14. Кабацкие разгулы Блока

Александр Блок начал употреблять алкоголь ещё в студенческие годы — во время обучения на юридическом факультете Петербургского университета.

Большинство знает его знаменитое стихотворение «Незнакомка».
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
(А.А. Блок, последнее четверостишье «Незнакомки»)

" пьян давно. Мне всё — равно…», «А ты, душа... душа глухая...Пьяным пьяна... пьяным пьяна...».

Поэт был один из немногих, кто так искренне отдавался совершенно противоположным страстям. Он воспевал Прекрасную Даму и при этом был ярым сторонником разгульного образа жизни и пьянства: «Я пригвожден к трактирной стойке..".

Часто пьяные загулы сопровождались выходками, шокирующими общественность, битьем посуды и угрозами.
«Мне жить нестерпимо трудно. Такое холодное одиночество - шляешься по кабакам и пьешь…» - писал известный поэт своей матери.

И, кстати, в состоянии опьянения Блок часто попадался на глаза знакомым. Например, Николай Корнеевич Чуковский (сын знаменитого писателя и критика Корнея Чуковского) писал о том, как впервые увидел Александра Блока. Это случилось осенью 1911 года – Николаю тогда было всего семь лет. Они выходили с отцом из «Пассажа» на Невский и встретили Блока на тротуаре. По словам Николая, он хорошо запомнил образ поэта – тот был высок, в шляпе, в мокром от дождя макинтоше и держался очень прямо.

«Он пошел направо, в сторону Адмиралтейства, а мы с папой налево. Когда мы остались одни, папа сказал мне: «Это поэт Блок. Он совершенно пьян».
Как вспоминает Николай Чуковский, после этого он видел Блока еще не раз. Но это был уже совершенно новый Блок.

«Мне казалось, что от того Блока, которого я видел в 1911 году, не осталось ни одной черты — до того он изменился. Он больше нисколько не был похож на сомовский портрет. Он весь обрюзг, лицо его стало желтым, широким, неподвижным» (Источник: «Литературные воспоминания. Я видел Блока»).
И это неудивительно, ведь алкоголь постепенно подрывал здоровье поэта. К тому же ситуацию усугублял периодический прием наркотиков, таких как морфий и кокаин.

Вспоминал его и русский поэт Георгий Владимирович Иванов, отмечая, что время от времени Блока тянуло на кабацкий разгул (именно подчеркнуто кабацкий). Холеный и барственный Александр Блок, по его словам, тянулся к самым грязным и прокуренным злачным местам. «Слон» на Разъезжей, «Яр» на Большом проспекте. После «Слона» или «Яра» – к цыганам… Чад, несвежие скатерти, бутылки, закуски… Кругом пьяницы, - вспоминал Г. Иванов.

Конечно, за всю жизнь Блок несколько раз пытался избавиться от своей зависимости, но все тщетно. Алкоголизм стал его верным товарищем до конца дней.

В окололитературной истории образ Блока остался олицетворением некоего русского Дон-Жуана, соблазнителя бесчисленного количества восторженных поклонниц его творчества. Хорошо знавший Блока писатель Георгий Чулков- его приятель и собутыльник вспоминал:
"У Блока было две жизни - бытовая, домашняя, тихая, и другая - безбытная, уличная, хмельная. В доме у Блока был порядок, размеренность и внешнее благополучие. Правда, благополучия подлинного и здесь не было, но он дорожил его видимостью. Под маскою корректности и педантизма таился страшный незнакомец - хаос". - Георгий Чулков. Годы странствий. Из книги воспоминаний. М.,
"Федерация", 1930, стр. 143.

Эта хмельная уличная жизнь поэта состояла из кутежей и встреч с публичными женщинами. Как известно, Блок рано начал пользоваться услугами проституток, удовлетворявших до поры до времени его потребности в физической близости с женщинами. В дневниках и письмах Блок неоднократно упоминал о пьянстве. Например, в 1904 году он признавался другу: «Так хочется закусить удила и пьянствовать». В 1908 году писал жене: «Пишу тебе совершенно больной и измученный пьянством».

Иногда алкоголь стал необходим поэту как средство, возбуждающее его воображение, дающее эмоциональный подъем, творческую энергию, снимавшее усталость и депрессию. Постепенно спиртное все больше подрывало здоровье поэта, принимая форму тяжелого запойного алкоголизма. Возможно, что это было не просто пристрастие знаменитого поэта, но существовала в нем и определенная идейная подоплёка. В его записной книжке упоминались «два мира: сон и опьянение», где дионисийское начало (связанное с алкоголем) противопоставлялось аполлоническому (светлому). После прочтения в 1906 году статьи Фридриха Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» он записал в дневнике, что «поэту надо было погрязнуть в разврате, чтобы потом снова переродиться».

