Милый Августин. Окончание

        Любезному Читателю от коллектива бывших пациентов
               и Главврача клиники Липкина-Хайтовича.

    —Да, кстати, вы сумели справиться с тем домашним заданием...?
    —Задание? Какое?!
    —Ну же, батенька? То, что я предложил выполнить каждому члену Лиги самостоятельно, сразу после возвращения из командировки в крепость Дардан.
    —А-а! Того древнего бастиона у реки…
    —У величайшего пролива, дорогой географ! Но не это сейчас важно! Так всё-таки ответьте мне: Вам удалось понять, кто изображён на гербе нашего Отечества,— наследника Великой Империи от океана до океана? О чём все эти сакральные символы с коронами на головах, ну же?!
                ***
    Журналист не был готов к такому вопросу и выпалил первое, что пришло в голову:
    —Пара! Венчаная…
    Профессор, казалось, был взволнован не меньше Георгия. Он смотрел на коллегу немигающим взглядом и тихо продолжил:
    —Так, так…а кто, по Вашему мнению, изображён в самом центре этой божественной композиции?...
    И тут приключилось нечто необъяснимое. Зеркало в прихожей странным образом изогнулось, и Журналист увидел в нём, как дверь кабинета Профессора слегка приоткрылась, и волшебная свеча осветила картину в старой позолоченной деревянной рамке над письменным столом. Георгий, как во сне, пытался разглядеть рисунок и, наконец, увидел:  воин в латах и шлеме, с мечом на поясе, держа копьё в правой руке и щит — в левой, вдруг гордо расправил плечи! Кольчуга на воине содрогнулась, и квартиру Профессора заполнили стальные звуки незнакомой старинной мелодии....
    Александр Сергеич понимающе взирал на оторопевшего Журналиста, нетерпеливо ожидая результатов своего авантюрного эксперимента.
    Это зеркало, воин на картине и нависшая надо всем этим тень косматого старика в очках с поломанными дужками...—  так напугали Георгия, что он, как в сомнамбулическом трансе, шёпотом пролепетал имя Героя, и при этом,— сразу на нескольких языках: арабском, фарси и...русском!
    И после этого видения сразу же прекратились. Вместо зеркала Журналист по-прежнему созерцал старые выцветшие обои прихожей, а тень грозного старика в очках вновь обрела очертания милейшего историка Александра Сергеевича.

    Профессор подскочил к Журналисту, сдавил его стальными худющими руками и даже прослезился.
    —Да, да! Это он,— чудесное дитя Небесного союза! Посланник, праведный борец с демонами зла на Земле и...Великий Воин Победоносец! Владыка Востока!— срывающимся от счастья голосом восклицал он.— Я горжусь Вами, мой "возлюбленный Ученик"!— произнёс он срывающимся голосом, и вытирая носовым платком старческую слезу.— А теперь ступайте!
    Журналист кивнул, сам удивившись своему ответу, и сделал второй оборот в дверном замке. Но не тут-то было...
    —Подождите, Георгий! Я вот тут сейчас подумал, а не включить ли нам в новый рассказ одну любопытную главу из нашего прежнего сборника...— Профессор задумался, вспоминая название произведения.— Ну, там ещё упоминается старая австрийская народная  песенка 17-го века..."Ах, мой милый Августин"! — и он тихонечко напел по-немецки "Ah, du lieber Augustin, Augustin, Augustin!"— Теперь вспомнили?
    —Начинаю припоминать...— это сон Ванюши! Кстати, когда я работал над нашим Сборником, то часто задавал себе вопрос. Ведь он об этом никому не рассказывал. Так откуда у Вас могла оказаться стенограмма этого разговора Ивана с главврачём, Александр Сергеевич? Признавайтесь! — Перешёл в контратаку "ученик".
    —Разумеется, записи беседы мне передал лично Лев Моисеевич незадолго до выписки. Его крайне заинтересовал рассказ  нашего Поэта. Доктор в течение долгих лет собирал материал для своей будущей диссертации, наивный он романтик! И вот ещё одна просьба...— не умолкал Профессор, стоя в коридоре.
    Георгий перестал воспринимать слова коллеги, он его попросту не слушал. Он ясно понимал, что Профессора уже не остановить.
    "Вот оно, действие волшебного эликсира Доктора во всей своей красе",— размышлял "дорогой гость", наблюдая за Александром Сергеевичем,— "стареющий вечный двигатель"!
    —Ну-с, Георгий... Вы, наверное, торопитесь. Так, значит, договорились?
    —Конечно, Александр Сергеевич, постараюсь не подвести наш дружный коллектив и его руководство,— попробовал пошутить измученный Журналист и тихонько шмыгнул за  приоткрытую входную дверь квартиры Профессора.
    Только очутившись в тесном узилище кабины лифта, Журналист стал понемногу приходить в себя. И всё же, когда кабина немного качнулась между этажами, издав железный скрежет, Георгий вновь занервничал. "Не хватало ещё только остаться в этой шахте навсегда"?!— пронеслось в голове Ученика. Но опасения Журналиста были напрасны, и лифт продолжил своё лёгкое скольжение в тёмном стакане шахты...

