Вот и свиделись...

Отрывок из романа "САФОНОВЫ".

...Подоив «за–ради помочи" суседскую коровёнку, проходила она, позяблая*, по двору и в рассветной тиши уловила слухом долгожданный голос, который распознала бы посередь кишмя кишащего ярмарочного шума и гама, а не то что в заревой немоте. Поставив доёнку на лавку, поспешила она к плетню.
- Вот и свиделись… Что ж ты, Ваня, всё мимо да мимо, ай, стёжку к моей избе позабыл? Ай, ласки мои не сладки, не жарки тебе боле? - опершись на ракитовые колья, умилившись, - в лице снова заиграла жизнь, - пропела она речным чистоплеском - трогательно и нежно, но в глазах сверкнул недобрый, неведающий пощады, огонёк.
- К добру али к худу? – ёкнуло, обмякло у Вани сердце, - прощевай, Устинья, до века! – стараясь глубоко не резать словом по сердцу, исподлобья быстрым взглядом, словно проверяя ей цену, окинул былую полюбовницу Иван, - ведь справедливости ради сказать… а точнее, чтоб без обману, чтоб не играть в кошки-мышки, прохудились твои частые сети… выдохлись твои крепкие взвары, от которых пьянел я ночи напролёт… Вот ей-Боженьки, не вру! Уж ты не обессудь, что было меж нами – другою вызнобилось, потому и тропинку к тебе не сыскать - быльём да мхом поросла. И вот тебе мой сказ: боле не принимай всерьёз всё, что меж нами стряслось. Ни в счёт, ни в уряд.

И посыпалась, ни с того ни с сего, потекла пожухлая листва с ракитки, под которой притулилась обмёршая, как в столбняке, съёжившаяся от Иванового признания Устинья. Что ж?.. Правда – питие горькое, порой, до потери рассудка. В эту минуту баба, зачуяв дурное, готова, была поверить любой красивой лжи, только бы не слышать эту, простую, как хлеб с водой, но такую правдивую правду, только бы не ахнуться всей оставшейся жизнью в провал!
- Да что ж ты баешь-то, да как у тебя язык повернулся? – подошла к амбару и опустилась на приваленный к стене камень, - эко слово завернул… будто размазал... Воля твоя, Ванюша, поступай, как знаешь, - лицо задышало немилостью, побледнело, словно белёное полотно, злорадно блеснули глаза, и Устинья неожиданно и дерзко объявила, - а я вот что скажу тебе, залёточка, дюжа с этим, покудова не торопись, видали мы виды! Хочь не венчанные мы с тобой, только вовек нас, ты уж поверь, не развенчать. Засупротивишься – гляди, не запеть бы тебе иным голосом… как говорится: цыплят по осени считают… Это так-то ты мне за доброту мою безоглядную отплатил? С купецкой дочерью, бес её порази, говоришь, за моей спиной скружился, спрокудился? – закипела, было, Устинья, но, справилась: вдруг ни с того ни с сего опомнилась, и, опалив Ивана взглядом, чтобы тот - не дай Бог! - не успел разглядеть в её тусмяных* отречённых глазах навернувшуюся слезу, чтобы не распустить нюни, тряхнула головой, посуровела, словно заковалась в оковы, едва живая, призадумалась, подвела черту, - да что словами сорить, из пустого в порожнее переливать!
Всё сказать ни времени, ни слов не хватит! Волною хлестанула по жилам кровь, не хватало воздуху, устало выдохнув: «И на этом спасибочки!» - Устинья поспешила скрыться за складницей дров.
Зацепилась у крыльца за балясину, оперлась, поникла, - сердце билось так сильно, что она с трудом переводила дух. Вот всё и кончено, вот и всё… Словно ударили ножом в грудь! В приступе величайшего отчаяния кругом пошла, загорелась под ногами земь.
Что поделаешь?.. Вон ведь и бабы шушукают, вся деревня глаза пучит: мол, сама виноватая - ворота на запоре держать не умеет.
- Да об чём толковать - кому растаковская надоть? – ахнулась, кой-как добравшись до сеней и свалившись снопом прямо наземь, разобиженная Устя.

…Сколько, и не помнит брошенная с той последней встречи с Иваном, с той, будто с чёрных небес сошедшей вести, с самого первого мига этого неминучего конечного конца, не ела, не пила она, не разжигала в печи огня. Закаменела, оглохла и ослепла. Не сбылись её драгоценные сердечные мечты. И, что самоё горькое, - не сбыться им уже никогда… А давно ли от её ласк плакал любый навзрыд, зацеловывал на смятых плисовых папоротях её колени? А нынче ишь ты как – не завей горе верёвочку!
Вот такая у неё страшная распотеря…рана рваная… Много в жизни пожитой было потерь у хранимой случаем Устиньиной головушки. Не позаришься!.. Две, на редкость цепкие, ловушки, украли у неё и радость и покой: разъедающее, словно рьяное, настоянное на сорока травах, зелье бабки Колдучихи, непогасимое сожаление о прошлом и не оставляющая её даже во сне тревога о будущем.

И парень, познавший эту, с норовистым, ретливым* сердцем, не раз игравшую с огнём, - ни плетью, ни окриком не проймёшь - бабу, до содрогания близко почуял всю горечь и обиду, что отравили её кровь, выжгли дотла изнутри, что переблёскивали в глазах её диким ядом отмщения, искали, взмахивая своими чёрными крылами, ходы и щели, так и рвались выплеснуться наружу. Однако вместе с тем почуял он, что ни говори, и облегчение, словно вышел каким-то чудом из темницы на вольную волю.

Как ни тяжело брошенной простить, может, всё-таки когда-нибудь, в память о нешуточной любви, и удастся, а вот забыть… Такая уж штука – обида… как водится, с земляным лицом. Природа измудрилась её так обустроить, что она, эта разъедающая и душу, и сердце язва, словно капкан, это непередаваемое сметение и боль, входят клином в ослабевший дух, помнятся, - хоть лопни! - куда-а дольше, чем самые добрые дела и поступки.
- Они почему-то рано или поздно стираются, раскидывала умом Устинья, - а вот обиды, словно родовое проклятье – скажи на милость! – они-то, назолы*, как раз, словно неуживчивые, подталкивающие к отмщению, черти огнездятся в самой глубине души и, быдто мелкие кусучие букашки, надрыгаются*: жгут и царапают память до самой гробовой доски. Яд их цвета воронова крыла, ох, как опаснее любых вместе взятых постелюшек тяжёлых*, потому и толкает, словно буяр*, на непоправимые безумства. И уж конечно, во стократ тяжелее снести обиду нежданную, к тому же от того, кому верил и доверялся, как самому себе, до слепоты.
Какими шагами ей мерить теперь этот выжженный, непроходимый без Ивана мир, в кого от него закутаться? А ведь Устинья так, было, обнадеялась, что сыскался, наконец-таки тот, кто поможет ей нести неподъёмный житейский крест? Уж таким Ванюша был для неё с неба упавшим подарочком, таким утешеньем, какие даруются редко! Уж такой он для Устиньи был намоленной иконой, что без парня этого бабонька и продыхнуть не продыхнётся, словно крылья подрезали за спиной. В кои веки ещё сподобится ей столкнутся с таковской любовью? И сподобится ли вовсе? Страх, объявший её был настолько велик, что у неё не доставало духу заголосить, всё, что моглось – скулить по-щенячьи в завеску........