Пустые среди цветных

Глава 1. Пустые среди цветных

Серые стены подъезда пахли кислой капустой и сырой штукатуркой. Кирилл Сотников, старший лейтенант полиции, поправил кобуру под пиджаком и нажал кнопку звонка, залитую краской ещё в прошлом веке. Дверь открыла заплаканная женщина. Вокруг неё висело бледно-голубое марево — как размытая акварель.

Кирилл не знал, что это такое. Он просто всегда это видел. С детства. Люди для него были не просто людьми — они светились. Радость переливалась тёплым янтарём, страх растекался грязной лужей ртути, любовь была похожа на закатное небо. Он привык к этому, как привыкают к шуму в ушах. «Чуйка», — говорили коллеги. «Интуиция», — писал он в рапортах. А на самом деле просто видел, как гаснут чужие цвета.

— Старший лейтенант Сотников, — он показал удостоверение. — По поводу вашего мужа. Соболезную.

Женщина всхлипнула и посторонилась. Кирилл прошёл на кухню, стараясь не смотреть на табуретку, которая всё ещё валялась на боку посреди коридора. Семь трупов за две недели. Семь самоубийц, которые накануне покупали рассаду, планировали отпуск и смеялись над глупыми мемами. А потом вдруг — петля, окно, таблетки.

На месте смерти слесаря дяди Миши витал странный остаточный след. Тонкая, почти невидимая паутина пустоты. Будто кто-то стёр ластиком кусок цветной картинки, оставив только серый фон. Кирилл нахмурился. Раньше он такого не встречал. Обычно даже у мёртвых оставался отпечаток — тусклый, но оставался. А тут — ноль.

— Михаил в последнее время не был... слишком спокойным? — спросил он вдову.

— Спокойным? — она вытерла нос платком. — Да, говорил, что на душе легко стало. Как камень с плеч. А через час...

Кирилл кивнул и вышел в подъезд. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от начальника: «К тебе прикрепили стажёра. Из психологической службы. Зовут Настя. Встреть у участка».

---

Настя оказалась невысокой девушкой с собранными в хвост русыми волосами и спокойным, немного отстранённым взглядом. Кирилл протянул руку и замер на секунду. Вокруг девушки не было ничего. Вообще. Ни голубого, ни жёлтого, ни серого. Абсолютная пустота. Так бывает, подумал он, наверное, у людей с тяжёлой алекситимией. Или у тех, кто перегорел на работе. Он и сам иногда чувствовал себя выжатым.

— Психолог? — хмыкнул он, убирая руку. — Поможешь мне понять, почему люди вдруг решают выйти в окно после просмотра комедии?

— Помогу не мешать, — ровно ответила Настя. — Моя задача — снизить уровень паники в городе. Вы, полицейские, иногда слишком давите на свидетелей. Я буду сглаживать углы.

Кирилл хотел возразить, но в этот момент в дверях участка возникло нечто лохматое, в мятой рубашке и с диктофоном в руке.

— Кирилл Александрович! — завопил Вася, едва не сбив с ног дежурного. — Я тут нарыл такое! Помните дело библиотекарши? Я проанализировал спектральный состав её ауры за три дня до смерти и нашёл аномальное снижение альфа-диапазона в секторе «радость»! Это не суицид, это вампиризм!

Вася Рябинин был местным чудом. В детстве он упал с качелей, ударился головой и с тех пор начал видеть «цветные поля» вокруг людей. В отличие от Кирилла, который молчал об этом всю жизнь, Вася решил, что это научный феномен. Он завёл блог «Ауроведение для чайников», скупал старые эзотерические книги на «Авито» и постоянно пытался привлечь полицию к расследованию «энергетических преступлений». Кирилл терпел его, потому что, во-первых, Вася иногда реально подмечал странные совпадения, а во-вторых — он был смешной. Искренне, по-детски смешной.

— Вася, у меня трупы, — вздохнул Кирилл. — Мне некогда обсуждать твоих «вампиров».

— А зря! — Вася потряс диктофоном. — Я вычислил закономерность! Все жертвы в последние дни жизни контактировали с людьми, у которых аура отсутствует. Я называю их «Нулевые». Их как будто нет в эмоциональном спектре!

Настя, стоявшая чуть поодаль, едва заметно напряглась. Кирилл этого не увидел — он смотрел на Васю. Но Настя вдруг очень внимательно посмотрела на лохматого блогера.

— Отсутствует аура? — переспросила она ледяным тоном. — Вы, наверное, переутомились, молодой человек.

— Да нет же! — Вася подскочил к ней и вдруг замер, прищурившись. — Вот, например, у вас... у вас... Хм. Странно. У вас она... как будто серая. Или никакая. Приёмник барахлит.

— У меня всё в порядке, — отрезала Настя и повернулась к Кириллу. — Давайте работать.

Кирилл только плечами пожал. Чудак Вася, что с него взять.

---

Они поехали на место последнего происшествия — парк за торговым центром, где нашли девушку без сознания. Девушка была жива, но пребывала в кататоническом ступоре: глаза открыты, дыхание ровное, а реакций — ноль. Врачи разводили руками: «Органика в норме, психика отключена».

Кирилл ходил по аллее, вглядываясь в пустоту. В воздухе висело то же ощущение стёртости, что и в квартире слесаря. И ещё — сладковатый привкус, от которого першило в горле.

— Очевидцы говорят, девушка была с парнем, — подала голос Настя, листая блокнот. — Высокий, в модном пальто. Ушёл в сторону гаражей.

— Парень... — Кирилл прикрыл глаза, пытаясь вызвать образ. — Найду.

Настя кивнула и отошла к скамейке, где сидела пожилая пара — она что-то тихо спрашивала у них, делая пометки. Кирилл отметил, как ловко она успокаивает стариков: те, поначалу взволнованные, вдруг расслабились, заулыбались, и их ауры из тревожно-оранжевых стали мягко-жёлтыми. «Хороший психолог», — подумал Кирилл. Но что-то в этом было... слишком быстрое. Слишком гладкое.

---

Вечером они втроём сидели в участке. Вася разложил на столе распечатки графиков и схем, больше похожих на детские каракули.

— Смотрите! — он ткнул пальцем в точку на карте. — Все жертвы либо жили, либо работали, либо гуляли в радиусе двух километров от парка. Это зона комфорта нашего Нулевого! И ещё: у всех жертв перед смертью наблюдалось аномальное эмоциональное истощение. Они буквально выцветали.

— Вася, слово «выцветали» не фигурирует в медицинских заключениях, — устало заметил Кирилл.

— Потому что врачи не видят ауру! А я вижу! И вы видите, Кирилл Александрович, я знаю! Вы просто молчите, потому что боитесь, что вас в психушку упекут.

Кирилл промолчал. Настя, сидевшая в углу с чашкой чая, внимательно слушала.

— Вот, например, — Вася вдруг повернулся к ней. — Настя, вы сегодня работали со свидетелями. Я заметил: когда вы с ними говорили, их страх уменьшался не естественным путём, а как-то... механически. Будто кто-то повернул ручку громкости. И самое странное: после разговора с вами у них аура стала бледнее, чем до. Обычно у людей после беседы с психологом наоборот — цвета становятся ярче. Катарсис и всё такое. А тут — минус.

Настя поставила чашку на стол. Взгляд её был спокоен, но Кирилл заметил, как пальцы сжали фарфор чуть сильнее необходимого.

— Это называется «снижение аффективного напряжения», — ровно сказала она. — Я профессионал, Вася. А вы — блогер с травмой головы.

— Травма головы тут ни при чём! — обиделся Вася. — Я, может, единственный в этом городе, кто видит правду! У вас, Настя, ауры нет. Вообще. Как у покойника. Но вы же живая. Ходите, говорите, чай пьёте. А цвета нет. Почему?

— Потому что я устала, — отрезала Настя и встала. — На сегодня всё. Завтра продолжим.

Она вышла, оставив Васю с открытым ртом и Кирилла с тяжёлым чувством в груди.

— Кирилл Александрович, — шёпотом сказал Вася. — Я вам точно говорю: она из них. Из Нулевых. Вы же сами видите — она пустая.

— Вася, иди домой, — Кирилл потёр переносицу. — И не лезь к ней. Она просто... странная. Но не преступница.

Вася ушёл, бормоча что-то про заговор и необходимость собрать «детектор эмоций» из старого тетриса.

---

На следующий день Кирилл и Настя поехали опрашивать родственников третьей жертвы — молодой мамы, которая оставила грудного ребёнка и выбросилась из окна. В квартире стоял тяжёлый запах горя. Вдова — мать погибшей — сидела на кухне, обхватив голову руками. Её аура была чёрно-синей, как предгрозовое небо.

— Она была счастлива, — шептала женщина. — Впервые за долгое время. Говорила: «Мама, я встретила человека, который меня понимает. Он такой... тёплый». А через два дня — окно.

Кирилл записывал. Настя стояла у окна, глядя на улицу. Вдова вдруг подняла на неё глаза.

