Воспоминания

    Второй раз он поднялся из бункера на закате солнца. В сумраке зарождающей ночи хорошо видны были пожары и вспышки взрывов. Он смотрел на горящее напротив окно, и пламя другого костра всплыло в его памяти. Они сидели с Софьей у разожжённого им маленького костра и, улыбаясь друг другу, жарили в огне сосиски, что принесла девочка. Познакомились они случайно, три дня назад, на речке. Софья стояла с сёстрами на мосту и уронила случайно платок. Тогда ему показалось, что случайно. Её белый платочек маленькой птичкой порхал над водой. Ветер играл им, стараясь отнести от протянувшей руки девочки подальше. А потом платочек стал опускаться на воду. И ловивший рыбу рядом Адольф, затаив дыхание, наблюдал за его падением. Но когда девочка вскрикнула, неведомая сила подбросила его тело, и он, плюхнувшись в воду, успел схватить эту белую птичку, не дав намочиться. А сколько было благодарности в глазах девочки, когда она, протянув руку, присела в полупоклоне и произнесла: “спасибо”. А может ему всё это просто показалось тогда? Может, это виновато солнце, что напекло ему голову? Он смотрел на девочку и видел её улыбающиеся губы и прищуренные глаза. Какого они были цвета, он узнал потом. А тогда солнце светило за плечами девочки, а он стоял по колено в воде под мостом. И ему казалось, что это ангел протягивает к нему руку, и он отдаёт ему самое дорогое, что было тогда в его жизни, свою любовь. Да, да, любовь. Он хранил её бережно с той поры, как помнил себя и ни с кем не делился. Его мать, запуганная и затурканная нищетой женщина, не могла дать ему этой любви. Она просто тряслась над его здоровьем день и ночь, боясь, что и он умрёт, как три предыдущие её ребёнка. А деспот-отец, вообще, выбивался за рамки таких чувств. И вот теперь он встретил её, самую лучшую девочку в мире. По-настоящему они познакомились потом, а тогда она, помахав ему ручкой, ушла за сёстрами. И лишь оглянулась на бугре и опять махнула ручкой. На третьем свидании они бродили по берегу, взявшись за руку. И Софья протянула ему свёрток с сосисками. Он развёл костёр. Головокружительный запах от жареных сосисок видно и привёл к ним этих ребят. Их было трое. Упитанные, самодовольные пацаны. Они ворвались в их тихий мирок любви нагло и бесцеремонно. Выхватив неожиданно из его рук палочки с сосисками, они стали кривляться и дразнить его. Это делали двое, а третий в это время выговаривал Софье. Он обвинял её в том, что она дружит с ним. Обещал рассказать всё её отцу.
-Как ты можешь общаться с этим полукровкой? – орал пацан, размахивая перед лицом сжавшейся девочки кулаком. – Ты позоришь своего отца! Он тебе этого не простит. Ты хочешь быть изгойкой? Мы тебе это устроим, слышишь?
   И девочка заплакала. Опустившись на траву, она, сжавшись в комочек и спрятав лицо в ладонях, тихо плакала. И это было последней каплей для него. Сжав кулаки, он бросился на пацанов. Одного он успел ударить, но другой сбоку ударил его и сбил с ног. Всё-таки они были здоровей его. Пацаны долго его пинали ногами, катая по песку, не давая подняться. А потом они ушли и увели Софью. Та продолжала плакать и не обернулась. А, может, ей не дал это сделать уводивший её тот пацан, что грозился разными карами за их дружбу. А он остался лежать на берегу возле разорённого костра и растоптанных сосисок, глотая слёзы обиды и унижения. Его нашли другие пацаны. Они шли с удочками по берегу и, увидев его, подбежали. Подняв, посадили, и один принёс в котелке воды.
-Умойся, - сочувственно протянул он котелок, - и не плачь. Кто тебя это?
-Наверное, те, приказчиковые? – высказал догадку один. – Я видел их неподалёку отсюда.
-За что они тебя? – спросил второй, поливая из котелка.
-Да они до всех бедных докапываются, - махнул рукой первый. – Задаются, что богатые.
