Мамины воспоминания

               
                ПОСВЯЩАЕТСЯ 81-й годовщине               
                ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ.
               
                МАМИНЫ ВОСПОМИНАНИЯ         
          Перед войной мой отец, Куксов Василий Иванович, был осужден за хулиганство.  Он работал  кладовщиком в колхозе в селе Подъяруги и пьяный шел домой. Местный милиционер его остановил.  Они повздорили и отец его ударил. Это случилось поздней осенью 1940 года. Он пробовал избежать этого. Хотел продать овец, чтобы «замять»  дело, но не получилось.
       Отца посадили, а мать осталась ходить беременной.
Отец отбывал срок в Щебекино. Сестра Шура, в начале лета 1941 года, поехала к нему, повезла передачу.
Он спрашивает:
-Нет ли у тебя кого еще?
-Есть у меня братик Коля. Родился он 1 июня 1941 года.
        А через неделю грянула Великая Отечественная война.
Война началась 22 июня, а его освободили в начале сентября. 12 сентября в Прохоровке ему вручили повестку  о мобилизации.
        Он приехал, я как сейчас помню, картошку чистила. Молодую. Он подошел к люльке. Там лежал Коля.
- Сын! Не в добрый час ты родился!
И потом очень плакал.
       Брата долго не называли по имени. Потом назвали Колей в честь памяти брата, который малолеткой умер в 1937 году. Говорят этого делать нельзя.
        Отец поехал в Прохоровку на формирование. Там отбирали крепких рослых мужчин, в основном молодых.  Отцу в то время был 41 год. Отобрали около 40 человек и объявили, что они будут направлены в Москву. 
        Но до Москвы он с отрядом не доехал. Перед отправкой отец напился пьяным, у него украли документы и сумку и он вернулся в военкомат. Ему там сильно пригрозили и сказали, если он не догонит часть, пусть пеняет на себя. Ему выдали документы и перед отъездом он пришел пешком из Прохоровки домой.
       Мы в тот день с сестрой Шурой возили ячмень с поля.
  Мать ему собрала паек в дорогу.
- Вась, смотри все остаются, может и ты останешься, не пойдешь на фронт.
Он сказал:
- Я погибну один, а если я останусь, то погибнем все.
          И он растворился в ночи. Люди думали, что наш  отец прячется и они боялись и остерегались нас, потому что думали, что он дома. Особенно это касалось Мишиных, наших соседей. Были они очень вредные и не предсказуемые. Постоянно устраивали конфликты или из-за межи, или из-за коров и гусей.  Были они подворья Абрамкины.  Они всегда душили нас. Но отца они боялись как огня.
        Вот он ушел в темноту, а мы все еще стояли и на этом будто вся жизнь закончилась.
       Но начиналась новая.
        Ни писем, ни телеграмм от отца, мы не получали долгое время.
        С октября 1941года  мы были в прифронтовой полосе.
        В распутицу у нас не пройти, не проехать. Одним словом-- бездорожье, никаких дорог. Немец стал в Прохоровке, а фронт дошел вплоть до Старого Оскола. Это от нас около 130 км.
        Немец окопался в Прохоровке  и там была первая линия обороны, а у нас  вторая линия обороны. И стояла у нас вторая линия обороны всю зиму и весну  1942 года.
        У нас в избе стояли разные чины, были какие-то заседания и был такой случай. 
Коля  заплакал, а тот командир, который вел совещание сказал:
- Застрелите его!
Мы, дети, как начали кричать. Благо мать была в хате. Мы вскочили и нас всех выгнали в коридор, а потом на улицу на мороз.  Мы пошли к соседям, потому что могли бы отсидеться в погребе, но у нас стоял особый отдел и погреб был полон арестованных. Погреб был у нас  на подворье,  под навесом, крытый соломой.
       Простояли наши до июня 1942 года. Не было никакого боя, но наши отступили.  Но и немцев тоже не было-- но мы были занятыми под немцами. И хозяйничали у нас полицаи из наших местных.