— Девушка, вы психолог? — спросила она. — Скажите, как такое возможно? Как можно быть счастливой и вдруг — всё?

Настя обернулась. Кирилл увидел, как она на секунду прикрыла глаза — и вдруг чёрно-синяя аура вдовы дрогнула. Из неё, как пар из чайника, потянулась тонкая струйка чего-то — и втянулась в Настю. Женщина вздохнула, плечи её опустились, лицо разгладилось.

— Мне... мне как-то легче стало, — прошептала она. — Спасибо.

Настя кивнула и вышла в коридор. Кирилл последовал за ней.

— Что ты сделала? — спросил он вполголоса.

— Ничего. Просто выслушала, — ответила она, не оборачиваясь. — Поехали дальше.

Кирилл смотрел ей в спину. Он видел, как чёрная струйка, втянутая Настей, растворилась в её пустоте без следа. Словно капля чернил упала в бездонный колодец.

---

— Я же говорил! — Вася подпрыгивал на месте возле машины, размахивая каким-то прибором. — Я следил за вами! Ну, не в плохом смысле, а в научном! Я замерил ауру вдовы до и после визита Насти. Уровень горя снизился на сорок процентов! Но это не сублимация и не катарсис — это прямое изъятие! Она высосала из неё печаль!

— Вася, прекрати, — Кирилл попытался его утихомирить. — Ты пугаешь людей.

— А она пугает меня! — Вася ткнул пальцем в сторону Насти, которая стояла поодаль и разговаривала по телефону. — Я сегодня ночью не спал, изучал архивы. Знаете, сколько «самоубийств на фоне внезапного счастья» было в городе за последние пять лет? Двадцать три! И во всех случаях рядом мелькала женщина, подходящая под описание Насти. Молодая, спокойная, в штатском. Я думаю, она не одна такая. Их целая сеть. И они... пасутся на нас.

Кирилл хотел возразить, но в этот момент Настя закончила разговор и подошла к ним.

— Я знаю, где он будет сегодня вечером, — сказала она, глядя на Кирилла. — Тот, кто убил семерых. Он в ресторане «Эдельвейс». Там свадьба. Много счастливых людей.

— Откуда информация? — насторожился Кирилл.

— От своих, — коротко ответила Настя. — Поехали. И да, Вася... Ты поедешь с нами.

— Я?! — Вася попятился. — А почему я?

— Потому что ты единственный, кроме Кирилла, кто видит то, чего не видят другие, — Настя впервые посмотрела на него без холода. — И твой прибор... он может пригодиться. Только не задавай пока вопросов.

В машине, когда они мчались к «Эдельвейсу», Вася не выдержал:

— Настя, а вы всё-таки кто? Вы не человек, да? Вы Нулевая. Я вычислил. Вы питаетесь эмоциями. Поэтому у вас ауры нет — вы её не генерируете, а поглощаете.

Настя долго молчала, глядя на дорогу. Потом вздохнула.

— Да, Вася. Ты прав. Я не человек. И я питаюсь эмоциями. Но я не убиваю. Я беру понемногу. Каплю горя, крошку страха, щепотку тоски. То, что люди сами готовы отдать. Это симбиоз. Мы, те, кто соблюдает Правило, живём тихо. Но есть те, кто хочет пить до дна. Тот, кто в «Эдельвейсе» — один из таких. Он убивает. И я здесь, чтобы остановить его.

Кирилл резко затормозил. Машина вильнула к обочине.

— Стоп. Что ты сказала?

— Я сказала правду, — Настя повернулась к нему. — Вы оба видите ауры. Вы знаете, что мир не такой, каким его считают обыватели. Я — та, кого Вася называет «Нулевой». Мы живём среди вас. Питаемся вашими чувствами. Но мы не зло. Зло — это те, кто нарушает Правило. И сегодня один из них устроит пир на чужой свадьбе. Если мы не вмешаемся.

Кирилл смотрел на неё. Всю жизнь он видел цвета. Всю жизнь он встречал странных, «пустых» людей. И всю жизнь интуиция кричала ему: не лезь. Теперь интуиция молчала. Потому что он уже влез по самые уши.

— Почему я должен тебе верить? — спросил он хрипло.

— Потому что я могла бы высосать из вдовы всё горе до капли, оставив её пустой оболочкой. Но я взяла только край. Чтобы ей стало легче дышать. Я не убийца. А он — да.

Вася, сидевший на заднем сиденье, поднял руку, как в школе.

— А можно вопрос? Если вы питаетесь эмоциями, то какого... какого чёрта вы ели горе? Оно же горькое!

Настя невесело усмехнулась.

— Мы едим то, что доступно. Радость — деликатес. Любовь — редкость. Горе и страх — повседневная еда. Кто-то, как я, выбирает диету из «тёмных» эмоций, чтобы не вредить. Кто-то охотится на светлые. А есть гурманы, которые смешивают всё подряд и не знают меры. Нарушитель — из таких.

— Понятно, — Вася покивал. — Значит, вы, Настя, как веган среди вампиров. Едите только этичное горе свободного выпаса.

— Примерно так, — Настя впервые улыбнулась. — А теперь поехали. У нас мало времени.

Кирилл тронул машину. В голове гудело. Он посмотрел на Настю — всё та же пустота вокруг неё. Но теперь он знал, что эта пустота не отсутствие души. Это — голод. И, возможно, союзник.

---

В ресторане «Эдельвейс» гремела музыка, гости кричали «Горько!», и воздух искрился от розовых и золотых всполохов — столько счастья на квадратный метр Кирилл видел разве что на детских утренниках. Но в углу зала, за столиком с нетронутым салатом, сидел он. Высокий, в модном пальто. Вокруг него — ни искры. И он смотрел на невесту взглядом гурмана, выбирающего стейк.

Кирилл подошёл первым, положил руку на плечо.

— Полиция. Пройдёмте.

Парень обернулся. Улыбнулся.

— Полиция? Смешно. У тебя нет оружия против голода.

И он дёрнул плечом. Кирилла отбросило невидимой волной — не физической, а какой-то вязкой, вытягивающей. Он почувствовал, как собственная тревога (всегда бывшая при нём, профессиональная, полезная) вдруг начала утекать. Стало легко. Слишком легко. Захотелось сесть и улыбаться.

— Не смотри ему в глаза! — рявкнула Настя, возникая между ними. — Он пьёт через контакт!

Парень перевёл взгляд на неё и расхохотался.

— А, мелкая. Из «своих». Пришла мешать мне ужинать? Ты хоть знаешь, каков вкус чистой любви, смешанной с капелькой предсмертной паники? Это амброзия!

— Ты нарушил Правило, — процедила Настя. — Ты убиваешь доноров.

— Правило для слабаков. Я не хочу быть на диете.

Пока они препирались, Вася, трясущимися руками доставший из рюкзака какой-то прибор (похожий на смесь фонарика и старого радиоприёмника), навёл его на парня и нажал кнопку.

Раздался противный, воющий звук. Парень вдруг схватился за голову.

— Что... что это?!

— Эмоциональный резонатор! — гордо объявил Вася. — Я его собрал из старого тетриса и бабушкиного радиоприёмника! Он транслирует запись похоронного плача в диапазоне, который воспринимаете только вы, Нулевые! Вам же нужны свежие эмоции, а это — консервы! Горе двухнедельной давности! Несварение гарантировано!

Парень замер. Руки его опустились. Глаза, только что горевшие хищным огнём, вдруг остекленели. Он стоял посреди ресторанного зала, окружённый суетящимися гостями, и смотрел прямо перед собой — в никуда. Лицо его не выражало ничего. Ни злобы, ни страха, ни голода. Пустая маска.

Настя осторожно подошла ближе, заглянула ему в глаза. Пощёлкала пальцами перед носом — ноль реакции.

— Что с ним? — спросил Кирилл, поднимаясь с пола.

— Передозировка чужим горем, — тихо ответила Настя. — Он не рассчитал дозу. Твой прибор, Вася, вкачал в него столько концентрированной скорби, что его... выжгло изнутри. Теперь он — пустышка. Кукла. Ни эмоций, ни воли, ни голода. Ходячий ноль.

— Он опасен? — Кирилл машинально положил руку на кобуру.

— Нет. Он даже ложку поднести ко рту не сможет без приказа. Хотя кушать ему теперь и не нужно. Он мёртв внутри. Хуже, чем мёртв.

Вася подошёл, потыкал парня в плечо. Тот даже не шелохнулся.

— Жуть какая... — прошептал блогер. — А он очнётся?

— Нет. Мы называем таких «выпитые до дна». Обычно это случается с людьми, которых осушили наши. А тут наш сам стал таким. Ирония.

В зале началась паника — кто-то вызвал скорую, гости обступили неподвижного парня. Настя быстро наклонилась к его уху и что-то прошептала. Парень, не меняя выражения лица, покорно развернулся и побрёл к выходу — медленно, механически, как заводная игрушка.

— Куда он? — спросил Кирилл.

