических инструментов перед операцией. Один из них, самый высокий, с густыми бровями, смотрел прямо перед собой, сквозь толпу, сквозь стены терминала. В его глазах не было ничего: ни злобы, ни страха, ни даже скуки. Там была жуткая, остекленелая сосредоточенность. Пустота вакуума.

Маргарет поймала себя на мысли: «Господи, почему их не проверят? У них же в карманах наверняка куча всего, кроме жвачки». Она оглянулась на того сонного охранника, который всё еще зевал, протирая глаза. Он даже не поднял головы, когда один из этих мужчин прошел мимо рамки металлоискателя, лишь слегка кивнув. Никакого писка. Никакой дополнительной проверки.

Это не была ненависть, нет. Маргарет не ненавидела их. Это было странное, липкое чувство диссонанса, будто ты в театре и видишь, что у актеров за кулисами настоящие ножи вместо деревянных реквизитов, а зрители в зале этого не знают и продолжают аплодировать. Ей захотелось крикнуть: «Эй! Посмотрите на них! Разве вы не видите, что они не настоящие?» Но голос застрял в горле, сухой и колючий.

Она прошла контроль, забрала свой чемодан — тот самый, с красным «Мустангом», спрятанным под кашемиром, — и пошла к гейту, стараясь не оборачиваться. Но спиной она чувствовала их взгляды. Или ей это только казалось?

В самолете было тихо. Слишком тихо для утра вторника. Это был тот самый «Боинг-767», рейс 11. Маргарет нашла свое место у окна, 24B. Кресло было узким, ткань жесткой, пахнущей промышленным очистителем. Она пристегнула ремень, поправила юбку и попыталась думать о чем-нибудь приятном. О Тимми. О том, как он будет носиться с этой машинкой по их стерильному, вылизанному пригороду. Как мистер Хендерсон выйдет на крыльцо с газетой и нахмурится, а Тимми рассмеется этим своим звонким, чистым смехом, который звучал как колокольчик.

Полет начался до того буднично, что даже тошно. Двигатели загудели, привычно вибрируя всем телом самолета. Стюардессы, две молодые девушки с идеальными улыбками и идеально уложенными волосами, пошли по проходу.
— Кофе, чай или сок? — спросила одна из них, нависая над Маргарет.
— Черный кофе, пожалуйста, — ответила Маргарет. Голос её дрогнул.
Стюардесса улыбнулась. Эта улыбка не достигала глаз. Глаза оставались стеклянными, профессиональными. «До чего же это фальшиво, — подумала Маргарет, принимая бумажный стаканчик. — Мы все здесь притворяемся, что летим в отпуск, а не в неизвестность».

Кофе был горячим и горьким. Маргарет сделала глоток и посмотрела в иллюминатор. Земля медленно уплывала вниз, превращаясь в лоскутное одеяло из зеленых полей и серых дорог. Солнце слепило глаза. Было чертовски красивое утро. Типичное американское утро.

А потом все пошло к черту.

Сначала послышался шум. Не громкий, не взрыв. Просто резкий, короткий звук впереди, в первом классе. Как будто кто-то сильно хлопнул дверцей шкафа или уронил металлический поднос. Маргарет вздрогнула, пролив немного кофе на манжету.
— Извините, — пробормотала она сама себе, вытирая пятно салфеткой.

Но затем началось движение. Хаотичное, быстрое, пугающее.
Маргарет привстала, насколько позволял ремень, и выглянула в проход. Она увидела, как один из тех парней — тот самый, с пустыми глазами, которого она заметила в аэропорту, — быстро шел по проходу. Он не бежал. Он шел уверенной, широкой походкой хозяина положения. В его руке блестело что-то маленькое и острое.

Маргарет присмотрелась. Это был не пистолет. Не граната. Это был канцелярский нож. Обычный, дешевый нож для резки картона, с выдвижным лезвием. Такие продаются в любой лавке за пару центов. Лезвие было выдвинуто полностью, длинное и хищное.

Ей захотелось рассмеяться. Истерически, нервно рассмеяться. *Это шутка?* — пронеслось в голове. *Какой-то дурацкий розыгрыш? Скрытая камера?* Это было так нелепо, так несоответствующее масштабу её страхов, что мозг отказывался верить. Но горло перехватило спазмом, и смеяться не получилось.

Они не кричали. В этом-то и был весь ужас. Никаких «Аллах Акбар», никаких требований сесть на пол. Они действовали методично, холодно, как мясники на скотобойне или рабочие на конвейере по разборке автомобилей. Один держал нож, другой толкал пассажиров в кресла, третий контролировал вход в кабину пилотов.