        Как-то приходит полицай Ламза, мамы двоюродный брат и говорит:
-Отдай Сыщику наган.
Мать сказала, что не знает где наган.
      Сыщик - это староста, который был единоличником, никогда в колхоз не вступал, но отцу он был дружок. У отца много было друзей.
      Мать и говорит, что у нее нет нагана. Уходя он сказал, чтобы мать  никому никогда наган не отдавала. А наган был заткнут под стреху.
Василий Иванович  Куксов был награжден именным оружием за боевые заслуги и службу пулеметчиком в Первой Конной армии в годы Гражданской войны.
        Прошло какое-то время. И вдруг пришли и мать арестовали. А мы остались восемь детей. Среди нас не было старшей сестры Татьяны, которая была с мужем Иваном в Прохоровке, где он служил в жандармерии.
        В этот период аресты проводили местные полицаи, т.к. немцев не было. Полицаями были наши односельчане, которые  не пошли на фронт. Остался в оккупации и Мика Хомов, который тоже стал полицаем, но он был наш человек. Он никого не трогал и даже помогал в некоторых случаях. Но за службу на немцев, после прихода наших, был осужден на 25 лет и погиб в тюрьме.
       В полицаях был  Иван  Гранкин, муж моей старшей сестры Тани и Михеич, муж моей тетки Мариши, маминой младшей сестры.
       Маму вскоре отпустили, потому что она стояла на своем и ничего не знала о нагане.
       Когда фронт в феврале 1943 года двинулся, из Прохоровки к нам пришли Таня и Иван Гранкины с маленьким Витей, который родился в августе 1941 года.
       Я пасла корову возле своего дома, а Володя Пахликов, что жил за яром, мой ровесник, кричит:
- Поля, Поля!  Вот иди ко мне.
 А он очень вредный был- постоянно мне вредил и дразнился.
 Я ему говорю:
-Да пошел ты.
- Да иди уж, иди.  Я тебе что-то хорошее покажу.
        Я подхожу и вижу от шляха идут Иван, Татьяна и маленький Витя. Они с Прохоровки шли пешком. Когда фронт остановился в Прохоровке, они временно там перебивались, страдали от холода,  от голода и потом пришли к нам. И у нас «ловить» нечего и есть нечего. Ивана сразу забрали в Красную армию. Служба на немцев ему сошла с рук.
      Забрали Ивана и Алешку Говорухина, нашего  соседа - они были с 1920 года.  Алешка жил, по нашему порядку на запад первая хата, с женой Катькой и сыном Мишкой, моим ровесником. Катька при немцах или при наших с кем-то переспала и родила девочку Верку. Алешка погиб на фронте, а Мишка потом уехал на восстановление  Донбасса. Туда же после войны уехали и Гранкины.
       Об отце ничего не было слышно. Пробыли мы в оккупации до февраля 1943 года и рано утром нас освободила Советская армия. 
      Когда наши пришли, был случай, что меня чуть не застрелили.
Я  лежала у бабушки Дони на печи, а тут залетают солдаты и стаскивают меня с печи за ноги и орут:
-Где отец?
Но, спасибо бабушке Доне, она подскочила и давай на них кричать:
- Ах ты, вражья сила! Ты знаешь, кто ее отец! Он такой  же солдат, как и ты! И где он - никому не известно! Но мы знаем, что он, как и ты,  воюет.
       А они искали односельчанина Логвинова, который был полицаем.
        Я пошла к матери и плакала, потому что очень испугалась.
        Михеича с Сыщиком-старостой, поймали где-то под Беленихиной. Они отступали с немцами, но их поймали. Михеича тут же отправили на фронт, но он сбежал. Потом его поймали, судили и дали 12 лет одиночки. А тетку Маришу выселили к немцам в Поволжье. Но это было потом.
        Мы были под немцами и иногда над нами пролетали наши самолеты с красными звездами. Староста Сыщик, зная что мы радуемся, видя наши звезды, собрал сходку.
- Если кто будет смотреть вверх на звездочки, то я всех постреляю или повешу, - заявил он на сходке.