— Я велела ему дойти до парка, сесть на скамейку и ждать. Там его заберут... свои. Для изучения. Или для утилизации. Не знаю. Это уже не моя забота.

Она помогла Кириллу подняться окончательно, отряхнула его пиджак.

— А вы, старший лейтенант Сотников, предотвратили массовое отравление гостей некачественным алкоголем. Парень сбежал. Несчастный случай. Пишите рапорт.

Кирилл посмотрел в ту сторону, куда ушёл пустой человек в модном пальто. Вокруг него по-прежнему не было ни искры. Но теперь эта пустота была другой — не хищной, а жалкой. Словно разбитый стакан, из которого выпили всё до капли, а потом ещё и растоптали.

— А я говорил! — Вася вытер пот со лба. — Вампиры существуют! Научно доказано!

— Вася, — Кирилл тяжело вздохнул. — Если ты напишешь статью, я лично отдам тебя на съедение следующим «Нулевым». Понял?

— Понял. Но блокнотик я сохраню. Для истории.

Они вышли на парковку под мигающие огни скорой. Настя остановилась у машины, глядя на звёзды.

— Спасибо, — сказала она негромко. — Вы оба справились.

— Ты теперь уйдёшь? — спросил Кирилл.

— Мне нужно доложить своим. И найти того, кто заберёт эту куклу с лавочки. Но я ещё вернусь. В городе есть другие нарушители. И если вы не против... я бы хотела работать с вами дальше. В качестве психолога, разумеется.

— Разумеется, — Кирилл усмехнулся. — А Васин прибор... он теперь у тебя?

— Нет, — Настя покачала головой. — Он у Васи. И пусть лучше лежит в рюкзаке. На всякий случай. Но без надобности не включайте. Некоторые из нас — вегетарианцы. Не надо нас пугать похоронными маршами.

Вася прижал рюкзак к груди, как величайшее сокровище.

— Я его усовершенствую! Добавлю регулятор громкости и сменные картриджи с разными эмоциями! Представляете, можно будет кормить Нулевых по расписанию, как в столовой!

— Спокойной ночи, Вася, — хором сказали Кирилл и Настя.

Она ушла в темноту, а Кирилл сел в машину и закрыл глаза. Всю жизнь он видел цвета. Теперь он знал, что означают те, у кого цвета нет. И где-то в парке на скамейке сидел человек без эмоций, без воли, без всего — живое напоминание о том, что бывает с теми, кто нарушает Правило.

---

Глава 2. Чужой страх

Скамейка в глубине старого парка, куда не долетал шум магистралей и не добирались вездесущие мамаши с колясками, была местом особым. Здесь, под сенью разросшихся платанов, время текло иначе. Настя сидела на спинке скамейки, поставив ноги на сиденье, и смотрела в землю. Перед ней стояли трое.

Первый — высокий старик в выцветшей клетчатой рубашке и сандалиях на босу ногу. В миру его знали как Арнольда Анатольевича, пенсионера из старой пятиэтажки, который по утрам кормил голубей пшеном, а вечерами смотрел сериалы по Первому каналу. Никто из соседей не догадывался, что этот добродушный дед с седыми усами помнил времена, когда на месте их двора шумела дубрава, а по реке ходили деревянные ладьи. И уж точно никто не знал, что он — один из Старейшин.

Второй — женщина средних лет в строгом сером костюме, похожая на школьную завуча. Третий — молодой парень с лицом вечного студента-программиста.

Все трое были пусты. Ни искры, ни цвета. Нулевые.

— Ты понимаешь, что натворила? — голос у Арнольда Анатольевича был скрипучий, как старая калитка. — Ты привела людей на нашу охоту.

— Я привела полицейского и городского сумасшедшего, чтобы остановить нарушителя, — спокойно ответила Настя. — И я его остановила. Без жертв среди доноров. Если не считать той девушки в парке, но её он осушил до меня.

— Ты раскрыла себя, — поджала губы женщина в сером.

— Вася и так догадывался. Кирилл видел нас годами, просто не понимал, что именно видит. Рано или поздно это случилось бы. Лучше пусть они будут на нашей стороне, чем против нас.

— На вашей стороне? — Арнольд Анатольевич хмыкнул. — Ты уже отделяешь себя от нас?

Настя промолчала.

Старейшина вздохнул, достал из кармана помятый пакетик с пшеном и машинально высыпал горсть на землю. Голуби, до этого делавшие вид, что их здесь нет, тут же слетелись.

— Куклу забрали, — сообщил он, глядя на птиц. — Он действительно пуст. Полностью. Твой блогер со своим прибором создал нечто... новое. Раньше мы могли только убить друг друга голодом или перекормом. Но чтобы выжечь разум, оставив оболочку... — он покачал головой. — Это оружие, Настя. Серьёзное оружие. Оно не должно попасть не в те руки.

— Оно в руках Васи. Это самое безопасное место. Он использует его только для того, чтобы кормить голубей чужим горем, — Настя позволила себе лёгкую улыбку.

— Ладно, — Арнольд Анатольевич махнул рукой. — С этим разберёмся позже. Сейчас у нас новая проблема.

Он кивнул парню-студенту. Тот достал из кармана телефон и показал Насте фотографию. Двое мужчин на больничных койках. Лица искажены гримасой ужаса, глаза широко распахнуты, рты застыли в беззвучном крике.

— Кто это?

— Два донора. Один — охранник из торгового центра у рынка, второй — таксист. Оба поступили в психоневрологический диспансер с разницей в два дня. Диагноз — острейший психоз, кататония, неконтролируемые приступы паники. Врачи говорят — переутомление, нервный срыв. Мы знаем другое.

— Из них выпили страх, — поняла Настя. — Много страха. Почти до дна.

— Именно. Они живы, но их рассудок... повреждён. Возможно, необратимо. Тот, кто это сделал, питается только страхом. И он очень, очень голоден.

— Нарушитель? Ещё один?

Арнольд Анатольевич наконец оторвал взгляд от голубей и посмотрел Насте прямо в глаза. В его пустоте на мгновение мелькнуло что-то похожее на тень тревоги.

— В том-то и дело, девочка. Тот, в ресторане, был одиночкой. Эгоистом и обжорой. А здесь... здесь пахнет системой. За последние три месяца в городе зафиксировано восемь случаев неконтролируемого поглощения. Восемь нарушителей. И это только те, о ком мы знаем. Обычно такое случается раз в несколько лет. Кто-то подталкивает молодых и голодных к тому, чтобы они забыли Правило. Кто-то нашёптывает им, что диета — для слабаков. Что можно пить до дна и ничего не будет.

— Кто?

— Я не знаю. Но этот кто-то знает о нас. Знает наши слабости. И он играет против всех — и против нас, и против людей. Найди его, Настя. Твой полицейский и твой сумасшедший блогер... возможно, они именно те, кто нам нужен.

---

Вася Рябинин сидел в своей съёмной квартире в старом районе, где улочки ещё помнили дореволюционную брусчатку, и перебирал старые газетные вырезки. После событий в «Эдельвейсе» он почти не спал. Эмоциональный резонатор, доказавший свою эффективность, лежал на почётном месте — на подушке, накрытый чистым носовым платком. Вася относился к прибору с нежностью, с какой мать относится к новорождённому.

Сейчас его интересовало другое. Он раскопал в архивах городской библиотеки подшивку дореволюционной газеты и нашёл там странную заметку за 1913 год. В ней сообщалось о «таинственном помутнении рассудка» у трёх жителей, которые впали в беспричинный ужас после посещения ярмарки. Газета списывала всё на «дурной глаз» и цыган-гипнотизёров. Вася списывал на Нулевых.

— Они были всегда, — бормотал он, делая пометки в блокноте. — Они жили здесь ещё при царе. И если они не стареют... Арнольд Анатольевич, пенсионер из пятиэтажки... Я видел его вчера у подъезда Насти. Стоял, кормил голубей, смотрел на меня, как на букашку. Арнольд Анатольевич... Анатольевич... В 1913 году в городе жил купец второй гильдии Арнольд фон Берг. Сын обрусевшего немца, держал мельницу на реке. Пропал без вести в Гражданскую. Совпадение? Не думаю!

Он перевернул страницу блокнота и нарисовал схему. В центре — круг с надписью «Нулевые». От него стрелки в стороны: «Страх», «Радость», «Горе», «Любовь», «Гнев». Рядом с каждой — имена нарушителей из недавних дел.

— Если они питаются эмоциями, то эмоции — это ресурс. Ресурс ограничен. Людей в городе много, но не бесконечно. Значит, должна быть... квота? Территория? Иерархия? Кто-то распределяет, кому и где можно кормиться? И если этот кто-то есть, то зачем ему провоцировать молодых на обжорство? Чтобы расшатать систему? Чтобы...

Его размышления прервал звонок в дверь. На пороге стояла Настя. Вид у неё был уставший.

— Собирайся, Вася. У нас новое дело. И твой резонатор... возьми его с собой. Только без самодеятельности.

— А Кирилл Александрович?

— Уже ждёт в машине. Поехали.