    Александр Сергеевич ещё некоторое время стоял в прихожей, смотрел в глазок на опустевшую лестничную клетку и  чутко прислушивался к звукам удаляющегося вниз лифта.
    Да! Профессор гордился своим Учеником! Воодушевившись новым литературно-историческим проектом, он поторопился в кабинет-спальню и в спешном порядке стал листать страницы сборника, отыскивая нужное место. После недолгих поисков он вооружился карандашом, чистым листом бумаги и принялся читать и редактировать "Сон Ванюши".
    —Доверяй, как говорится, но проверяй!— назидательным тоном произнёс он.
    —Разумеется, Профессор!— негромко, но отчётливо отозвалось эхо голосом Журналиста...
    Александр Сергеевич снял очки и опасливо осмотрелся по сторонам. Он даже заглянул в кабинет и на кухню, а затем, посмеявшись над своими стариковскими страхами, продолжил чтение...

                "РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ?"
                Сон Вани-Поэта)

    " С свечой, сквозь лабиринт? Ну, разве… к Минотавру?!"
    Нет худа без добра, — я без свечи бреду!
    Я видел Свет и Луч!
    И свой венок из лавра,
    Поладив с парой строк,
    Над выходом прибью!
             (Ваня Бессонов  "Моя автобиография")

   —Доктор, мне каждую ночь снится один и тот же сон...
   —Неужели про белого быка?— весело спросил Лев Моисеевич.
   —Не смейтесь, всё гораздо серьёзнее!
   —Да что с Вами, Ваня? Я слушаю Вас  внимательно,  рассказывайте!
   —Мне мысленно представляется московская квартира 30-х, с высокими потолками, затопленной печью...— взволнованно начал свой рассказ пациент Ваня.
   За письменным столом, спиной ко мне, сидит человек в цветастой тюбетейке. Он что-то быстро пишет на листе бумаги. Затем, комкая исписанные листки в ладонях, бросает эти комки с записями в огонь печи.
     Время от времени, он прекращает писать, берёт из пепельницы остывшую трубку, раскуривает её, делает несколько затяжек и вновь продолжает свой непонятный труд. Его рука с  пером, как челнок, очерчивая в воздухе один и тот же путь от чернильницы к рукописи, оставляет на старинной столешнице тёмные фиолетовые пятна….
    —И это Вас так сильно тревожит?— Доктор Хайтович что-то пометил в своём блокноте и незаметно от Ванюши включил запись на скрытом от посторонних глаз аппарате.
    — Слушайте дальше, доктор. Удивительное только-только начинается! Брошенные в огонь скомканные записи, внезапно начинают расправляться! Они  не горят!? Листы становятся ровными… и, будто уложенные заботливой рукой, страницы рукописи аккуратной стопкой остаются лежать у края печи, вблизи бушующего рядом пламени огня.
    И вот в этот момент до меня доносится еле слышный шёпот этого странного человека: "Нет! Они действительно не сгорают! Рукописи не горят!"
    Внезапно створки окон с шумом распахиваются, и вместе с сильными потоками густого осеннего воздуха, в комнату влетает… женщина! Волосы её распущены и подхвачены ветром.  Она сидит верхом… на метле и крепко держится за неё обеими руками. На женщине не надето ничего, она – нагая! Вид её страшен. Она как будто пытается кого-то отыскать в комнате. Почти касаясь склонённой головы писателя, женщина совершает несколько кругов и… вылетает в окно прочь.
    Заметил ли её визит, погружённый в работу человек за письменным столом? Неизвестно...