Все боялись, что он  осуществит свои угрозы. Все были в страхе. Поэтому, не испытывая судьбу, от греха подальше, мама отдала отцов наган своему двоюродному брату Ламзе, но не Сыщику.  Ламза  прожил долгую жизнь, но никогда не говорил, куда дел пистолет. Говорили, будто он бросил  его в наш колодезь.      
        Наши пошли в наступление и  через село двинулись отступающие немецкие части. Была страшная холодина.   Водители  машин путались и заезжали не туда куда надо. Шли пешие, замерзали, падали и сдыхали, а перед этим  говорили: «Гитлер, капут!» или  «Совет победит!».  И вся эта масса отступающих была похожа на сброд, который шел куда попало и как попало.
      Нас освободили наши войска 5.02.43., когда появились первые части и солдаты в белых халатах.
        Пришли наши, в хате расположилось начальство, а у Федоры стоял дивизион пушек и там же командный пункт. Федора жила здесь у нас рядом по порядку. Ее муж Алешка и ее зять просидели 8 месяцев в подвале или где-то в яме. Прятались.
        А Пантюха, другой сосед,  воевал и еще не  закончилась война,  он слал из Германии  много тряпок, что даже мне кое-что давали поносить.
       В  хате Федоры  остановился штаб. И как-то в разговоре упомянули фамилию Куксовы. А один из военных, возьми да и скажи, что у нас командиром отряда был Куксов Василий Иванович. Он погиб вместе с отрядом, где стояли панфиловцы и видно отец был там и со всем отрядом погиб- ни один человек оттуда не вернулся. Ждите, мол, похоронку. Это все  поведали Федоре. Мать пошла в штаб и ей это все пересказали. Мать пришла в слезах и сказала, что отец погиб. Мы все в крик и слезы.
 Ждем похоронку.
        А по весне, где-то в марте или апреле 43 года, когда немцев погнали уже за Харьков, нам пришло письмо. Кто-то был в Прохоровке и  сказал, что на почте нас ждет письмо.
Получили письмо. Пишет медсестра из госпиталя, что ваш муж находится в госпитале в Москве, в крайне тяжелом состоянии,  перенес 7 операций. Писать не может, но он жив. И все. На этом все кончилось. Сколько он там пролежал, никто не знает.
        Пришел апрель.
       Сестер Шуру 1922 г.р. и  Нину 1925 г.р. забрали на окопы. Нина попала в Харьков, а Шура в Белгород. Уже восстанавливали города после Харьковской операции.
       Шла война. Мне еще не было 15 лет. Везде были беженцы и в нашей деревне тоже были харьковчанки, которые оставили в Харькове квартиры, добро и теперь возвращались домой.  Мать решила меня снарядить и отвезти вместе с женщинами передачу Нине. Собрала она, что Бог послал, и мы поехали. Ехали мы поездом и я впервые в своей жизни увидела железную дорогу. Долго или коротко   мы ехали, я не знаю. Налетели немецкие самолеты и начали  бомбить состав. Мы были где-то под Харьковом. Все выскочили из вагонов прочь в поле. Когда фашисты отбомбились, то пришел военный и собрал наши документы. У меня была справка из сельсовета. Мы опять сели в вагоны и кое-как доехали до Харькова.  Не судьба видно была мне погибать. На вокзале в Харькове с перрона без документов не выпускают. А у нас никаких документов.  Но женщины ехали с маленькими детьми. Стали просить:
-Отпустите, дети спать хотят.
 В общем, мы проскочили. Меня привели в какую-то хату, там мы переспали и с зарей  отправили дальше, при этом рассказали, как попасть к сестре. Как сейчас помню – половинка солнышка чуть показалось из-за горизонта. Я пошла в направлении Сортировки.
В Харькове есть Центральный вокзал и есть Сортировочный. Я его запомнила на всю жизнь. Там жила где-то Нина и работала, толи в госпитале, или еще где.