Люди вокруг начали понимать. Сначала это было недоумение. Потом — шок. И наконец, осознание. Этот звук... звук осознания смерти... он самый паршивый в мире. Это не крик. Крик бывает позже. Сначала наступает тишина, наполненная тяжелым, хриплым дыханием сотен людей, которые вдруг поняли, что воздух в салоне стал конечным ресурсом.

Женщина через два кресла от Маргарет, молодая девушка в джинсовой куртке, начала тихо, монотонно всхлипывать. Звук был похож на то, как течет вода из плохо закрытого крана. Кап-кап-кап. Маргарет хотела протянуть руку, утешить её, сказать: «Все будет хорошо», но слова казались свинцовыми и бесполезными.

Какой-то мужчина в дорогом костюме, с портфелем на коленях, попытался встать.
— Эй, послушайте, что происходит? — начал он, и голос его сорвался на фальцет.
На него тут же цыкнули. Один из террористов даже не ударил его. Он просто ткнул рукояткой ножа ему в грудь, коротко и жестоко, и указал на место. Мужчина сел обратно, выглядя совершенно раздавленным, словно из него вынули позвоночник. Его глаза встретились с глазами Маргарет на долю секунды. В них была мольба. И стыд.

Маргарет отвернулась. Она посмотрела в иллюминатор.
Самолет начал снижаться. Резко, ненатурально. Крылья накренились. Земля приближалась с пугающей скоростью. Нью-Йорк рос прямо на глазах. Башни-близнецы Всемирного торгового центра возникли из утренней дымки, две серебристые иглы, пронзающие небо. Они сияли на солнце, величественные и неуязвимые.

«Мы летим слишком низко», — подумала Маргарет. Мысль была абсурдной, детской. Разве так можно?

И тут её мысль метнулась вниз, в брюхо самолета. В багажное отделение.
Там, глубоко под ней, в абсолютной темноте, среди сотен чужих чемоданов, пахнущих старой кожей, дешевой парфюмерией и вонючим нейлоном спортивной сумки, лежала её коробка.

Ярко-красный «Мустанг».
Она представила его так ясно, будто видела своими глазами. Коробка стоит ровно, прижатая ремнями безопасности багажа. Внутри, в пенопласте, покоится игрушка. Резиновые колеса. Пластиковый корпус. Крошечная электронная плата. Подарок любви. Единственное настоящее вещь в этом полете лжи.

Самолет дернулся. Сильнее. Левое крыло опустилось еще ниже. Город заполнил всё окно. Окна офисов, крыши машин, люди на улицах — крошечные муравьи, которые сейчас даже не подозревают, что небо падает на них.

Когда самолет начал этот свой последний, безумный вираж, входя в пике, температура в багажном отсеке еще была нормальной. Холодной, кондиционированной. Но это длилось лишь секунду.

В момент удара мир перестал существовать в прежнем виде.
Звук был не таким, как в кино. В кино это громкий хлопок. В реальности это был рев, который разорвал барабанные перепонки раньше, чем мозг успел зарегистрировать боль. Ослепительно-белая вспышка поглотила всё. Свет, жар, давление.

Маргарет уже ничего не чувствовала. Её сознание погасло быстрее, чем нервный импульс успел бы дойти от кожи до мозга. Для неё трагедия закончилась мгновенно, милосердно.

Но там, внизу, в эпицентре адского пламени, история подарка продолжилась еще несколько мгновений.

Огонь, питаемый авиационным топливом, был голодным и всепоглощающим. Он добрался до багажного отсека, прожигая алюминий, как бумагу. Пламя лизнуло картонную коробку. Картон вспыхнул мгновенно, превратившись в черный пепел.

Красный пластик кузова «Мустанга» начал морщиться. Он не плавился сразу, он сначала деформировался, словно кожа старика, теряющего влагу. Пузыри вздувались на глянцевой поверхности, лопаются с тихим шипением, которое никто не услышал. Пластик стал мягким, податливым, потерял форму. Колеса, та самая «настоящая резина», которую Маргарет так тщательно выбирала, вспыхнули ярким, веселым оранжевым огоньком. Резина горела сладковато и едко. Это было единственное, что было веселым во всей этой истории — маленький, частный пожар игрушки, которая мечтала быть машиной.

Радиоуправляемая плата внутри, крошечное сердце игрушки, замкнула. Медные жилки, тоньше человеческого волоса, расплавились в одно мгновение, разорвав цепь. Микросхемы треснули. Батарейки вздулись и потекли кислотой, смешиваясь с расплавленным пластиком.