    Каким-то чудом, всё вдруг... успокаивается. Окно непонятным образом вновь затворено, задвижки-шпингалеты — все снова на своих местах, закрыты изнутри!
    И в этот момент, я каждый раз просыпаюсь на минуту, и пытаюсь осмыслить увиденное.  Затем снова погружаюсь в свой тревожный сон...
    Всё опять, как прежде: опять — та же комната, опять — человек, сидящий спиной ко мне. Лица его мне не видно. Но… это уже кто-то другой! На нём коричневое монашеское одеяние с капюшоном. На голове — пилеолус или кипа…?! А вместо бронзовой чернильницы и папье-маше — на столе склянка с тушью и дюжина отточенных гусиных перьев для письма…
    Этот писец-монах старательно выводит строчку за строчкой. "Скрип-скрип" – как в древнем скриптории Ватикана. Затем, окончив писать, он озорно подбрасывает страницы вверх к потолку.
    У Вани на какую-то секунду даже перехватило в горле...
    —Попейте воды, Иван, прошу Вас. И успокойтесь,— Лев Моисеевич поднялся из-за стола и протянул Ване стакан воды.
   Ванюша резко отвёл руку доктора в сторону,— он торопился рассказать всё, ничего не упустив— даже мельчайших деталей!
    —Слушайте, слушайте, Лев Моисеевич! Листки рукописи кружат в весёлом хороводе, описывая в воздухе затейливые пируэты. Звучит музыка... но не классическая. Это не Шопен и не Бетховен, а что-то напоминающее... "Милый Августин"! Да, да! Именно "Мой милый Августин"!
    И вот тут... белые страницы, испещрённые старинным шрифтом, собираются в непонятную композицию. Страницы вспыхивают холодным огнём, и всё пространство комнаты заполняет яркая пламенная надпись: " Вначале было Слово!" Почти, как на картине Рембрандта "Пиры Валтасара", Вы помните? А монах в маскарадном "домино" радостно произносит: "Sapienti sat est". А затем опять что-то на латыни: "Littera scripta manet". Что означают эти фразы, я так и не понял...
    —Ваня, мы в медицинском институте когда-то изучали латынь... медицинские термины. Не уверен, что я прав, но эти фразы, должно быть, означают что-то вроде... "Сказано достаточно..." и "Написанное существует...", как-то так. Но, как Вам удалось запомнить всё это? Крайне удивительно!
    —Тут уже я просыпаюсь окончательно, и мучаюсь одной и той же догадкой: "Куда же мог исчезнуть из запертой комнаты тот прежний писатель... с трубкой?" Доктор, ну, не вылетел же он в окно вместе с обнажённой Дамой?! А если он не улетел и не испарился, то это означает,  что он остался в квартире... за тем же письменным столом, но облачился зачем-то в монашеское одеянье и ещё водрузил на голову коричневую ермолку!? А трубка в пепельнице и та, цветная тюбетейка — они так и остались лежать на краю стола... Что бы всё это могло значить, доктор?
     —Дорогой Ваня, вот мой Вам совет: никогда не читайте рассказы и повести Гоголя на ночь! А уж роман "Мастер и Маргарита" и подавно! Хотите, я дам Вам почитать "Золотого Телёнка" или "Анекдоты от Шторкина"? Уж Вы поверьте моему опыту, это не только Вас успокоит, но и прилично позабавит. Уснёте, как младенец!— рассудительно подытожил доктор Липкин-Хайтович и отсыпал Поэту в ладошку горсть блестящих таблеток.— Принимайте каждую ночь по таблетке! Эффект Вас крайне порадует, дорогой Ванюша.
    —Спасибо Вам, доктор! Только  у меня к Вам есть ещё одна просьба...
    —Да, я весь внимание...
    —Не рассказывайте никому в нашей палате об этом разговоре... и особенно Егору Алексеевичу! Ведь засмеёт... и ещё обзовёт сумасшедшим...