      Я шла неделю. Это очень «дальнее» расстояние. Документов у меня не было, я все съела. Кроме пшена у меня ничего не осталось. И потом я села под заборчик. Сил  идти у меня не было. Чувствую, или я теряю сознание, или засыпаю. В полузабытьи, передо мною возникает  женщина. Господь, дети, есть, молитесь дети. Она подошла и говорит:
-Девочка, а что ты тут сидишь?
Мне хватило сил ей рассказать.
-Я ищу сестру, на Сортировке, зовут ее Нина.
У меня был какой-то адрес.
Она говорит:
-Эти девочки живут у меня.
      И привела меня к Нине. Как я плакала! Мне было 15 лет, а Нине 18. Она была  мобилизованная. Царство ей небесное.
      Все что у меня осталось из продуктов - я отдала ей и собралась в обратный путь.
У Нины были знакомые военные и какой-то из них  ехал в сторону Прохоровки. Звали его Николай, он был лейтенантом со звездочками и с портупеей.
Николай должен был довезти меня до Прохоровки, а там я сама найду дорогу. Сели мы в товарняк и едим. Я сняла с Николая портупею, одела ее на себя, чтобы он не оставил меня. В Казачей Лопани догнал нас пассажирский поезд. И ему надо было пересаживаться.  Он уже сошел на ступеньки и тихо говорит:
-Поля, до свиданья.
А я спросонья, с разгону, как прыгну из вагона. Он меня в последний момент поймал.
В этом поезде ехали женщины и он попросил их довезти меня до места. И никуда не отпускать до самой Прохоровки.
       Когда я ступила на перрон в Прохоровке, я упала на землю и рыдала не могу передать, какими слезами.
      А жизнь продолжалась и жестокая война тоже. Нас бомбили по-черному.
      Потом был июнь, июль и наши погнали немцев на Прохоровку, на Курскую дугу.
        Пригнали под нашу хату  «Катюшу», это  необыкновенное орудие. И в ответ на ее стрельбу, по нас начали бить трассирующими и зажигательными пулями. Я стояла возле группы военных и все видела. Наша соломенная хата загорелась. Все, кто был рядом из военных, кинулись тушить. Накинули брезент и погасили пламя. 
Противостояние разгоралось.
        Нас всех выгнали из деревни в Долгенький  яр. От крайней Захарьиной хаты идти туда 3 км.  Когда прибыли в яр, под западным обрывом мы вырыли нору, чтобы прятаться от обстрелов.
    И надо же,  до чего додумались, а другого ничего и не было - боронами перекрыли свод, ветками заложили и засыпали землей. Если бы бомба сюда попала, то эти бороны оказались бы у нас на головах.
       Когда мы шли, было  уже темно и сестра Нина, которая шла впереди, упала и очень повредила глаз. Пока мы с  нею возились,  вокруг рвались снаряды.
      Мы не обратили внимание на бабушку Фросю, которая сидела под обрывом. А дедушка Гаврюха,  зовет ее: «Фроська, Фроська поди-ка сюда!».
Подошел к ней, а она без головы. Снарядом голову и сняло.  Я не помню где ее похоронили, ведь мы были не в деревне и думаю, что ее там и закопали.
       Прошла ночь, мы обустроились.
       Потом нас начали бомбить. Где были военные я не знаю, но нас бомбили часа два без перерыва.  И что ты думаешь - восемьдесят метров вперед били и 80 назад.  Там  такие воронки были -- мы потом смотрели, что если бы в наш яр попала бы хоть одна бомба, там никого бы не осталось. Бог защитил.
     А ночью повесили осветительные ракеты и стало видно как днем. Куры сидят белые, а я говорю:
- Мама, я сниму курей, а то они их видят.
И я вылезла, сняла курей, снесла в ямку.
     Это продолжалось несколько дней.
     Однажды утром  приехал какой-то военный чин и приказал немедленно всем уходить на восток. Только на восток. В Подъяруги хода нет.
