Адарон

Холодный блик солнца скользил по латунным доспехам, слепя глаза. Ветер, чужой и колючий, пробирался под кольчугу, вопреки мягкому запаху цветущей земли. На плече Раймонда де Клера трепетало рваное сюрко: когда-то оно было белым, теперь же, запятнанное, отражало лишь тень былого величия, превратившись в жалкий лоскут.

Он давно не чувствовал под ногами родной почвы. Лишь тяжесть меча, выкованного в Аквитании, напоминала ему о виноградниках и тягучем пении трубадуров. Сеньория казалась мифом, блаженным Царством пресвитера Иоанна — она существовала лишь здесь, под закрытыми веками. Стоило их открыть, как болезненная разруха проникала под кожу, а вместе с ней приближалась томительная ночь. Тишина, впервые за долгие годы войны, давила на слух.

Де Клер прислонился к дереву и обнял оружие так, как когда-то обнимал знахарку Вивьен. Шлем, залитый лунным светом, лежал у его бедра. Раймонд не спал. Стоило попытаться забыться, как перед ним вспыхивали её волосы — рыжие, как огонь. Они согревали сердце, скованное металлом. В чёрных глазах рыцаря отразился призрак её траурного платья.

— Она надеется на тебя.

Раймонд не знал, произнес ли он это вслух или услышал внутри себя. Сложив руки в короткой молитве, он поднялся и пошёл дальше. Грязь замедляла его, ноги вязли в ней, время утекало, беспощадно напоминая о расстоянии. Только человек, выросший на войне, не умел останавливаться. Покой казался ему падением. Словно его вытолкнули из привычного мира, и он всё ещё летел. Летел в ту далекую пропасть, которую галлы называли Анадроном.

К рассвету он выбрался из бесконечного месива французской хляби к деревне. На широких полях паслись коровы. Воздух был светлым, но в нем отчетливо ощущалось опасение. «Живодёр», — слышал он шепот прежде веселых горожан. Но слушал свою металлическую поступь и внутренне соглашался: он давно перестал быть человеком. Хотя то человеческое, что еще двигало его вперед, звонким трепетом отозвалось в теле, когда ему встретилась женщина. Она, уже тронутая временем, поливала свой небольшой огород. В её лице замерла тихая радость, а в движении рук он узнал мать.

Он был рождён бастардом — сыном англичанина. В шесть лет Раймонда оторвали от семьи, как вырывают из земли слабый корень. Но упрямая, неподвластная времени любовь к этой земле осталась. Он предал отца, выбрав Францию, и с тех пор жил между двумя кровями, нигде не находя дома. Он поклялся: взяв в жены Вивьен, он снимет кольчугу и освободит от бремени запертую в этой двусмысленности душу.

— Я иду к Бордо. Это туда?

Простолюдинка улыбнулась и кивнула. Она протянула ему мешок, где к салу добавились морковь и свежий хлеб. Сквозь прорезь в саладе мелькнул его обеспокоенный взгляд. Шевалье принял дар, слегка склонив голову.

— Храни вас Господь.

От её невыносимой доброты ему хотелось скрыться как можно скорее. Весенний воздух, терпкий и влажный, пробуждал то, что он давно в себе похоронил.

«Мать надеется на тебя».

Дорога тянулась сквозь онемевшие города. В окнах стояла тишина. Иногда в лицах незнакомцев ему чудились погибшие товарищи. Он сжимал зубы и шёл дальше, хотя тело уже отказывало. Ноги утопали в пучине собственной тоски. Избавление встречало его только у костельных ворот, где пахло вереском и сырым торфом. Хосписы приветствовали его ожиданием хаоса, но он только молился и засыпал, оставляя, как прежде, шлем у бедра. Его длинные волосы спадали на грязный пол, рука сжимала прижатый к груди меч. Иногда в полуразрушенных часовнях он позволял себе избавиться от части своего стального «скелета», но ночь тогда не щадила его, обрушиваясь кошмарами. Мыслями де Клер возвращался к властному голосу господина, чьи кости теперь белели в земле, подобно Danse Macabre на сломанной временем стене. Несмотря на то, что горжет холодил кадык — путь продолжался.

Мужчины в тавернах редко угощали его пикетом. Он ждал от них плевка в затылок или выкрика «еретик!». Они все еще были жестоки — эти безрукие и безглазые воины. Служение единому Богу больше не объединяло, а, подобно стальной цепи, душило, обрекая каждого на смерть под клеймом шевалье. Раймонд не задерживался в чадящих корчмах, где дрожжевой запах сплетался с чесночным в зловонную угрозу. В маслянистых бликах огня он терял ту мизерную часть достоинства, которую хотел принести в дом. Он возвращался на вечные дороги и встречал одинокие рассветы.

На тракте его встретил пастух. Машинально поправив рондель, де Клер кивнул ему. Рябой мальчик, не старше пятнадцати, поприветствовал его, неожиданно поблагодарив за освобождение края. Он был похож на оборванца. В улыбке юноши — в щербинке между зубами — рыцарь вдруг увидел что-то до боли знакомое. Беатрис, сестре, было пять, когда он ушёл. Теперь она могла быть такой же: взрослой и чужой.

Мальчишка исчез на несколько минут, оставив рыцаря в тени деревьев, и вернулся с гнедой кобылой: сильной и, с виду, надёжной. Раймонд, лязгнув доспехами, снял с плеча лоскут с гербом и медленно, будто не решаясь, протянул пастуху.

— Я верну коня. А ты вернёшь мне это, когда придет время.

— Спасибо, мессир.

Копыта ударили в землю, заглушив слова благодарности. Лошадь понесла его прочь от этой милости — быстрее, чем он мог думать. Его называли милордом и «сыном моим», братом во Христе и сиром — всё это не имело значения, пока из уст сестры не прозвучит тихое: «Рэй».

«Она всё ещё надеется на меня».

Он не мог подвести их. Ни живых, ни мёртвых. Этот путь был не возвращением — он был платой за кровь и сделанный выбор. Прежде всего, он был платой за любовь, которую так и не смог оставить в проскваженном Тартосе.

Дом был близко — де Клер почувствовал это раньше, чем увидел. Внутри всё сжалось, будто тело узнало то, что разум ещё отказывался принять. Он остановил коня у въезда. Провёл рукой по его теплой шее и привязал к коновязи. Загнанное животное тяжело дышало, из ноздрей валил пар. Спёртый воздух города сгущался.

Дальше шевалье шел пешком. Скрипели его несмазанные доспехи, звеня в гнетущей тишине. Закрытые двери домов веяли холодом. Стигматы войны — под поножами и наручами — зудели нарастающей тревогой. Стены, лишенные крыш, казалось, рушились от его медленных шагов.

Он снял шлем, замерев напротив разрушенного манора.
Здесь больше никто не ждал. Рэй не успел.