    "Новые духовные скрепы паства всегда встречала "по одёжке"!  А ветхое рубище дервиша сильно проигрывает шерстяному домино миссионера".
(Восточная мудрость)
               ( Из мемуаров доктора психиатра Л.М. Липкина-Хайтовича)

   
   "МИЛЫЙ АВГУСТИН"

    Рассказ о беседе Поэта с доктором Липкиным не на шутку взволновал Профессора. "Как же я умудрился упустить детали рассказа!?— укорял он себя.— Хотя...в то время произошло так много событий: телепортации, споры с Егором Алексеевичем, работа над расшифровкой документов Царя Ивана и всего прочего! Подготовка к печати Сборника, наконец! Ну, как тут за всем проследить? Нонсенс!"
    Несмотря на поздний час, Александр Сергеевич решил взяться за уборку и навести порядок на столе после разговора с Журналистом. Груда папок со стенограммами заседаний больничной Лиги, копии иллюстраций, отдельные листы с записями — всё это нужно было опять тщательно разложить по своим местам.
Профессор активно включился в работу и неожиданно для себя стал насвистывать незамысловатый мотив австрийской песенки про простака Августина,— блаженного чудака и пьянчужку, умудрившегося даже остаться в живых, проснувшись наутро  в чумной яме после обильной попойки. Что сталось с ним позже и как закончил свои дни этот пройдоха,— Профессору было неведомо...
    На столе ещё оставались лежать несколько папок с документами, когда Александр Сергеевич, воодушевившись видениями Ванюши, решил повторить рискованный эксперимент.
    Он достал из комода старенький белый арахчин, привезённый давным-давно из экспедиции по Средней Азии, с трудом возложил его на шапку седых волос и принялся подкидывать зашнурованные папки вверх к потолку...
    Папки ударялись о потолок и с грохотом шлёпались на пол. И тут Профессора осенило! Он стал быстро развязывать пухлые папки, освобождая листы с записями из канцелярского плена. Затем, взяв в обе руки не менее сотни страниц и предварительно перекрестившись, он подбросил их вверх. И произошло чудо!     Страницы взмыли к потолку, но не падали! Они кружились по комнате в очаровательном, завораживающем взгляд, хороводе. Потом вспыхнули холодным ярким огнём и стали сбрасывать с себя всё лишнее: текст, пометки, картинки и прочий балласт.
    Александр Сергеевич всё продолжал и продолжал кидать печатные и рукописные листы в потолок. Он подкидывал бумаги и насвистывал "Ах, мой милый Августин". Догадливый историк с самого начала понял, какая мелодия послужили волшебным заклинанием для этого дивного представления.
    Иллюстрации, буквы текста, запятые и даже помарки и зачёркивания легко соскальзывали с бумаги и, подхватываемые лёгким сквозняком, пропадали в оконном проёме.  Чертежи, схемы и подписи,— даже они были неспособны удержаться на бумажном теле старого пергамента и ценнейших, добытых таким трудом, артефактов! Тюрбан и митра, каменная дворцовая скамья и заветная тайная Книга, и даже стальные хауберки стражников,- единым комом скатились со страниц и разом исчезли из этого Мира навсегда. А  сверкающие, вновь чистые и белые страницы, как ни в чём не бывало, начали медленно опускаться вниз и сами укладываться в аккуратные стопки.
    Профессор перестал насвистывать, и тут до него дошло, что он в творческом экстазе клинического эксперимента начисто "отформатировал" труд всей своей жизни! Александр Сергеевич обхватил голову руками, и хотел было закричать, что есть сил, от горя и стыда за свою глупость и головотяпство, но в этот момент ему на голову приземлился последний лист с сохранившимся фрагментом какого-то текста. Бумага формата А4 не спеша соскользнула вниз по белому арахчину, и очутилась прямо в руках горе-экспериментатора.
    Вытирая горькие слёзы стыда и разочарования, Александр Сергеевич прочёл чудом сохранившуюся строку: "Рукописи не горят!". Растроганный этой благой вестью, Профессор  осенил себя двуперстным знамением и с благодарностью взглянул на фотографию Человека в монокле. И это немного успокоило ретивого "головотяпа"...
    Александр Сергеевич, осушил полстакана воды с зельем доктора Хайтовича и вновь почувствовал прилив сил. Собрав отформатированные чистые листы и папки в спортивную сумку, он бережно, как ребёнка, уложил её в  тёмное и  тёплое нутро старого шкафа,  прикрыв лёгким пледом.
    "Так-то будет надёжнее,— приговаривал он, снова напевая мелодию дурашливой песенки про австрийского босяка Августина.— А теперь за работу! Как говорит наш Егор Алексеевич: "Время не ждёт!"
 Он открыл самоучитель восточного языка и, прекратив пение, углубился в серьёзное изучение материала...