---

Кирилл курил, облокотившись на капот служебной машины, и смотрел на здание психоневрологического диспансера. Обычная коробка из силикатного кирпича, облезлая краска, решётки на окнах. Внутри — двое мужчин, которые, по заключению врачей, «пережили острый стресс неясной этиологии». А по мнению Кирилла — стали жертвами того, кто пьёт чужой ужас.

Когда Настя и Вася подошли, он молча кивнул и раздавил окурок.

— Я говорил с врачом. Обоих нашли в разных местах, но с одинаковыми симптомами. Охранника — в подсобке торгового центра, он забился в угол и кричал, что «тени идут». Таксиста — в машине на обочине выездной трассы, рядом с новыми жилыми комплексами. Он просто остановился, выключил двигатель и начал кричать. Оба твердят одно и то же: «Он смотрел на меня, и я увидел свою смерть».

— Он? — переспросила Настя.

— Да. Описание размытое. Высокий, худой, в тёмной одежде. Лица не запомнили — только глаза. Говорят, глаза были... пустые.

— Нулевой, — констатировал Вася. — И он специализируется на страхе. Это интересно! В моей классификации «пожиратели страха» — самые опасные, потому что страх — самая сильная и быстрая эмоция. Его много, он легко генерируется. Можно за одну ночь выпить досуха десяток человек, если загнать их в панику.

— Ты теперь у нас эксперт по нулевым? — хмыкнул Кирилл.

— Я теперь у нас единственный, кто ведёт по ним базу данных! — гордо ответил Вася. — Кстати, знаете, что я раскопал? В городе, по моим прикидкам, проживает около трёхсот Нулевых. Это примерно ноль-ноль-ноль сколько-то процента от населения. Но они есть. И большинство из них — старожилы. Очень старожилы. Я нашёл упоминания о людях без ауры в архивах за последние полтора века. Они не стареют, Кирилл Александрович. Или стареют очень медленно.

Кирилл посмотрел на Настю. Та не отрицала.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Достаточно, чтобы помнить, как по главной улице ходил трамвай, — ответила она. — Идёмте внутрь. Мне нужно увидеть жертв.

---

В палате пахло лекарствами и безнадёгой. Охранник — мужчина лет сорока, крепкий, с наколками на пальцах — лежал, пристёгнутый к кровати мягкими ремнями. Его глаза бегали по потолку, губы шевелились, повторяя одно и то же:

— Не смотри... не смотри на меня... убери глаза...

Кирилл видел его ауру. Вернее, то, что от неё осталось. Бледно-серый, почти прозрачный налёт, похожий на пепел. И в нём — чёрные прожилки чужого вторжения. Словно кто-то запустил в его душу грязные пальцы и выскреб всё, оставив только липкий осадок ужаса.

Настя подошла к кровати, положила ладонь на лоб мужчины. Тот вздрогнул и затих.

— Он не просто пил его страх, — прошептала она. — Он показывал ему что-то. Вкладывал свои образы. Это не просто кормление. Это... пытка.

— Зачем? — спросил Вася, делая пометки.

— Не знаю. Обычные голодные просто тянут эмоцию. А этот... он наслаждается процессом. Ему нравится, как человек боится. Нравится управлять этим страхом, усиливать его, доводить до пика и только потом пить. Это садист.

Настя убрала руку. Охранник всхлипнул и закрыл глаза — впервые за несколько дней он уснул спокойно.

— Я взяла немного его боли, — пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Кирилла. — Ему станет легче. Но рассудок... это не вернуть.

Они вышли в коридор. Вася тут же уткнулся в телефон.

— Таксиста нашли на выездной трассе, у новых многоэтажек. Охранник работал в торговом центре у рынка. Что между ними общего? Оба места — новые районы, много приезжих, мало старожилов. Там легче затеряться. И ещё... — он поднял глаза. — Рядом с обоими местами есть долгострои. Знаете, эти бетонные коробки, которые стоят годами без окон и дверей. Идеальное место для охоты на страх. Темно, пусто, никто не ходит.

— Вася, ты гений, — Кирилл хлопнул его по плечу. — Поехали, проверим долгострои.

---

Выездная трасса упиралась в пустырь, за которым громоздились серые остовы недостроенных высоток. Стройку заморозили года три назад — подвёл застройщик, рабочие разбежались, остались только ветер, битое стекло и граффити на бетонных стенах.

Кирилл, Настя и Вася пробирались через заросли амброзии к самому дальнему корпусу. Солнце уже садилось, и длинные тени от пустых оконных проёмов ползли по земле, как пальцы.

— Я чувствую его, — вдруг сказала Настя и остановилась. — Он здесь. И он... голоден.

— Что будем делать? — Вася прижал к груди рюкзак с резонатором.

— Я пойду первая. Он из наших. Возможно, он ещё не окончательно перешёл черту. Возможно, его можно образумить.

— А если нет?

— Тогда включай свою шарманку. Только на минимальной громкости. Не хочу, чтобы он тоже стал куклой. Нам нужны ответы.

Она шагнула в тёмный проём. Кирилл, достав пистолет, двинулся следом. Вася, помедлив секунду, засеменил позади.

Внутри пахло сыростью, мочой и чем-то сладковатым — тем самым привкусом, который Кирилл уже научился ассоциировать с присутствием Нулевых. В центре пустого зала, на куске пенопласта, сидел парень. Лет двадцать пять на вид, худой, в чёрной толстовке с капюшоном. Вокруг него — пустота. Но не та спокойная пустота, что у Насти. Эта пустота колыхалась, как воздух над раскалённым асфальтом. Голодная, нетерпеливая.

Он поднял голову. Глаза действительно были пустыми — но в глубине зрачков плясали тёмные огоньки украденного страха.

— Ты, — сказал он, глядя на Настю. — Я тебя знаю. Ты из тех, кто жрёт объедки. Горе, печаль, тоску. Фу. А я ем только чистое. Только страх. Ты знаешь, какой он на вкус, когда человек видит свой самый жуткий кошмар наяву? Это как первый глоток ледяной газировки в жару. Невозможно остановиться.

— Ты нарушил Правило, — спокойно сказала Настя. — Ты оставил доноров живыми, но сломал их рассудок. Это хуже, чем убить. Теперь они будут доживать свой век в психушке, боясь собственной тени.

— Мне плевать. Я голоден. Я всегда голоден. А тут... тут много еды. Новые дома, новые люди, все чего-то боятся: ипотеки, увольнения, соседей, будущего. Это пир. И я не собираюсь давиться крошками, как вы.

— Кто тебе сказал, что можно нарушать? — вдруг спросил Кирилл, выходя вперёд. — Ты же не сам до этого додумался. Кто-то подсказал?

Парень усмехнулся.

— А ты догадливый, мусор. Да, мне подсказали. Сказали, что Правило придумали старики, чтобы держать молодых на коротком поводке. Что люди — это просто скот. Что можно брать сколько хочешь, и ничего не будет. И знаешь что? Пока что ничего и не было.

— Кто сказал? — Настя шагнула ближе. — Имя. Лицо.

— Не знаю. Я его не видел. Он говорил со мной... здесь. — Парень постучал пальцем по виску. — Мысленно. Сказал, что я избранный. Что я должен показать пример другим. Что скоро мы все будем пить досыта, а старики уйдут на покой. Навсегда.

Настя переглянулась с Кириллом.

— Вася, включай, — сказала она. — На минимум.

— Есть на минимум! — Вася выхватил резонатор, покрутил ручку и нажал кнопку.

Из прибора полился тихий, едва слышный звук — не плач, а скорее вздох. Запись чьей-то старой, застарелой печали. Парень в толстовке вздрогнул, схватился за голову.

— Что... что ты делаешь?!

— Кормлю тебя диетической пищей, — пояснил Вася. — Это тоска пенсионерки по уехавшим внукам. Очень питательная, но абсолютно безвредная. Ты сейчас насытишься и успокоишься. И мы поговорим.

Парень попытался встать, но ноги его не слушались. Он рухнул обратно на пенопласт, глаза его закатились. Пустота вокруг него начала наполняться серым туманом — он впитывал чужую тоску, не в силах сопротивляться.

— Выключай, — скомандовала Настя. — Достаточно.

Вася выключил прибор. Парень обмяк, дыхание его выровнялось. Он был сыт — впервые за долгое время. И от этого стал... спокойным. Почти нормальным.

— Я не знаю, кто это, — прошептал он. — Правда, не знаю. Голос в голове. Он приходит, когда я очень голоден. Говорит, что я особенный. Что я должен есть страх, много страха, и тогда стану сильным. Что скоро нас будет много, и мы свергнем стариков. Что люди — это просто еда, и нечего с ними церемониться.

— Зачем ему это? — спросил Кирилл.

— Не знаю. Он говорил что-то про «новый порядок». Про то, что нулевые слишком долго прятались. Пора выйти на свет. Пора править.

Настя выпрямилась. Лицо её было мрачным.

— Он не единственный, кого обработали. За последние месяцы — восемь случаев. Молодых, голодных, амбициозных. Им внушили, что Правило — это оковы. И они начали убивать.