-Морды им надо бить, - буркнул сердито третий.
-Это - не выход, - покачал головой первый. – Нам просто надо держаться вместе. Тогда они никого не тронут. Будут знать, что у любого из наших есть защита.
-Вот я и говорю, - кивнул третий, - пару раз набить морду и предупредить. Тогда точно никого не тронут. А просто говорить, не поймут.
-Тебя проводить? – первый протянул Адольфу свой платок.
-Спасибо, я дойду, - мотнул он головой.
-Ты к нам приходи, - второй вылил из котелка остатки воды и прицепил его себе на пояс. – Когда приказчиковые увидят, что ты с нами, не тронут больше.
-А вы - кто?
-Мы -рабочие, - гордо улыбнулся первый.
-Мы обычно на старом пирсе собираемся, - сообщил второй. – Так что, приходи.
-Спасибо.
   На площади стали грохотать взрывы. Обломки камней и деревьев взлетали вверх, заполняя площадь пылью. Где-то закричал раненый.
    Странная штука память. Он помнил тот взрыв, будто это было вчера. Он не знал, что газовые баллоны так могут взрываться. Летнюю кухню разнесло на кусочки. А начавшийся пожар едва успели потушить. Обгорела лишь стена дома его главного обидчика. Он сам испугался содеянного и потом долго прятался от каждого полицейского. Ему казалось, что все знают о его поступке. Но время шло, полицейские не приходили, и он успокоился. Со вторым он тоже поквитался. Подкараулил его вечером в дождь и ударил сзади по голове палкой. Пацан упал и больше не шевелился. Он узнал через два дня, что тот простудился. Видно, долго пролежал в луже. А вот третий успел уехать в город. Но его он нашёл потом, когда был уже у власти. Конечно, тот не узнал Адольфа. Прошло столько лет. Но он помнил его лицо. И тогда, посмотрев на постаревшего, обрюзгшего мужичка, велел держать его в лагере. Что стало с ним потом, он забыл поинтересоваться. Интересно, сейчас можно что-либо узнать? Навряд ли. Бой у самого рейхстага.
   Над площадью пролетело звено самолётов, и цепочка взрывов пересекла её, добавив новых столбов пыли. Пыль. Это проклятая пыль была везде. Особенно он ненавидел их съёмные квартиры. Отец менял их часто. Как и работу. И там везде была пыль. Мать просто не успевала её убирать. И ему тоже приходилось делать уборку в своей комнате. За себя и за маленького брата.
   Брат. Отец любил его больше. Но тот оказался строптивым. Может, это эгоизм от избыточной любви? А может, не желание подчиняться? Ему самому долго хотелось подчиняться отцу. Но тот не обращал на него столько внимания, сколько на брата. И он тогда невзлюбил отца, по-детски, с крайностями. Даже появившаяся третьей сестра не смогла сгладить эту нелюбовь. Он пытался ей подарить свою любовь, как единственному тогда человечку, который не мог причинить ему зла. Но и она выросла и отошла к своей жизни. Он всегда был один. Нет, периодически друзья у него появлялись. Но душевной привязанности к ним у него не было. Его тонкая натура тянулась к чему-то возвышенному и чистому. Он даже попытался одно время рисовать и писать стихи. Но просмотревший его “мазню” старый профессор посоветовал стать архитектором. Дома и мосты у него получались лучше всего. После смерти отца он почувствовал немного облегчения. Но смерть матери выбила его из колеи жизни окончательно. Держался на плаву он благодаря своей ненависти: ненависти и зависти к богатеям, что не считают каждый грош в кармане; ненависти и зависти к таким же бедным рабочим, которые почему-то скалили зубы над своей бедностью и дружно помогали друг другу. В этот период он понял главный урок жизни. Надо быть или богатым, или сильным. Богатства дают деньги, а силу - власть. Денег у него не было. Не было и власти. Прикинув свои возможности, он решил идти в армию. Но служить в армии чехов и евреев не захотел, и прикинулся больным. А вот служить в немецкую армию он пошёл сам. Цепкий ум и расчётливость помогли ему и тут. Репутацию бесстрашного и преданного кайзеру человека заслужил он быстро. Его заметили и приблизили. А потом стали поручать и тайные задания. Но он не только сдавал хозяевам своих подопечных, он учился. Оооо, он был хорошим учеником. Иногда он по заданию хозяев сам выступал на собраниях и митингах. Тогда это было модно. Он очень быстро уловил, что хотела слышать от него толпа, и пользовался этим. А голодная и злая толпа хотела хлеба и работы. А ещё он заметил, что умеет заводиться при выступлении. А может, тут сыграла свою роль та встреча?
