Лето без галстуков...

Жара стояла такая, что смола, оставшаяся от ремонта плоской панельки, стала мягкой, как ириска «Кис-кис». Егорка и Димка, в линялых майках и пыльных шортах, сидели на лавке за столом обитым железом. Вечером появятся доминошники и оккупируют козырное место. В это время года мир казался вечным и неподвижным, как лозунг «Слава Труду» на крыше гастронома.
Странный субъект появился из марева над пустырем. На нём ладно сидел спортивный импортный костюм. Наверное, гэдээровский. Он остановился перед ребятами, вытер пот со лба и посмотрел на них с глубоким, почти религиозным состраданием.
— Непорядок, — проскрежетал он. — Где атрибутика перехода? Где алые всполохи на груди, символизирующие неразрывную связь трех поколений?
— Каникулы же, — Егорка хмыкнул. — Летом галстуки не носят, жарко.
Странник горько усмехнулся:
— Наивные жертвы временного лага. Думаете, лето — это просто наклон земной оси? Нет, мои маленькие друзья. Это период декомпрессии смыслов. Вы — черновики в архиве вечности.
Он присел на корточки и начал чертить на песке странные схемы:
— Знаете, как вас будут представлять через сорок лет? В коллективном воображении вы — биороботы в красных треугольниках, которые просыпаются под горн, едят исключительно синих кур и мечтают только о том, чтобы пожать руку Гагарину.
Димка бойко отбил подачу:
— Он же разбился... Мы на великах на карьер хотели съездить, там караси клюют.  А курицу я жареную люблю…
— Вот! — незнакомец воздел палец к небу. — Стереотип номер один: «Советское детство — это всегда коллективный порыв». Они думают, что у вас даже мысли строем ходят. Они уверены, что вы засыпаете под «Орлята учатся летать», а просыпаетесь с цитатой из кодекса строителя коммунизма. Они верят, что ваша газировка была со вкусом счастья.
Ребята переглянулись и покатились со смеху:
— Счастья? С роем ос возле автомата…
— Смейтесь, — печально кивнул персонаж, поправляя на лацкане едва заметную, подозрительно блестящую клипсу, похожую на жука. — Но в будущем вы — нефть. Вы — сырье для перегонки в чистую ностальгию.
Он вдруг замер, прижал палец к уху и прошептал куда-то в пространство:
— Да, объекты в кадре. Нет, галстуков нет. Говорят, что «летом не носят». Да, я понимаю, что это рушит концепцию «Алого рассвета». Хорошо, попробую уговорить...
Странник снова повернулся к ребятам. Его взгляд стал цепким, профессиональным.
— Слушайте, пацаны. Меня зовут Аркадий, я креатив-директор агентства «Вчерашний День». Мы сейчас снимаем промо-кампанию для крупного бренда эко-продуктов. Нам нужен ваш «вайб». Но понимаете, ваш реальный вайб — это пыльные коленки и дохлый жук в коробке — он не продастся. Зрителю нужен канон.
Он полез в свой тяжелый кожаный портфель и выудил оттуда два куска ярко-красного, неестественно глянцевого нейлона.
— Наденьте. Это — реплики. Мы добавим на пост-продакшене мягкое ламповое свечение, звук цикад и запах парного молока. Мы продадим ваше лето тем, кто сейчас сидит в бетонных кубах под кондиционерами и мечтает о том, чего у них никогда не было.
— Дядь, ты больной? — Егорка попятился.
Аркадий усилил нажим:
— Если вы их не наденете, вы просто исчезнете из истории. Останется только серый шум. А наденете — станете вечным образом «Золотого века». Ну? По десятке дам. На мороженое.
Он протянул новенькие, хрустящие десятирублевые купюры с Лениным, которые пахли не старой бумагой, а типографской краской и почему-то... дорогим мужским парфюмом.
Димка уже протянул руку к яркому нейлону, привлеченный магическим блеском денег, но Егорка вдруг увидел, что за спиной Аркадия воздух начинает мелко дрожать. Сквозь марево проступили контуры чего-то невозможного: гигантский стеклянный небоскреб, в окне которого отражалось их пыльное «сегодня», но какое-то вылизанное, подсвеченное розовым фильтром, мертвое.

— Не бери, Дим, — тихо сказал Егорка. — Если наденем, мы из этого двора никогда не выйдем. Будем вечно в телевизоре стоять и улыбаться, как дураки.

Он схватил друга за руку, и они бросились бежать. Ветер свистел в ушах, сбивая с лица липкое ощущение чужого взгляда.

— Чудной какой-то, — сказал Димка отдышавшись, доставая из кармана рогатку. — Слышь, а может, правда надеть галстук? Чисто по приколу, чтоб «текстуру» не портить?
— Обойдутся, — отрезал Егорка. — Лето — оно для того и лето, чтобы быть никем. Погнали на карьер.

Аркадий смотрел им вслед, медленно сворачивая нейлоновые галстуки.
— Шеф, — сказал он в пустоту. — Срыв кастинга. Объекты проявили несанкционированную субъектность. Да, придется генерировать нейронкой. Настоящие дети слишком... неправдоподобны. У них глаза не того цвета. В них нет тоски по Родине, в них только караси.

Он растворился в горячем воздухе вместе со своим портфелем. А во дворе на песке остались лежать две десятирублевки. На солнце стало отчетливо видно, что вместо профиля Ильича на них изображен логотип известной службы доставки еды.

--------------------

Прошло сорок лет. Пожилой Егор шел мимо сияющего торгового центра, когда его взгляд зацепился за огромный баннер «Вкус твоего детства». С плаката на него смотрели два розовощеких пионера в идеально отутюженных галстуках цвета свежей крови. Они держали в руках удочки и ведра с карасями, а их улыбки светились тем самым «ламповым» светом, о котором говорил Аркадий.

Егор остановился и присмотрелся. Один из мальчиков на плакате — тот, что был удивительно похож на него самого — имел странную деталь: на его коленке не было того самого шрама от падения с забора, который Егор заработал в то самое лето. 

Егор почесал старый шрам, который вдруг начал зудеть, и почувствовал, как реальность вокруг на мгновение дрогнула, став похожей на дешевую декорацию.

Он отвернулся от плаката и пошел дальше, а за его спиной пионер с баннера на секунду перестал улыбаться и проводил его долгим, полным бесконечной тоски взглядом цифрового раба, запертого в вечном, оплаченном корпорацией августе.