— Это война, — тихо сказал Вася. — Кто-то хочет стравить Нулевых друг с другом. Или с людьми. Или и то, и другое.

— Кто-то из наших, — добавила Настя. — Из старших. Только старейшина может транслировать мысли на расстоянии. И только старейшина знает, как найти молодых и голодных. Это заговор.

Она достала телефон и набрала номер.

— Арнольд Анатольевич? Да, мы нашли его. Он подтвердил. Внутри кто-то мутит воду. Я возвращаюсь.

---

Тем же вечером в старом парке, под платанами, Арнольд Анатольевич сидел на своей скамейке и смотрел на закат. Солнце садилось за реку, окрашивая небо в цвета, которые обычные люди называли красивыми, а он — просто светом. Рядом стояла Настя.

— Значит, подтвердилось, — старик покрутил в пальцах пшеничное зёрнышко. — Кто-то из наших играет против нас. Я подозревал. Слишком много нарушений в последнее время. И все — молодые, неопытные, легко внушаемые.

— Кто это может быть?

— Любой из Старейшин. Нас семеро в городе. Я, Марьяна, Олег, близнецы Вера и Надежда, Семён Аркадьевич и... Виктор.

— Виктор? Тот, что держит антикварную лавку в старом центре?

— Он самый. В последнее время он стал... странным. Говорит, что люди исчерпали себя. Что их эмоции стали мелкими, переработанными, ненатуральными. Что раньше, в девятнадцатом веке, страх был гуще, а радость — ярче. Что мы питаемся фастфудом вместо домашней еды. Может, он решил устроить «чистку»? Или подготовить нулевых к чему-то большему?

— Или кто-то другой притворяется Виктором, транслируя мысли от его имени, — предположила Настя. — Чтобы подставить.

— Может, и так. Но в любом случае, девочка, это только начало. Если заговорщик добьётся своего, Правило рухнет. И тогда начнётся охота без ограничений. Люди начнут умирать десятками. А потом они начнут искать причину. И найдут нас. И тогда войны не избежать.

— Что делать?

— Искать. Твой полицейский пусть ищет среди людей — вдруг кто-то из доноров тоже замешан. Твой блогер пусть роется в архивах — может, найдёт что-то о старых конфликтах среди нулевых. А ты... ты присмотрись к Виктору. Только осторожно. Если это он, он силён. Очень силён. И он не остановится, пока не получит то, что хочет.

— А чего он хочет?

Арнольд Анатольевич бросил зёрнышко голубям и поднял на Настю старые, выцветшие глаза.

— А вот это, девочка, самый главный вопрос. Потому что если он хочет просто власти — это полбеды. А если он хочет освободить нас от необходимости прятаться... то он хочет войны. И тогда, боюсь, нам всем придётся выбирать сторону.

Он встал, опираясь на палку, и медленно побрёл по аллее в сторону своего старого двора, где его ждал вечерний сериал и миска с пшеном для завтрашних голубей. Настя осталась стоять, глядя на гаснущий закат. В голове крутились слова парня из долгостроя: «Скоро мы все будем пить досыта».

Где-то в городе, в тени платанов и новостроек, пробуждался голод. И он был не один.

---

Глава 3. Древняя тень

Арнольд Анатольевич пригласил их к себе.

Квартира оказалась именно такой, какой её представлял Вася, — маленькая двушка в старой пятиэтажке, с ковром на стене и сервантом, полным советского хрусталя. Пахло пшеном, старыми книгами и едва уловимым запахом времени. Настя сидела на краешке дивана. Кирилл стоял у окна, разглядывая двор, где старушки на лавочках обсуждали последние новости, даже не подозревая, что на третьем этаже живёт существо, помнящее шумеров. Вася, разумеется, крутил головой во все стороны и уже успел заметить на книжной полке томик на непонятном языке — то ли клинопись, то ли что-то ещё более древнее.

— Это шумерский? — шёпотом спросил он, протягивая руку к книге, но не решаясь коснуться.

— Аккадский, — поправил Арнольд Анатольевич, ставя на стол старенький электрический чайник. — Шумерский я уже плохо помню. Всё-таки это было так давно.

Вася поперхнулся воздухом.

— Вы жили при шумерах?

— Да. Я родился в Уре, это был большой город. Торговый, шумный, пыльный. Зиккурат, храмы, жрецы... — старик разлил чай по чашкам с таким будничным видом, будто говорил о вчерашней поездке на дачу. — Тогда нас называли лугаль-лиль — «те, кто без тени». Или просто лиль — «пустые». Мы были богами. Или думали, что боги.

— Но позвольте, — Вася лихорадочно листал блокнот. — Ур — это же шумеры. Это примерно четыре с половиной тысячи лет до нашей эры. Если вы там родились, то вам...

— Четыре тысячи восемьсот лет, — спокойно закончил Арнольд Анатольевич. — Плюс-минус столетие. Я перестал считать во времена падения Рима. Это отвлекает.

В комнате повисла тишина. Даже Настя, которая, казалось, знала о старике всё, выглядела потрясённой.

— Четыре тысячи восемьсот... — пробормотал Кирилл. — Это больше, чем вся письменная история человечества.

— Не вся, — поправил Арнольд Анатольевич. — Но значительная её часть.

Он сел в своё любимое кресло, обитое выцветшим гобеленом, отхлебнул чаю и начал рассказ.

---

— Представьте себе мир, где люди только-только научились строить города. Они молятся духам, приносят жертвы, боятся грозы и недорода. И тут появляемся мы. Бессмертные. Невидимые для их страха, потому что мы сами — пустота. Мы можем питаться их эмоциями, а взамен давать им... что угодно. Исцеление от тоски, забвение горя, прилив радости. Мы были для них богами. И многие из нас действительно считали себя богами.

— Я так и знал! — Вася хлопнул ладонью по столу, едва не расплескав чай. — В моих выписках из старой газеты за 1913 год как раз упоминались случаи «исцеления от меланхолии» — люди шли к какой-то знахарке и выходили от неё пустыми, но спокойными. Это ваши работали!

Арнольд Анатольевич усмехнулся.

— Знахарку звали Марьяна, она до сих пор живёт в этом городе и заседает в совете Старейшин. Так что да, Вася, ваши газеты не врали. Мы всегда были рядом. Просто вы не знали, куда смотреть.

— А Энкидуг? — напомнила Настя, не желая отвлекаться. — Ты сказал — Первые. Кто они?

Арнольд Анатольевич отставил чашку и задумался.

— Энкидуг... Я служил у него. Мне было всего сто лет. Он был могущественным. Мог выпить страх целой армии и даже не поперхнуться. И он считал, что люди — это скот. Рабочий скот, который рождается, чтобы кормить нас. «Их много, — говорил он. — Как овец. Если одна овца умрёт, родятся две новых. Бери сколько хочешь».

— А я читал про шумерских демонов! — снова встрял Вася, листая блокнот. — Эдимму, ветер-духи, питающиеся жизненной силой. Думаете, это тоже нулевые?

— Не все. Некоторые — да. Люди всегда подмечали нас и придумывали названия. Эдимму, ларвы, лемуры, упыри... — старик махнул рукой. — Но я не о том. Случился голод. Людской. Шумеры начали вымирать. Засуха, неурожай, войны между городами. Людей становилось меньше. Их эмоции стали скудными, горькими, отравленными страхом и отчаянием. Мы, те, кто питался, начали замечать: еды не хватает. Энкидуг и его сторонники говорили: «Ничего, выжмем оставшихся досуха. А когда эти закончатся — уйдём в другие земли, там много диких племён». А мы, молодые... мы начали сомневаться.

— Вы боялись умереть? — спросил Кирилл.

— Не только. Мы боялись, что если выпьем всех людей, то останемся одни. Навсегда. Понимаете? Мы бессмертны, но без людей мы — ничто. Пустые оболочки, обречённые на вечный голод. Это хуже смерти. Это бесконечная агония.

— Так вот почему вы ограничиваете себя Правилом, — медленно произнёс Вася. — Это не мораль, а чистая экономика. Если сожрать всех коров, молока не будет. Я в своём блоге примерно так и писал! «Нулевые — рациональные паразиты, а не злобные демоны». Правда, меня потом в комментариях назвали идиотом.

— Ты не идиот, — спокойно ответил Арнольд Анатольевич. — Ты просто слишком умный для своих читателей. Продолжим.

Он помолчал, глядя в тёмное окно.

— И тогда началась война. Первая война нулевых. Энкидуг и его «боги» против нас, тех, кто хотел сохранить людей. Мы были слабее, нас было меньше. Но мы знали одну вещь, которую не знали они.

— Какую? — подался вперёд Вася.

— Что эмоции можно не только брать. Их можно отдавать. Мы научились делиться друг с другом. Один голодный нулевой — лёгкая добыча. Десять нулевых, которые делятся силой, — армия. Мы объединились и свергли «богов». Энкидуга и его сторонников мы... усмирили. Не убили — мы не умеем убивать друг друга так, как вы убиваете людей. Но мы лишили их способности поглощать. Сделали их навсегда сытыми и навсегда пустыми. Как та кукла, которую создал ваш прибор, только добровольно.