Из дневника 1912 года: "Придется сегодня где-нибудь есть, что, увы, сопровождается у меня пьянством". Поэт предпочитал шампанское, мадеру, шабли и ликёр. А после кутежа он ехал к женщинам. Из дневника Блока 1911 года: "...шампанское, устрицы, вдохновения, скука; не жалуюсь, но и не доволен".

Из дневника Блока 1911 года: "Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино... Акробатка выходит, я умоляю ее ехать. Летим, ночь зияет. Я совершенно вне себя. Тот ли лихач — первый или уже второй,— не знаю, ни разу не видал лица, все голоса из ночи. Она закрывает рот рукой — всю ночь. Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то сила и тайна. Часы с нею — мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок. Она скрывается в переулке — известном и неизвестном, глухая ночь, я расплачиваюсь с лихачом".

Похожую историю, к слову, можно прочесть в очерке Максима Горького: "В ресторане "Пекарь" барышня с Невского рассказала мне:
— Это у вас книжечка того Блока, известного? Я его тоже знала, впрочем — только один раз. Как-то осенью, очень поздно и, знаете, слякоть, туман, уже на думских часах около полуночи, я страшно устала и собиралась идти домой,— вдруг, на углу Итальянской, меня пригласил прилично одетый, красивый такой, очень гордое лицо, я даже подумала: иностранец. Пошли пешком,— тут, недалеко, по Караванной, десять, комнаты для свиданий... Пришли, я попросила чаю; позвонил он, а слуга — не идет, тогда он сам пошел в коридор, а я так, знаете, устала, озябла и заснула, сидя на диване. Потом вдруг проснулась, вижу: он сидит напротив, держит голову в руках, облокотясь на стол, и смотрит на меня так строго-строго — ужасные глаза!.. "Ах, извините, говорю, я сейчас разденусь". А он улыбнулся вежливо и отвечает: "Не надо, не беспокойтесь". Пересел на диван ко мне, посадил меня на колени и говорит, гладя волосы: "Ну, подремлите еще!" И — представьте же себе! — я опять заснула, — скандал!.. Он так нежно покачивает меня, и так уютно с ним, открою глаза, улыбнусь, и он улыбнется. Кажется, я даже и совсем спала, когда он встряхнул меня осторожно и сказал: "Ну, прощайте, мне надо идти". И кладет на стол двадцать пять рублей. "Послушайте, говорю, как же это?" Конечно, очень сконфузилась, извиняюсь,— так смешно все это вышло, необыкновенно как-то. А он засмеялся тихонько, пожал мне руку и — даже поцеловал. Ушел, а когда я уходила, слуга говорит: "Знаешь, кто с тобой был? Блок, поэт — смотри!" И показал мне портрет в журнале,— вижу: верно, это он самый. "Боже мой, думаю, как глупо вышло!"

После одной такой ночи с проституткой Блок с нескрываемым удовлетворением отмечает: «Моя система – превращения плоских профессионалок на три часа в женщин страстных и нежных – опять торжествует…»
 
Блок несколько раз пытался лечиться, но тяга к спиртному останется до конца жизни. Только «сухой закон», введенный в России в годы Первой мировой войны, несколько уменьшил дозы алкоголя, употребляемого поэтом. Однако после революции, служа председателем Петроградского Союза писателей, Блок пристрастился к «балтийскому коктейлю» – смеси водки с кокаином, излюбленному напитку революционных матросов.

***
В дореволюционные годы поэт Александр Блок был кумиром петербургских гимназисток и эстетствующих дам. Он часто выступал с чтением своих стихов с эстрады, и эти выступления пользовались неизменным успехом.

О внешности Александра Блока современники оставили очень много воспоминаний.
Владимир Пяст писал, что Блок «благодаря прекрасной осанке и, может быть, каким-нибудь ещё неуловимым чертам, вроде вьющихся «по-эллински» волос, производил впечатление «юного бога Аполлона».
Алексей Толстой вспоминал, что у поэта «зеленовато-серые, ясные глаза, вьющиеся волосы. Его голова напоминала античное изваяние. Он был очень красив, несколько надменен, холоден».
Максимилиан Волошин восхищался: «Академически нарисованное, безукоризненное в пропорциях, с тонко очерченным лбом, с безукоризненными дугами бровей, с короткими вьющимися волосами, с влажным изгибом уст, оно напоминает строгую голову Праксителева Гермеса».

Но были в его жизни не только проститутки, иногда он влюблялся - сильно и страстно. После юношеской страсти к К.М.С. и возвышенной любви к Любови Менделеевой, в 1907 году приключилось его сильное увлечение актрисой Натальей Волоховой.