                ЭПИЛОГ

    Два седовласых старца сидели у подножья высокой скалы на левом берегу пролива, созерцая, как могучие воды, влекомые неведомой силой, устремлялись всё дальше и дальше в тёплые южные моря...
    Они молчали, им больше нечего было поведать друг другу,— за это долгое, но  такое скоротечное время  ими было сказано всё, почти всё. Ароматы разогретых солнцем магнолий и сосновой смолы клонили старых приятелей в сон. Преодолевая невольную зевоту, один из них, облачённый в белую сутану и в митре на голове, будто вспоминая, обратился к старику в тюрбане:
    —Ответь мне на самый главный вопрос, Мудрейший! Ведь сейчас ты можешь быть откровенен со мной!
    —О чём ты спрашиваешь?— не поняв вопроса, переспросил тот.
    —Нам удалось сотворить чудо на этой бренной земле! Но, неужели тебя никогда не мучали сомнения? Скажи, твоя совесть чиста?
    Старцу в тюрбане надоело за долгие годы дружбы убеждать Его Святейшество в обратном, и потому он не ответил и промолчал. Молчание было долгим...
    Вот уже и тень высокого кипариса приготовилась было спрятать стариков от лучей заходящего солнца своим прозрачным покровом, когда один из них, как будто пробудившись от своих мыслей, вдруг тронул соседа в митре за плечо, и указал рукой на возвышавшуюся за ними скалу:
    —Вон там, на вершине этого священного холма я велел воздвигнуть величественный мавзолей, — негромко произнёс человек в тюрбане. Он ненадолго замолчал, ожидая ответа, а затем добавил... — в память о твоём самом любимом ученике!
    —О, ты поступил мудро, Великий Царь! Так, пусть же Дух Достойнейшего  возрадуется, глядя на пролив, Вечный град и на благое дело рук наших,— согласился седовласый священник, оправляя сутану.— Но стоит ли нам самим так торопить события? Уже совсем недалёк тот день, когда время само расставит всё по своим местам: мавзолеи, памятники и даже имена героев! Время и грядущие великие перемены...
    И они опять погрузились в молчаливое созерцание темнеющих вод Пролива.

    "...ничто не остаётся неизменным. Ничто не вечно. А мы стремимся к знаниям. Обливаясь потом, задыхаясь, карабкаемся вверх по их крутым склонам. Мучительно ищем ответа, ожидая, что он окажется окончательным, а когда находим ответ, то вместе с ним возникает и новый вопрос, и так без конца. И все-таки мы не оставляем попыток — мы не можем иначе. Это наш крест".
    —Будем же нести его с честью, мистер Саймак! Аминь!
(Расшифровка последней беседы Профессора и Писателя К. Саймака)