— А где сейчас эти усмирённые? — спросила Настя.

— Исчезли. Ушли на восток. Считалось, что они угасли от голода в пустынях. Но... — Арнольд Анатольевич помедлил. — Я никогда не верил, что все они мертвы. Некоторые могли выжить. Затаиться. Ждать.

— И теперь кто-то из них вернулся, — закончил Кирилл.

— Я читал про шумерские тексты! — снова оживился Вася. — Там есть миф об «ушедших в пустоту» — богах, которых изгнали смертные. Профессор из нашего университета писал статью, но его засмеяли. А он, получается, был прав! Я должен ему позвонить.

— Не звони, — хором сказали Настя и Арнольд Анатольевич.

Вася вздохнул, но сделал очередную пометку в блокноте.

— Дальше был Завет, — продолжил старик. — Мы поклялись: никогда больше не быть богами. Никогда не выпивать доноров досуха. Никогда не показывать людям, кто мы. Мы ушли в тень. На тысячи лет. Рождались и умирали империи, а мы жили среди людей, питаясь понемногу, соблюдая Правило. Так было в Вавилоне, в Ассирии, в Персии, в Риме, в Византии, в Киевской Руси, в Российской империи, в Советском Союзе. Всегда. Мы хранили мир.

— А Правило одинаковое везде? — спросил Вася. — У нас в городе — да, а в других странах? Есть ли международный совет? Конвенция? Или каждый город сам по себе?

— У каждого города свои Старейшины. Мы общаемся редко. Но Завет един. Кто нарушает — устраняется.

— И вы думаете, что сейчас кто-то из Первых подбивает молодых нарушить Завет, — подвела итог Настя.

— Да. Энкидуг и его сторонники говорили на разных языках, но суть была одна: «Люди — скот. Мы — боги. Мы должны править». Сейчас кто-то нашёптывает то же самое нашим молодым. И это не просто совпадение. Кто-то древний, очень древний хочет снова разжечь войну. И если это один из Первых... мы даже не знаем, на что он способен за прошедшие тысячелетия.

— Сколько ему может быть лет? — спросил Вася, уже прикидывая в уме даты.

— Первые появились ещё до шумеров. В те времена, когда люди только учились разводить огонь. Энкидуг говорил, что помнит время, когда не было ни городов, ни языков, ни имён. Если кто-то из них жив до сих пор... ему больше пяти тысяч лет. Может, больше.

Вася присвистнул.

— Пять тысяч лет голода и злобы. Нехилый такой дед. Я, кстати, сопоставил все аномалии за последние сто лет — у меня целая таблица. И знаете что? Пики нарушений приходятся на времена больших исторических потрясений: революция, война, девяностые. Как будто кто-то пользуется хаосом, чтобы втихаря мутить воду. Может, этот древний просыпается циклично?

Арнольд Анатольевич посмотрел на Васю с неожиданным уважением.

— Может быть, молодой человек. Очень может быть. Ты наблюдателен.

— Я веду базу данных! — гордо заявил Вася. — А ещё я вычислил, что фамилия купца Арнольда фон Берга, пропавшего в Гражданскую, совпадает с вашим именем и отчеством. Но я никому не скажу.

— Спасибо, — сухо поблагодарил старик.

— И он хочет вернуть старые порядки, — вернулся к сути Кирилл. — Сделать нулевых богами. А людей — скотом.

— Да, — Арнольд Анатольевич кивнул. — И если он начнёт открытую войну... у людей нет оружия против нас. Только такие, как вы двое, — те, кто видит. Но вас — единицы. А нас в одном только этом городе — три сотни. А по всему миру — тысячи. И если они все вдруг решат, что Правило больше не действует...

Он не договорил. Телефон Насти завибрировал. Она глянула на экран и побледнела.

— Что? — спросил Кирилл.

— Новый случай. Не одиночка. Группа.

— Сколько?

— Трое. Они напали на ночной клуб в центре. Выпили эмоции у двадцати человек одновременно. Радость и горе. Смешали. Половина посетителей сейчас в реанимации с эмоциональным шоком. У них ауры... разноцветные полосы. Как будто кто-то выпил радость и залил туда горе. Или наоборот.

— Эмоциональный коктейль! — ахнул Вася. — Этого не может быть! В моей классификации «смешанное питание» — только теоретическая модель! Для этого нужны как минимум три оператора, работающих синхронно. Это как... как джазовый ансамбль, только инструменты — чужие души.

— В древнем Шумере были такие ритуалы, — мрачно подтвердил Арнольд Анатольевич. — Энкидуг умел смешивать эмоции так, что люди сходили с ума от экстаза, смешанного с ужасом. Он называл это «пир богов». Если кто-то научил молодых этому ритуалу...

— Значит, древний уже здесь, — сказал Кирилл. — В городе. И он начал действовать открыто.

— Едем, — Настя направилась к двери. — Вася, бери свой чемодан. Только настрой резонатор на широкий диапазон. Если их трое, может понадобиться покрыть большую площадь.

— Я как раз вчера добавил модуль рассеивания! — Вася уже натягивал рюкзак. — Он как колонка на пляже: накрывает всех в радиусе десяти метров диетической ностальгией по советским мультикам.

— Что? — переспросил Кирилл.

— Я записал плач детей, которым не купили мороженое в 1985 году. Очень питательно и абсолютно безопасно. Главное — не включать на полную громкость, а то можно устроить коллективный приступ умиления.

— Потом объяснишь, — оборвала его Настя. — Поехали.

Когда они вышли, Арнольд Анатольевич остался стоять у окна, глядя на огни ночного города. Где-то там, среди спальных районов, новых многоэтажек и старых платановых аллей, прятался враг, которого он не видел пять тысяч лет. И этот враг помнил вкус человеческой души так же хорошо, как старый пенсионер помнил вкус утреннего пшена.

— Ты вернулся, Энкидуг, — прошептал он в темноту. — Или кто-то из твоих. Но здесь тебе не Шумер. Здесь тебе не поклоняются. Здесь тебя найдут и остановят.

Где-то во дворе хлопнула дверь подъезда, залаяла собака. Ночь пахла летом, пылью и тревогой.

---

Глава 4. Трое

Ночной клуб «Геенна» располагался в цокольном этаже бывшего ДК советской постройки. Снаружи — облупленные колонны и мозаика с серпом и молотом. Внутри — зеркальные шары, бархатные диваны и басы, от которых вибрировала грудная клетка. Когда Кирилл, Настя и Вася прибыли на место, эвакуация уже шла полным ходом: люди в блестящих нарядах выбегали на улицу, кутаясь в чужие пиджаки, кто-то плакал, кто-то смеялся без остановки, а одна девушка в коктейльном платье сидела на асфальте и тупо смотрела на свои руки, будто видела их впервые.

— Двадцать три пострадавших, — доложил Кириллу сержант из оцепления. — У всех одно и то же: резкая смена настроения, от эйфории до ужаса, потом ступор. Врачи говорят — массовая истерия. Только я в жизни не видел, чтобы истерия выглядела... так.

Он кивнул на мужчину в дорогом костюме, который стоял у фонарного столба и ритмично бился об него лбом, при этом широко улыбаясь.

— Они ещё внутри, — тихо сказала Настя, вглядываясь в двери клуба. — Трое. Я чувствую их голод. Он... ритмичный. Они всё ещё кормятся.

— Там есть кто-то ещё? — спросил Кирилл.

— Да. Персонал. Человек пять. Не успели эвакуироваться. Они сейчас в подсобке, и их эмоции смешивают в реальном времени.

— Как миксером, — добавил Вася, настраивая резонатор. — Один засасывает радость, второй — горе, третий взбивает в пену и разливает обратно. На выходе — эмоциональный коктейль, от которого крыша едет. Я бы назвал это «Смешанный аффективный невроз третьей степени». Или «Винегрет безумия». Ещё не придумал.

— Вася, сосредоточься, — оборвал Кирилл. — Мы заходим. Ты держишься позади. Сможешь накрыть всех троих сразу?

— Если они в одном помещении — да. Модуль рассеивания накроет площадь до ста квадратных метров. Но я не знаю, как они отреагируют на ностальгию по советским мультикам. Может, у них от неё изжога.

— Узнаем.

Они вошли в клуб. Внутри было темно, только аварийные лампы заливали танцпол мертвенным синим светом. На сцене, где обычно крутились пилоны, сидели трое. И они не были похожи на подпольных демонов или беглых богов. Они были похожи на людей, которые зашли в клуб после работы.

Первая — женщина лет тридцати в блестящем трико и туфлях на платформе. Волосы собраны в высокий хвост, в ушах — крупные серьги. Обычная стриптизёрша, каких полно в любом ночном заведении. Только глаза пустые, а вокруг тела колышется дымка украденной радости — розово-золотая, почти неоновая.