Всё, что должно было приносить радость маленькому мальчику в пригороде Лос-Анджелеса, всё, что было символом свободы, скорости и бабушкиной любви, превратилось в бесформенный, черный кусок гари. Нечто неузнаваемое. Нечто мертвое.

Это было ужасно грустно. Если честно, это было самое грустное, что только можно себе представить. Не потому что погибла игрушка. А потому что в этом хаосе огня и стали исчезла последняя связь между двумя мирами — миром той, кто любила, и миром того, кого любили. И от этой связи не осталось даже дыма, который мог бы долететь до Калифорнии.

***

Но история на этом не заканчивается. Потому что, видите ли, в этой чертовой вселенной есть странная, извращенная справедливость, которая работает через мелочи.

Пока Маргарет Уоллес летела навстречу своей судьбе, а её чемодан превращался в пепел где-то в недрах горящего фюзеляжа, в Пасадене, штат Калифорния, Тимми проснулся. Было семь утра. Солнце уже вовсю жарило сквозь жалюзи, превращая его комнату в парник. Тимми сел на кровати, потирая глаза, и посмотрел на календарь, который висел у двери. Семь лет.

Он не знал про самолет. Он не знал про Канзас, про Логан, про сонного охранника или про тех пятерых мужчин с ледяными глазами. Для него мир всё еще был целым. Он спустился вниз, где его мать, Сара — дочь Маргарет, женщина, которая слишком много курила и слишком мало звонила матери, — уже варила кофе.

— Он задерживается? — спросил Тимми, залезая на стул.
Сара вздрогнула. Она держала телефонную трубку так крепко, что костяшки пальцев побелели. На экране телевизора в гостиной, который был выключен, но чье черное стекло отражало её искаженное лицо, ничего не происходило. Но воздух в доме уже изменился. Он стал густым, как кисель.
— Да, милый, — сказала она, и голос её звучал так, будто кто-то другой говорил из её горла. — Бабушка... бабушка немного задерживается. Пробки. Или что-то в этом роде.

Она соврала. Она еще не знала правды. Новости начнутся только через час, когда первый репортер подойдет к дымящейся воронке на Манхэттене. Но Сара почувствовала это кожей. Материнский инстинкт, или, может быть, просто страх перед тишиной, которая наступила после того, как она в последний раз говорила с матерью.

Тимми пожал плечами. Его не волновали пробки. Его волновал «Мустанг». Он представлял, как бабушка выйдет из такси, вся такая важная, в своем шерстяном пальто, которое ей не нужно в этой жаре, и протянет ему коробку. Он уже придумал, где будет гонять машинку: по идеальному газону соседа мистера Хендерсона. Мистер Хендерсон всегда кричал, если мяч попадал на его траву. Тимми хотел, чтобы красный «Мустанг» проехал прямо посередине, оставляя следы шин на этих идеальных изумрудных стеблях.

День тянулся медленно, как тягучая карамель. Тимми играл в саду. Он нашел старую деревянную машинку, которую отец купил ему года два назад. Она была тяжелой, неуклюжей, с отваливающимися колесами. Тимми толкал её по дорожке, изображая звук мотора: «Р-р-р-р». Но это было не то. Это был звук разочарования.

А потом пришли люди в форме.

Они не стучали в дверь. Они просто стояли там, на пороге, словно статуи, высеченные из горя. Полицейские. Два мужчины и женщина. Их лица были такими же серыми, как лица людей в аэропорту Логана, только вместо сонливости в их глазах читалась та самая «металлическая сосредоточенность», которую Маргарет заметила у террористов. Только у полицейских она была направлена на сострадание, которое было хуже любой ненависти.

Сара открыла дверь. Она не заплакала сразу. Она просто посмотрела на них, и её лицо рассыпалось, как старый гипс. Она упала на колени прямо на пороге, на этот идеальный, подстриженный маникюрными ножницами газон.

Тимми стоял в глубине прихожей, держа в руках свою деревяшку. Он видел, как мать ломается. Он видел, как один из полицейских снимает шляпу. И в этот момент, странным, пугающим образом, он понял. Не детали, нет. Он не знал про огонь, про алюминий, про предательство небес. Но он понял, что красного «Мустанга» не будет. Что бабушки не будет. Что мир, который казался ему надежным, как резиновые колеса игрушки, вдруг оказался сделан из стекла.

Он опустил деревянную машинку. Она глухо стукнулась о пол.