   Он закрыл глаза. Тот день он тоже хорошо помнил. Странная штука всё же - память. Она помнит то, что хочется забыть, и совсем не помнит то, что он хотел бы всегда помнить. Она не помнит его привязанности к другой женщине. Да, да. Совсем не помнит. А ведь, он сходил тогда по ней с ума, и чуть не бросил эту чёртову политику. Но она ушла, оставив опять его одного.
     А та старая цыганка на вокзале? Она очень испугалась, когда взяла его ладонь в свою. И, покачав головой, сказала совсем ему тогда непонятные слова: ты высоко взлетишь, парень, но смерть твоя будет ужасна, и имя проклято на века.
    О каком взлёте бубнила она ему - нищему художнику, перебивающемуся с хлеба на воду. Он тогда подумал, что станет великим художником. Но все великие, он знал, становились ими только после смерти. И он не захотел такой славы и ушёл с головой в политику. Да, да, ту самую политику, которую он ненавидел. По совету хозяев, он вступил в одну из тех партий, что тогда развелись в Германии как грибы, и вскоре стал её лидером. Навыки, приобретённые в армии, ему пригодились. Он не терпел соперников и не держал товарищей. А вот союзники ему нужны были. Кого-то ему подсунули хозяева, но большинство он выбирал сам.
   В доме напротив вновь стали рваться снаряды. Несколько упали и возле его окон. Притушенный сумерками пожар стал ярче. Он смотрел на языки пламени, вырывающиеся из окон, и видел другое пламя. Пламя факелов, что несли по улице колонны его штурмовых отрядов. Тогда в соседнем окне стоял старый президент и почему-то морщился. Ооо, ему тогда много пришлось терпеть и прощать. Пока прощать. Но он не собирался отступать. И не прошло много времени, как его ярость обрушилась на его противников и врагов. Он не жалел никого, даже тех, кто помог ему подняться на германский олимп. За одну ночь он решил все вопросы. Кто не с ним - были уничтожены. И друзья, и враги тогда получили хороший урок, насторожились и хозяева. Но было поздно, теперь он диктовал условия игры. А может, это ему так казалось?
   Они дали ему деньги с условием. Да, да, он вынужден был дать им обещание, хотя их условия и были его тайной мечтой с детства. А друзья, нет, не друзья, соратники, они пытались предупредить, но он не послушал. В один прекрасный день он вдруг понял простую вещь. Его покровителям он будет нужен до тех пор, пока идёт по указанному ими пути. И он решился. Да, он пойдёт по их пути, но по пути реализует и свои мечты. И они проглотят это.
   Но поначалу он всё-таки опасался, что ему не дадут развернуться. Но они дали. И хлопали в ладоши, когда он заводил целые стадионы своими речами. И окружение хлопало. А как же ему не хлопать, ведь, именно он их подобрал и приставил к делу. К его делу. И они хлопали и боялись. Боялись и делали всё, что он велел. И чтобы понравиться ему, добавляли ещё и своего. Да, он умело подобрал себе кадры. Они шли на любое беззаконие, стоило ему только заикнуться.