     У нас корова была и тележка к ней. Сложила мать все наши пожитки и мы тронулись. Тетя Мариша с четырьмя детьми, а сколько нас было не помню. Нина в этот раз была дома, она вернулась из Харькова, а Шуры не было. Она была на Ст.Осколе- уже воевала-была медсестрой.  Были Танька с Витей и мы. Много нас было. И двинулись мы в сторону Подьяруг, чтобы  взрослые могли картошки накопать, хоть на раз поесть.  Мы со всеми остальными детьми двинулись на село Большое.
Шли мы по большаку - Коля, Витя, Зина, Аня, Вера,   я- шестая. По  другой стороне идет тетя  Мариша со своими тремя детьми, корова, бабушка Доня.
       В 1943 году Коле было  2 года, Вите- 2 года, Пете- 2 года, Зине-5 лет, Ане -7 лет, Вере- 12, мне -15,  .
       По дороге идут войска. И вдруг моя корова цыкает и переворачивает мне тачку. Я ее так била, так от ярости царапала и кусала ей морду и губы, что это все видел военный. Он подошел, остановил взвод, подняли тележку, корову и оттянули все это в сторону.
Он спросил:
-Куда ты, девочка, идешь с этими крошками?
А я слова сказать не могу - плачу. Мне было обидно, что корова перевернула тачку и что никого рядом не было: ни Нины, ни мамы- они ушли копать картошку. А бабушка Доня  слепая была.
         Поставили мне тачку и мы двинулись на восток  на Большое село. В Большом мать, Таня и Нина нас нагнали. У Тани была посуда в сетчатом мешке на спине. Она молодая была и  красивая. В 1943 году ей было 23 года. Военные ей говорят:
-Слушай, девка, разворачивайся, поехали с нами, будешь медсестрой. А то тебя  с этой посудой немец услышит и нас всех  перестреляют.
       Мы минули Большое--2 км, село Дубочек- это 8 км от Подъяруг, и еще 5-6 км мы шли. Шли, пока  ночь не застала нас в поле. Остановились на краю яра, который разделял какую-то деревню. Яр очень глубокий.  Не долго думая,  мы заняли землянку, блиндаж, хорошо оборудованный. Были мы ни живые, не мертвые.  Попадали и кто спит, а кто из младших плачет. Подошли к нам военные.
-Слушайте, девки, где вы столько набрали  детей.
Матери в это время было  44 года, а Марише - 32 .
Мать отвечает:
- Это все наши  дети и моей сестры. А это мой внук Витя.
Они схватились за голову.
-О, боже мой! Вы хоть соображаете чуть-чуть. Здесь же вторая линия обороны. Вы откуда?
-Из Подъяруг.
-Там сейчас первая линия обороны. Передовая.  Сейчас немцы сунутся и вас здесь смешают с землей. На шлях вам тоже нельзя - там войска идут. Так что только вперед, через яр.
 А тут еще по шляху летит «Катюша» и дает такой залп, что все поглощает огонь и дым.
      Военный приказывает какому-то подразделению,   перетащить нас через яр на другой берег  со всеми нашими пожитками, тележкой, коровой и детьми.
       Пришли мы в пустую крайнюю хату.  Нина и кто постарше залезли на крышу. Смотрели как сходились небо и земля над Прохоровкой. Все горело и пылало и было видно, как белым днем.
       Утром мы узнали, что наши сбили немцев с Прохоровки.  Мы вернулись домой.
      Прохоровку надо было брать любой ценой, потому что она стояла на возвышенности, элеватор был виден за 20 км и немец оттуда обстреливал всю округу.
      Вокруг было столько трупов, что словами не передать. Мать держала нас при себе и не пускала, чтобы мы ходили смотреть. Другие люди ходили, раздевали безжизненные тела. А она вот такая - ни шагу ногой.
-Умирать с голоду, так все вместе!
Фронт стабилизировался и к нам приехала из Сум  мамина двоеродная сестра.
-Давай мне пару детей, я буду их доглядать.
Она жила  до войны в селе  возле Прокохи и дружила с теткой Фроськой.
Но мать сказала:
-Буду умирать, но сама ни за что никому никого не отдам. Буду умирать с ними сама.