***

Прошло три дня. Или три века. Время после таких вещей течет иначе.

В Пасадене был траур. Соседи приносили еду в контейнерах из фольги. Мистер Хендерсон даже не вышел ругаться, когда футбольный мяч Тимми перелетел через забор и помял его петунии. Он просто стоял у окна и смотрел в пустоту, держа в руке чашку остывшего чая.

Тимми сидел на крыльце. Ему разрешили не идти в школу. «Ему нужно время», — сказали врачи. Но времени не было. Было только настоящее, липкое и тяжелое.

К нему подошел курьер. Обычный парень в коричневой униформе, с планшетом в руке. Он выглядел неловко, словно вторгся на похороны.
— Посылка для семьи Уоллес, — сказал он тихо. — Из Бостона. Отправлено до... ну, вы понимаете.

Сара вышла на крыльцо. Её глаза были красными, опухшими, но сухими. Слезы кончились вчера. Она взяла небольшую картонную коробку. Она была легкой. Слишком легкой для того, что должно было быть внутри, если бы это был «Мустанг». Но Маргарет была женщиной аккуратной.

Сара села рядом с сыном. Руки её дрожали. Она разрезала скотч канцелярским ножом — тем самым, обычным, за пару центов, каким пользуются в офисах по всему миру. Тем самым, который стал оружием в небе над Нью-Йорком. Ирония была такой густой, что её можно было резать.

Внутри лежала не машинка.

Маргарет, в своей параноидальной заботе, решила, что одной игрушки мало. Или, возможно, она просто хотела написать то, что не могла сказать вслух, глядя в глаза дочери, с которой у неё всегда были сложные отношения. Она написала письмо. Длинное, исписанное её четким, учительским почерком, на листках в линейку, вырванных из блокнота.

И ещё там была фотография. Старая, черно-белая. Маргарет молодая, стоит у доски в бостонской школе, и рядом с ней — маленькая Сара, лет пяти, с бантами в волосах, смеющаяся так, будто никогда в жизни не узнает горя. На обороте фотографии Маргарет написала: *«Для Тимми. Чтобы он знал, что мы все когда-то были детьми, которые верили, что птицы могут летать, потому что им хочется, а не потому что их заставляют двигатели».*

Тимми взял письмо. Он не умел читать все слова, некоторые были слишком сложными, с длинными хвостами букв. Но он увидел слово «люблю». Оно было подчеркнуто дважды.

Он посмотрел на мать. Сара читала письмо, и по её щекам снова потекли слезы, но теперь они были другими. Не от ужаса, а от какой-то странной, щемящей благодарности.

— Она любила тебя, — прошептала Сара, комкая бумагу в кулаке, а потом осторожно разглаживая её обратно. — Она очень тебя любила, Тимми. Даже больше, чем свои правила.

Тимми кивнул. Он посмотрел на свой сад. Газон мистера Хендерсона всё еще был идеальным. Мир вокруг казался таким же фальшивым, каким его видела бабушка: пластиковые улыбки, накрашенные газоны, небо, которое притворяется бесконечным.

Но в руках у него было письмо. Настоящее. С настоящими чернилами, которые немного размазались от влаги в воздухе. И с фотографией, на которой жизнь еще не успела стать трагедией.

Он встал и пошел к краю газона. Деревянная машинка осталась лежать на крыльце. Она была сломана, бесполезна. Тимми пнул её ногой, и она отлетела в кусты.

Он не стал запускать воображаемый «Мустанг». Он просто лег на траву — на эту самую траву, которую стригли с такой маниакальной точностью, — и посмотрел вверх.

Небо было голубым. Чистым. Без единого облачка. Никаких следов. Никаких белых полос, перечеркивающих синеву. Просто пустота.

Тимми лежал и смотрел в эту пустоту, и впервые в свои семь лет он понял, что значит «доверять». Не самолету. Не правилам. А памяти. Той самой, что остается, когда железо плавится, а голоса замолкают.

Где-то далеко, в Бостоне, в пустой квартире учителя английского, на столе лежал открытый учебник Шекспира. На странице «Гамлета» была заложена закладка. Там, где принц говорит о том, что есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам.

Маргарет Уоллес была права насчет одного: мир фальшивый. Но любовь, даже упакованная в картонную коробку и отправленная в ад, оказывается единственной вещью, которая проходит сквозь любой досмотр.

Тимми закрыл глаза. Ему приснился красный цвет. Яркий, настоящий, не пластиковый. И звук мотора, который ревел не от страха, а от радости жизни.