   А он шёл напролом. Он специально так шёл. Он хотел проверить, остановят ли его покровители? Не остановили. И он смеялся над всей международной дипломатией, взламывая европейские системы и границы, насмехаясь над дипломатами и правителями. Военные, его военные дрожали на совещаниях как осины, когда он ставил перед ними задачи. Отдельных выносили с сердечными приступами. Поначалу некоторые пытались с ним спорить и говорить, что так, мол, не делают, но он, ломая их сопротивление, заставлял делать. И получалось. Ещё как получалось. Одна за другой европейские страны ложились под сапогом немецкого солдата. Он ломал все стереотипы военных компаний. Его солдаты шли по Европе под грохот барабанов, а не пушек. Ему объявили войну те, с кем он планировал дружить. Но они испугались его гения и предали, трусливо предали в самый ответственный момент. И он пошёл, наконец, туда, куда его направляли с самого начала его покровители. Он зря туда пошёл. Теперь он это ясно видел. Он, заставивший “работать” на себя всю Европу, ошибся. И теперь он стоял и смотрел, как в просвете улицы мелькнул танк с красной звездой. А по крыше бежали солдаты. Нет, уже не его солдаты. Вот они установили пулемёт и стали стрелять по его последнему пристанищу. Сзади за локоть тронул адъютант. Его предупреждали об опасности.   А он смотрел на этот пулемёт и заклинал. Заклинал, чтобы пулемётчик повернул дуло к нему. Он хотел умереть, как солдат. Но тот, словно назло, стрелял куда-то вниз.  Глубоко вздохнув, он оглянулся. Позади стояла охрана и секретарь. Сгорбившись, он стал спускаться в подвал. Всё кончено, - гнал он от себя страшное признание. Он проиграл. Проиграли и его хозяева-покровители. Теперь они выльют на него всю грязь. Нет, он всё-таки кретин. Его предупреждали. Но он не послушал. Лёгкость покорения Европы вскружила ему голову. Он только теперь понял, что они специально отдали её ему. А он-то думал, что взял её сам. Кретин. Какой же он кретин. Ведь, Англию они не отдали? Почему? Да всё потому. – Он горестно вздохнул и, не глядя на вытягивающихся в струнку охранников, прошаркал к себе. На диване сидела женщина. Последняя преданная ему женщина. Хотя, откуда он знал, что преданная? Может, и она просто наблюдала за ним, изображая любовь? По приказу хозяев.
   Он сел за стол и задумался. Что он ещё может сделать? Да, собственно ничего. Просто уйти. Уйти тихо и незаметно. Как и пришёл когда-то.  Протянув руку, он взял из стоящей на столе вазы серую капсулу. Над головой сильно грохнуло, полетела пыль. Проклятая пыль. Она и теперь ему не даёт покоя. Она хрустит на зубах во время еды. Она поднимается с его постели, если чихнёшь. Она везде. От неё не спрячешься. Хотя?   Он повертел в пальцах капсулу. Нет, в могиле ещё больше пыли и грязи. А больше для него ничего на этой земле не осталось. Подняв голову, он посмотрел на женщину. Та пристально наблюдала за ним. Поймав его взгляд встала и подошла, обняв за плечи. - Я с тобой до конца, - шепнула на ухо.
-До конца? – он скривился и протянул ей ампулу. Женщина взяла. Выловив из вазы вторую, он встал и, взяв её под руку, подвёл к дивану. Они сели рядом. В руках женщины появился стакан воды.
   Он не видел, как упал стакан на пол, разлив остатки воды, и звякнув стеклом, разломился на три части. Не слышал он и возобновившегося грохота над головой. Его уже не было больше ни в этой комнате, ни в этом городе, и ни вообще в этом мире. Он проиграл и ушёл тихо.
   А наверху громко завершалась эпоха его дел. И умирали люди, которым он обещал, что они будут самые счастливые на свете. А его хозяева уже строили новые планы и искали нового исполнителя. Война продолжалась. Начавшись однажды, она теперь не затухала почти никогда. …
               
   Дочитав, вступление, Виктор долго лежал с закрытыми глазами, переваривая прочитанное.
-И последователи этого бреда вновь поднимают голову, - поморщился он. - История ничему правителей не учит. -  В коридоре хлопнула дверь, и послышались голоса.
-Ты спишь? – заглянула в его комнату Мама.
-Нет, вас жду, - Виктор вышел.
-Ты  на выпускной в чём пойдёшь? – оглядела сына мать.
-А что, туда надо что-то особенное? – вскинул он глаза.
-Торжество, как-никак, - засмеялся Отец. – Раз в жизни всё-таки.
