Как я случайно заблудился в Теплице

Середина девяностых пахла не только жвачкой «Love is», но и острым потом свободы, замешанным на дешёвых сигаретах. Клубная культура тогда напоминала дикий фронтир: ещё не остыли рейвы в «Парке» и «Тоннеле», а в промзонах уже открывались «зашивные» места — не обязательно для того, чтобы уколоться, но чтобы «зашить рот» здравому смыслу и погрузиться в нечто запретное. Одним из таких мест была «Теплица». Я, студент-первокурсник с горящими глазами, попал туда случайно, думая, что иду на обычную дискотеку. Внутри царил влажный полумрак и электронный бит, напоминающий удары огромного сердца. Мой приятель, искушённый тусовщик, сразу предложил адаптироваться к среде:
— Не ссы, ща просто посидим на травке, чтобы музыка в тело зашла.
Банальный эвфемизм «травка» тогда звучал так же безобидно, как предложение покурить кальян в кальянной. Мы вышли на чёрную лестницу, где компания неформалов уже пожимала руку Джа. Мне передали неуклюже скрученный «самолетик». Я сделал пару поверхностных затяжек, стараясь не выдать своего дилетантства. Это казалось игрой: просто освежить дыхание природы, просто подышать полной грудью. Никто не предупредил, что эта самая «трава» в условиях клубной жажды разгона — лишь трамплин.
К часу ночи на танцпол вышел человек, похожий на лешего из детских сказок. Он тряс пакетиком с сушёными коричневыми сморчками.
— Пацаны, кто хочет сходить по грибочки? Безобиднее водки, честное слово. Просто веселушки, устроим слёт эльфов.
Кругом зашушукались про «волшебный супчик». Я чувствовал, как «травка» уже размягчила во мне барьер критики. «Грибочки», как ласково их называли, предлагали просто «пожевать волшебную шляпку», чтобы стены клуба задышали. Я проглотил горсть этого кислого мусора, запивая пивом. Обещали «поймать глюк за хвост», но никто не сказал, что хвост этот схватит тебя за горло и утянет в такие подвалы подсознания, откуда не хочется возвращаться.
Это был момент, когда я должен был испугаться. Но культурный контекст того времени нашёптывал обратное: нет границ, есть только эксперимент. Через час прихода, на пике грибной дезориентации, ко мне подсела девушка с расширенными до размера блюдец зрачками. Она назвалась феей дискотеки.
— Ты слишком напряжён для такого путешествия, — прошептала она мне в ухо. — Надо раскрасить вечер. Хочешь обняться с радугой? Или просто принять колёсико, чтобы покружиться под люстру?
Она протянула тонкий кружочек с выдавленной звездой. «Просто витаминка счастья», «колесо», чтобы музыка стала телом. Мне казалось, что это спасение: нужно лишь чуть-чуть искусственной радости, чтобы выбраться из грибной ямы. Я закинулся таблеткой, запивая её сладкой водой из общей бутылки, которую передавали по кругу такие же потерянные души. Так я незаметно перешёл от растительных галлюцинаций к синтетическому раю.
К утру, когда треки стали жёстче, а воздух в клубе превратился в липкий кисель, я оказался в вип-зоне, больше похожей на предбанник операционной. Там отдыхали «старожилы» сцены. Мой организм, выжатый эйфоретиками, начал издавать сигналы тревоги, дрожь и пустоту. Именно в этот момент и проявилось то, что дьявольски точно описывалось фразой «нос недвусмысленно намекает, что вечер движется к концовке». На низком журнальном столике лежало зеркало с рассыпанной «мукой». Банкирского вида мужчина лениво водил по нему пластиковой картой, формируя идеально ровную дорожку.
— Угощайся, студент, — хмыкнул он, протягивая свёрнутую купюру. — Самое время взять на нос. Это не баловство, это «белая бодрость». Надо же как-то до дома добираться.
В тот момент мой нос, раздражённый пылью клуба и сигаретами, действительно казался главным прибором навигации. Я не думал, что это «нечаянный финал». Я просто наклонился и познакомился со «Снегурочкой», как это цинично называли вокруг. Одним движением я пересёк черту, где кончается безобидный поиск удовольствий и начинается серьёзная, затягивающая зависимость. Пробить трассу, заправить штурманский прибор — это переставало быть метафорой и становилось способом выживания в угаре, который мы сами же развели.
Когда я вывалился из этой «вшивой» дыры в рассветное утро, наступила расплата. Химические ожоги в душе, панические атаки от того, что сердце выпрыгивает из грудной клетки, и чёткое осознание: нечаянно перепробовать всё в таком клубе было невозможно. Это была тщательно выстроенная воронка. Культурный подтекст того периода заключался в страшной подмене: химический уход от реальности подавали под соусом «расширения сознания» и «продвинутого гедонизма». Эвфемизмы вроде «посидеть на травке» или «сходить по грибочки» отключали инстинкт самосохранения, лишая нас страха перед самой бездной.
«Концовка» в той истории оказалась прозаичной: разорванные дружеские связи, потеря не одного года на восстановление себя и вечная тишина внутри, которая звенит громче любого клубного баса. Это был урок о том, что из «Теплицы» с букетом собранных удовольствий выносят не райские плоды, а гроб собственной несостоявшейся жизни. Плохо не то, что это было запрещено. Плохо то, что это было обманом, который умело притворялся культурой.

Из воспоминаний "Плюшевого" Вовчика