Второй — щуплый парень в жёлтой куртке службы доставки. На куртке логотип — «Быстроеда». Он сидел на краю сцены, болтая ногами, и вертел в пальцах помятый бумажный пакет. Из-под кепки торчали наушники. Вокруг него висело тёмно-синее, почти чёрное марево — чистое, концентрированное горе.

Третий — мужчина в мятом сером костюме, с бейджиком на лацкане. Кирилл прищурился: «Инспектор Федеральной налоговой службы». Лысеющий, с мешками под глазами, он сидел в кресле диджея, положив руки на пульт, и именно через него текли смешанные потоки эмоций — он был центр, дирижёр этого безумного оркестра.

— Налоговый инспектор, — прошептал Вася. — Ну конечно. Кто ещё умеет выжимать из людей всё до капли?

— Не время для шуток, — процедила Настя, но уголок её губ дрогнул.

Стриптизёрша подняла голову и посмотрела на вошедших. Зрачки её были расширены, как у кошки в темноте.

— Гости! — пропела она. — Хотите повеселиться? У нас сегодня особое меню. Радость и горе в одном флаконе. Такого кайфа вы не пробовали. Сначала любишь весь мир, а через секунду рыдаешь от того, что он несовершенен. А потом снова любишь. Это как американские горки. Только внутри.

— Вы нарушили Правило, — ровно сказала Настя. — Вы искалечили двадцать три человеческие психики. Прекратите сейчас же, и совет Старейшин, возможно, сохранит вам разум.

Курьер хмыкнул.

— Совет? Эти старики уже пять тысяч лет одно и то же твердят. «Не пей до дна, соблюдай диету, прячься в тени». А зачем? Людей — миллиарды. Они плодятся как кролики. Если мы выпьем сотню-другую, никто и не заметит.

— Это и есть та шумерская логика, — пробормотал Вася. — «Бери сколько хочешь». Один в один.

— А ты у нас историк? — усмехнулся налоговый инспектор, поворачивая голову. Голос у него был скрипучий, бюрократический. — Только историю пишут победители. Те, кто сверг Энкидуга, написали свою версию. А правда в том, что «боги» были правы. Люди — скот. И скот должен знать своё место.

— Кто вас надоумил? — спросил Кирилл, кладя руку на кобуру. — Тот, кто говорит у вас в головах. Кто он?

— Он — будущее, — ответила стриптизёрша. — Он — новый порядок. Вы скоро сами всё увидите. А пока...

Она вскинула руку, и с её пальцев сорвалась волна розового тумана — прямо в Кирилла. Он успел пригнуться, но край волны задел плечо, и на секунду его захлестнула волна беспричинной, чистой радости. Захотелось смеяться, бросить пистолет, обнять Васю, расцеловать Настю...

— Вася, сейчас! — рявкнула Настя, заслоняя Кирилла.

Вася нажал кнопку. Резонатор загудел — низко, утробно, как орган в пустой церкви. Из динамиков полилась запись: детский плач вперемешку со старческой воркотнёй, фрагмент из советского фильма, где героиня рыдает над письмом, и зачем-то — звук дождя, под который кто-то мерно всхлипывал. «Ностальгический микс 1985–1992», — с гордостью сообщала наклейка на корпусе.

Эффект был мгновенным. Стриптизёрша схватилась за голову и закричала — её розовый туман начал рассеиваться, сменяясь серой пеленой тоски. Курьер выронил пакет и зажал уши ладонями. Но налоговый инспектор вдруг встал — и шагнул к Васе, преодолевая звуковую волну.

— Я пять лет работаю в налоговой, — прохрипел он. — Твоя ностальгия — это просто жалоба на неправильно начисленный НДС. Меня этим не проймёшь.

Он дотянулся до Васи и толкнул его в грудь. Вася отлетел в стену, резонатор выпал из рук и покатился по полу. Звук оборвался.

— Вася! — крикнула Настя.

Кирилл выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Грохот на секунду перекрыл всё. Инспектор замер.

— Стоять. Всем стоять.

— Ты не понимаешь, человек, — прошелестел инспектор. — Твоё оружие против нас — ничто. Мы питаемся тем, что ты чувствуешь прямо сейчас. А ты чувствуешь... страх. И он очень, очень вкусный.

Он втянул воздух ноздрями — и Кирилл почувствовал, как что-то тянет его изнутри. Не больно. Просто... как будто кто-то открыл кран и спускает воду. Тревога, адреналин, злость — всё утекало.

— Не трогай его, — Настя встала между ними. — Ты хочешь жрать страх — жри мой.

Она раскинула руки, и её пустота вдруг стала... глубже. Шире. Как будто открылась дверь в бездонный колодец. Инспектор дёрнулся — его начало затягивать.

— Что ты...

— Я вегетарианка, — прошептала Настя. — Но ради такого случая могу устроить тебе несварение.

Пока они боролись, Вася, превозмогая боль в спине, подполз к резонатору и нажал кнопку снова. Но на этот раз — другую.

— Режим «Адская столовая», — прохрипел он. — Запись очереди в поликлинике в понедельник утром. Концентрированная безнадёга.

Звук, который издал прибор, был невыносим. Не громкий, но какой-то... вязкий. Бесконечное шарканье ног, старческий кашель, бубнящий голос: «Талончики кончились, приходите завтра», детский плач в очереди, снова кашель, снова шарканье. И всё это по кругу. По кругу. По кругу.

Стриптизёрша закричала и рухнула на колени. Курьер закрыл голову курткой и завыл. Налоговый инспектор покачнулся, теряя концентрацию, — и этого хватило. Настя рванулась вперёд и прижала ладонь к его лбу. Он замер. Глаза остекленели.

— Я возьму твой голод, — сказала она. — Весь. До донышка. Ты станешь сытым. Навсегда.

Она закрыла глаза, и Кирилл увидел — впервые так ясно — как из инспектора потекла тёмная, почти чёрная струйка, впитываясь в Настю. Это не было похоже на кормление, которое он видел раньше, — там было осторожно, по капле. Сейчас Настя пила жадно, мощно, высасывая саму способность голодать.

Инспектор обмяк. Когда Настя убрала руку, он тихо сполз на пол и остался сидеть, глядя в никуда. Пустая кукла.

Стриптизёрша и курьер, оглушённые «Адской столовой», даже не сопротивлялись, когда подоспевшие оперативники (вызванные заранее) надели на них что-то вроде специальных браслетов.

— Это блокираторы, — пояснила Настя Кириллу. — Разработка наших умельцев. Они не позволяют касаться чужих эмоций. Временная мера, но действенная.

Кирилл кивнул. Голова кружилась — последствия атаки инспектора. Он потёр лоб.

— Ты в порядке? — спросила Настя.

— Да. Почти.

И тут загудел резонатор. Но Вася его не включал. Прибор лежал на полу, а из динамика шёл низкий, вибрирующий звук — не запись, а что-то другое. Интерференция. Как будто кто-то транслировал сигнал на той же частоте.

— Что за... — Вася схватил прибор и начал крутить ручки. — Это не я! Это внешний источник! Кто-то вещает прямо в диапазоне Нулевых!

И тогда они все его увидели.

В дальнем конце зала, у аварийного выхода, стоял человек. Он не прятался — просто стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел. Мужчина лет пятидесяти, в безупречном деловом костюме-тройке. Приталенный пиджак, жилет, галстук с идеальным виндзорским узлом. Серебристые виски, гладко выбритое лицо, дорогие очки в тонкой оправе. Он выглядел как топ-менеджер крупной корпорации, случайно зашедший в клуб с чёрного хода.

Но глаза. Глаза были пустые. Не как у Насти — спокойно-пустые. Не как у нарушителей — алчно-пустые. А как у Арнольда Анатольевича — древне-пустые. Глаза, которые видели, как строили пирамиды.

Настя замерла. Потом медленно, почти беззвучно выдохнула:

— Это он.

— Кто? — спросил Кирилл.

— Тот, кто нашептывает. Я чувствую его... силу. Она древняя. Очень древняя. Как у Арнольда Анатольевича, только... холоднее.

Вася поднёс резонатор поближе к человеку в тройке, как будто это был счётчик Гейгера. Прибор взвыл, шкала зашкалила.

— Ничего себе... Он вещает на той же частоте, что и я, только мощнее раз в сто. Если у меня колонка, то у него — целая радиостанция!

Человек в тройке обвёл их взглядом — спокойным, оценивающим. Не как хищник смотрит на добычу. Как директор смотрит на нерадивых сотрудников. Задержался на Кирилле. Чуть дольше — на Насте. И на Васю глянул с чем-то похожим на любопытство.

— Кто вы? — хрипло спросил Кирилл и шагнул вперёд.

Человек улыбнулся одними уголками губ. Ничего не ответил. Отступил за дверь аварийного выхода. Кирилл рванулся следом, но споткнулся о кабель, валявшийся на полу, и полетел головой вниз. Виском — об угол диджейского пульта.

Вспышка. Искры из глаз. Темнота.