-Значит, одену парадный костюм с галстуком, - Виктор пожал плечами.
-А на вечер?
-И на вечер тоже.
   За ужином Отец опять пожаловался, что грабежи по городу продолжаются. Злоумышленники работают чисто и пока не оставили ни одного следа.
-Хорошо ещё в прессу это не просочилось. А то б такая паника поднялась, - Отец покачал головой.
    После ужина Виктор с помощью Мамы приготовил костюм к выпускному и лёг спать.
    Едва он закрыл глаза, как в ушах раздался грохот барабанов. Ровные ряды парней в коричневых рубашках с надменными лицами вышагивали по улице, держа над головой факелы. По обочинам стояли люди. Одни восторженно махали руками,  крича какие-то приветствия. Другие, и их было больше, угрюмо смотрели на шествие. В их глазах зловеще отсвечивал огонь факелов. Догадывался ли кто из стоящих, что скоро этот огонь будет сжигать  города других людей и народов? Может быть, ведь приветствия кричали не все. Но и те, кто не кричал приветствий, навряд ли могли предположить, что огонь, горящий сегодня пока на факелах восторженных юнцов, скоро вернётся обратно и пройдёт через душу каждого, кого опалив, а кого и испепелив.
И вернётся очень скоро, превратив целый народ в народ проклятых для всего мира. Но сейчас этого ещё никто не знал, крича приветствия юнцам с факелами или угрюмо пряча лица от шныряющих вокруг шпиков.




              Немецкий солдат, ты - гроза государств!
              Границ сапог твой не знает!
                Ты, как танк, шагаешь вперёд,
                Над миром свой флаг водружая!

   Орали марширующие в строю солдаты в чёрных мундирах. Стоящая вдоль дороги толпа жителей взрывалась криками после каждого куплета. Едущий в машине фюрер внимательно глядел на эту толпу. Вот они, его поклонники. Кто-то верит в него искренне. Кто-то боится, но всё равно орёт, как и все. А кто-то и ненавидит, но тоже открывает рот. В толпе снуют шпики Гимлера, попробуй постой с закрытым ртом. Уже ползут по рейху зловещие слухи о сети концлагерей для перевоспитания недовольных новым порядком. Уже пропадают вдруг люди. И родственники боятся идти в полицию и спрашивать, где они. Над страной простирает свои крылья чёрный орёл со свастикой в когтях. Но ещё быстрее над страной простираются чёрные крылья страха. Страха общей покорности и обречённости. Лишь единицы способны трезво мыслить и искать выход. Но где он, этот выход? Европа - под сапогом нацистов. Америка - далеко. Англия, хоть и близко, но там свои наци, не стесняясь, маршируют по улицам Лондона. Лишь на Востоке светлое пятно - Россия. Но там свои проблемы. Страна едва оправилась после войны. Ещё не все убраны руины. Ей нет дела до проблем Германии.
   Приблизительно так думали те, кто видел в Гитлере будущую гибель немцев, как нации. Думали и ждали. Чего ждали? Они б и сами не сказали. Просто не видели выхода из тупика. Тогда некоторые всё-таки решились и стали устанавливать связь с Англией и Америкой. Это были умные люди из высшего эшелона элиты страны. Так появилась сеть заговора против Гитлера лично, но не против строя, установленного им и его помощниками. Новые друзья требовали информации и информации. Взамен они давали деньги. Много денег. На этом всё и заканчивалось. Что-то делать дальше они не собирались. А вскоре случилось то, чего боялись больше всего заговорщики. Гитлер пошёл на Россию. Правда, некоторых в их среде этот факт обрадовал.
- Теперь он точно сломает себе шею, - потирали они руки. И первое подтверждение пришло в декабре сорок первого. Первое поражение немцев на Восточном фронте окрылило заговорщиков.
Начали активно строиться планы, как сместить Гитлера и заключить с Россией мир. Но горячие головы быстро остудили союзники.
- Ещё не время, - твердили они. – Пусть Гитлер полностью завязнет на Востоке. Он ещё силён.
И не Курская битва, не Сталинград не изменили позиции союзников.