Мы были рады нашему освобождению, вернулись в  свою хату и думали о лучшем.
    Было лето 1943 года и бои откатывались на запад и туда устремились войска.
    Я не помню в каком месяце 1943 года, мы получили письмо, возможно в августе, когда прошла Курская дуга. Письмо пришло из Челябинска.
Письмо пришло от отца! Он сам его написал. Писал, что жив-здоров, работает на Челябинском военном заводе, у него  все хорошо, но домой он не собирается возвращаться.
- А тебе, Маша, я не нужен…
Я ему пишу ответ. И спрашиваю, что у тебя папа рук, ног нет. Ты нам любой нужен. Он мне отвечает:
-Дочька!  Есть у меня руки, есть у меня ноги, а маме я не нужен.
      Ну что я могла соображать в 15 лет. Оказывается его ранило в таз и поясницу, ему удалили половые органы и  поэтому он так себя вел. Скажу вам, что это большие страсти, только страсти и ничего более.
      С момента, как нам написала медсестра в феврале, с  августа он стал регулярно писать.
       Как мы жили до конца войны - всего не упомнить.
Но война закончилась и мать решила ехать искать отца в Челябинске. Вернулся он домой в 1946 году, накануне голодовки.
     Как бы там трудно не было, посевную надо было начинать. Отца назначили ответственным за полевые работы.
     Он был вынужден выделить несколько килограмм зерна  семье своего  друга Химцова, который не вернулся с войны и осталось шестеро детей. Одна из них Зинка, ходила со мной в школу в Черновку.
        Он им выделил 20 кг  зернового фонда, чтобы они не поумирали с голоду. Но  бывший кулацкий сын, которого он раскулачивал и который все жизнь ему мстил - его выдал. А работал он учителем, не воевал, прятался и тут подвернулся случай отцу отомстить.
        Отца судили и дали ему 15 лет. Но в это время из военкомата на семью пришли документы и Постановление Верховного совета СССР о награждении отца орденом Красной Звезды. Дело пересмотрели и оставили приговор о лишении свободы  сроком 8 лет. На суде была сестра Таня.
       Отец пробыл в тюрьме 5 лет, до 1953 года и после смерти Сталина был освобожден. А в 1957 году  он был реабилитирован.
      Я ко времени его освобождения жила в г. Горловке Сталинской обл. и работала на шахте «Кочегарка». Я была замужем. Отцу я писала, что вышла замуж, потому что он очень боялся, что я не расписана. Он спросил, как моя фамилия. Я ему ответила.
     Как-то приходит сестра Шура, которая жила здесь же, с бутылкой водки.
И с порога говорит:
- Отец пришел!
Мы с мужем Николаем побежали во двор.
       Отец сидит, курит на лавочке.
Подбежали, обнялись. Я расплакалась. Малость успокоилась и представила отцу мужа Николая. Стали расспрашивать: откуда едет, долго ли ехал, как нас нашел?
       Он рассказывает, что вышел из вагона, осмотрелся. Подошел к путевому рабочему и спросил, где улица Восьмого марта, которая под терриконом. Тот все объяснил. Прошел вокзал, поднялся на пешеходный мост. Шел мимо клуба им. Артема, а тут сидят нищие и инвалиды. У него оставалось несколько рублей. И он их все раздал нищим. Они с удивлением на него смотрели - он такой большой и высокий в арестантской кофте и раздает нищим деньги. Со стороны посмотреть  - ну простачек (дурачок) и все.
       Я разрыдалась, не могу успокоиться. Он меня уговаривает, что все уже позади.
      Мне на шахте «Кочегарка», где я работала зарядчиком, дали костюм грубошерстяной, суконный, шахтерский, красивый. К тому же совсем недавно купила Николаю рубашку. Все это я принесла и отдала отцу. Он не хотел брать, но потом согласился.
       Пожил он у нас совсем немного и  уехал в Подъяруги.
       Его не стало в канун Нового 1967 года. Он опрокинулся в колодец, в котором, предположительно,  лежал его наган. 
                Юрий Чех, февраль 2025 года.