- Всё, это крах! – бился в истерике главарь заговорщиков. – Немцы, как нация, будут русскими полностью уничтожены! Кто останется, сгниют в Сибири. Вспомните Польшу! – орал он.
- Что же делать? – спрашивали его соратники, растерянно потирая лбы.
- Нам нужны свои люди в армии и штабах, - смолк главный и посмотрел на часы. – У нас остался последний час. Или мы все погибнем. Русские нам этого не простят.
   И снова лихорадочная работа. В ход пускались угрозы, лесть, деньги. Вскоре план был готов.
- Кто убьёт Гитлера? – встал главный вопрос, и все отводили глаза. Фюрер вызывал мистический ужас у любого нормального человека. А заговорщики были нормальные. Наконец, вызвался один, и то, не убить, а взорвать. Подготовили заряд. Выбрали место и время. Все ждали. И снова срыв. Фюрер жестоко мстил за свой минутный страх в том бункере, когда взорвалась бомба. Мстил, не взирая на возраст, заслуги и чины. И снова фемида закона обагрилась немецкой кровью. Теперь уже и верхушка элиты не могла чувствовать себя в безопасности. Заговорщики лишили её этого. Псы Гимлера хватали любого при малейшем подозрении и рвали на кровавые куски.
- Я - судьба Германии! – бесновался фюрер. – Буду жить я, будет жить и Германия. Уйду я, и исчезнет со мной вся нация. Немцы могут быть только победителями. Если мы проиграем, им нет места на этой земле.
- Смерть или победа! – орала толпа на митингах.
   И начали создаваться отряды ополчения. В её ряды загоняли всех. От четырнадцати до семидесяти лет. И гнали под танки русских. Гитлер настойчиво выполнял свою доктрину. А, может, чей-то заказ? Но кто тогда об этом думал? Границу уже перешли советские танки. И в Берлине ввели комендантский час.
   А фюрер метался из угла в угол по своему бункеру и на чём свет костерил тех, кто давал ему деньги на восстановление Германии, кто потом послал на Россию, и кто теперь бросил. А ведь обещали помочь победить Сталина. - Кинули суки! Кинули, - стенал, ломая руки фюрер. – А ведь так хорошо всё начиналось. Когда же я проморгал? Когда произошёл перелом в истории? Когда? -
Вошёл Геббельс. Он единственный ещё оставался рядом. И Гимлер, и Геринг его бросили.  - Предатели. Почему они его предали и когда? – точил мозг вопрос. – И за что?
- Мой фюрер, мы ещё можем покинуть Берлин, - тихо сказал маленький хромец.
- Нет, - Гитлер выпрямился в кресле. – Куда я пойду? Или ты хочешь, чтобы меня повесили за ноги, как Муссолини? – он впился воспалёнными глазами в помощника.
- Тогда у нас один выход, - кивнул Геббельс и положил на стол чёрный пистолет. – Я пойду, провожу моих девочек, - он, как робот, повернулся к двери и вышел.
- Мой фюрер, мы ещё можем где-нибудь спрятаться, - к нему подошла Ева.
- А зачем, дорогая? – устало поморщился фюрер. – Ради чего? Меня все предали. Немцев, как нации, больше не существует. Кто не погибнет в бою, тех заберут в Сибирь. Я знаю мстительный характер русских. А мстить им есть за что. Я сделал для этого всё.
- Но я хочу жить! – со стоном вскрикнула женщина. – Я ещё молодая.
- Жить? Зачем? И где? В тропических лесах Амазонки? Или в песках бушменов? Где жить? Нам нет места на земле. Ты понимаешь? Нет! – вскинул руки со скрюченными судорогой пальцами фюрер. – Мы потеряли право на жизнь. Мы проиграли! – подбежав к столу, он схватил пистолет. И направил его на женщину.
- Не надо пистолета, - устало покачала та головой. – Он изуродует мне лицо. Лучше это. – На её ладони белели две капсулы. – Это не больно, и не так страшно.
- Хорошо, пусть будет по-твоему, - впервые за все эти годы он безропотно согласился и вернул пистолет на стол. – Пошли в спальню.