---

Очнулся он в больничной палате. Белый потолок, запах хлорки, капельница. У кровати сидели Настя и Вася. У Васи на коленях лежал раскрытый блокнот и остывший пирожок.

— Сколько я... — прохрипел Кирилл.

— Шесть часов, — ответила Настя. — Сотрясение средней тяжести. Врачи сказали, легко отделался. Мог быть ушиб мозга.

— Тот человек, — сказал Кирилл. — В костюме-тройке. Вы его видели? Или мне показалось?

— Видели, — Настя переглянулась с Васей. — Все видели. И резонатор Васи его зафиксировал. Он вещал в нашем диапазоне. На шумерском.

— Что?

— Вася расшифровал запись. Это была короткая фраза: «Пир богов уже близок». Произнесено на языке, на котором не говорили пять тысяч лет.

— И самое интересное, — вставил Вася, — я прогнал запись через лингвистический анализатор. У него уникальная частота. Как отпечаток пальца. И знаете, что? Я сравнил его с той частотой, которую зафиксировал, когда мы допрашивали парня в долгострое. Тогда голос в голове у нарушителя вещал на той же частоте. Это один и тот же... человек. Нулевой. Кто бы он ни был.

Кирилл помолчал, переваривая. Голова всё ещё болела, но мысли были ясные.

— Мы должны рассказать Арнольду Анатольевичу.

— Уже. Мы позвонили ему, пока ты был в отключке. Описали внешность. Костюм-тройка, серебристые виски, очки, возраст на вид около пятидесяти. И знаешь, что он сказал?

Кирилл ждал.

— Он замолчал. Минуты на две. Потом сказал: «Я знаю, кто это». И положил трубку. Мы поехали к нему сразу же. Он сидел в своей квартире, кормил голубей на подоконнике. И рассказал.

— Кто это?

— Его брат, — Настя смотрела в окно. — Герман — его последнее имя. Когда-то его звали иначе, на языке, который уже мёртв. Но для нас он — Герман. Они вместе родились больше четырёх тысяч лет назад. Вместе стали нулевыми. Вместе сражались против Энкидуга и его «богов». Они были не просто братьями — они были как две половинки одного целого. Арнольд говорил: «Герман всегда был умнее меня. Стратег. Мыслитель. Но после войны с богами что-то изменилось».

— Что?

— Арнольд сказал, что после победы и заключения Завета Герман начал отдаляться. Говорил, что Завет — это ошибка. Что люди слабы и безвольны, и без нас они снова скатятся в хаос. Что мы должны были не прятаться, а править — мягко, справедливо, но править. Быть пастырями. Арнольд спорил с ним. Десятилетиями. Столетиями. А потом, около тысячи лет назад, Герман просто исчез. Без следа. Без прощания. Арнольд думал, что он ушёл на восток, как те первые «боги», и угас там.

— Но он не угас.

— Нет. Он вернулся. И теперь он делает то, о чём говорил тогда: нашёптывает молодым нулевым, что Правило — оковы. Что можно пить досуха. Что люди — скот.

— Зачем он вернулся? Почему сейчас?

— Арнольд не знает. Или не говорит. Когда я спросила, почему Герман перешёл на сторону «богов» после того, как сам с ними сражался, Арнольд ответил только: «Он разочаровался в нашем выборе. Сказал, что мы предали свою природу. Что лучше быть богом, чем прятаться в тени». А потом замолчал и попросил нас уйти.

Кирилл потёр висок. Тысяча лет одиночества. Тысяча лет обиды. Тысяча лет веры в то, что его народ выбрал неверный путь.

— Значит, он хочет отменить Завет, — сказал он. — Вернуть нулевых к тому, чем они были при шумерах. Сделать их богами. А людей — скотом.

— Да. И он начал с молодых. С тех, кто легче поддаётся внушению. С тех, кто голоден и зол. Он даёт им идеологию. А идеология, Кирилл Александрович, — это страшнее голода.

— Но мы его видели. Все видели. И он знает, что мы его видели. Почему он показался?

— Не знаю, — Настя покачала головой. — Может быть, он больше не считает нужным прятаться. Может быть, это предупреждение. А может быть, приглашение.

— К чему?

— К разговору. К войне. К чему-то ещё. Арнольд сказал: «Если Герман показал себя, значит, он готов к следующему шагу». К какому — он не объяснил.

— Значит, будем выяснять, — Кирилл попытался сесть, но голова закружилась, и он откинулся обратно на подушку. — Чёрт.

— Лежи. Врач сказал — минимум три дня покоя. У тебя сотрясение, а не насморк.

— Три дня — это много. За три дня Герман может нашептать ещё десяток нулевых.

— Мы уже усилили патрули, — Настя встала. — Совет Старейшин ввёл режим повышенной готовности. Все молодые нулевые в городе под наблюдением. Арнольд лично обходит тех, кто на грани. Пытается достучаться. Но ты прав — три дня это много.

— Я за это время проанализирую запись, — сказал Вася, закрывая блокнот. — Может, найду что-то ещё. Какую-нибудь зацепку. Частоту, ритм, манеру речи. Я тут подумал: если Герман вещал на шумерском, а Арнольд говорит, что шумерский уже плохо помнит... может, Герман специально транслировал на древнем языке? Как опознавательный знак? Типа: «Я из прошлого, я помню, кем мы были»?

— Возможно, — согласилась Настя. — Но сейчас это неважно. Сейчас важно, чтобы ты, Кирилл, восстановился. У нас впереди много работы.

Она вышла. Вася задержался на секунду.

— Кирилл Александрович, вы не переживайте. Я пока настрою резонатор на частоту Германа. Если он снова начнёт вещать, мы его запеленгуем. Как радар. Или даже как антирадар. Я ещё не придумал, но придумаю.

— Вася.

— Да?

— Иди уже.

— Иду-иду. Выздоравливайте.

Дверь закрылась. Кирилл остался лежать в одиночестве, глядя в белый потолок. За окном шумел город — южный, пыльный, залитый солнцем. Где-то в его улицах ходил человек в костюме-тройке, который считал, что Кирилл и ему подобные — всего лишь скот. Скот, который пора поставить на место.

Кирилл сжал кулаки.

— Посмотрим ещё, кто кого, — прошептал он и закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый, без сновидений.

---

Глава 5. Тайны старого дома

Три дня в больнице тянулись для Кирилла невыносимо медленно. Он лежал, смотрел в потолок, перебирал в уме события последних недель и злился на собственную беспомощность. Врачи запретили телефон, телевизор и любые разговоры о работе. Единственным развлечением были визиты Насти и Васи — короткие, строго дозированные медсестрой.

Настя приходила молчаливая, приносила фрукты, которые Кирилл не ел, и отвечала на вопросы односложно. Расследование шло, но подробности она обещала рассказать, «когда выпишут». Вася же был полон энтузиазма и постоянно что-то мастерил, пряча детали в карманах больничного халата.

На третий день, за час до выписки, Вася явился с большим бумажным пакетом и загадочным видом.

— Кирилл Александрович! Я совершил прорыв! — объявил он с порога, едва не задев капельницу.

— Если это очередная запись очереди в поликлинике, я тебя ударю, — предупредил Кирилл.

— Нет! Это лучше! Это... защита!

Он вытащил из пакета три странных предмета и разложил их на больничной койке.

Первый предмет напоминал бейсболку, но вместо ткани — тусклый серый материал, похожий на фольгу, только толще и плотнее. По краям шли тонкие проводки, сходящиеся к маленькой коробочке на затылке.

Второй — солнцезащитные очки, только стёкла были не тёмными, а перламутровыми, переливающимися всеми цветами спектра. Оправа — толстая, с крошечными линзами по бокам.

Третий — наушники. Громоздкие, явно переделанные из старых авиационных. На чашках — те же проводки, что и на шапочке.

— Я назвал это «Нуль-блокатор», — гордо объявил Вася. — Но рабочее название — «Шапочка из фольги». Потому что со стороны оно выглядит именно так, и это гениальная маскировка. Никто не заподозрит, что это серьёзное устройство.

— А это серьёзное устройство? — с сомнением спросил Кирилл.

— Очень! Смотрите: материал шапочки — это экранированная ткань с вплетением серебряных нитей. Она отражает эмоциональное излучение. Нулевые не могут считать ваши эмоции, когда вы в ней. Очки — спектральные фильтры. Они не просто показывают ауру, как мы с вами видим, они усиливают её. Даже слабую, даже остаточную. А наушники генерируют белый эмоциональный шум — смесь из обрывков старых записей, которая мешает нулевым транслировать мысли вам в голову. Как глушилка для радио.

Кирилл повертел шапочку в руках.

— Ты сделал это за три дня?

— Я почти не спал! Но это работает. Я тестировал на себе. Потом попросил одного знакомого нулевого попробовать прочитать мои мысли. Он не смог. Сказал: «У тебя в голове как будто радиоточка на вокзале — всё шипит, ничего не разобрать».

— У тебя есть знакомый нулевой, кроме Насти и Арнольда Анатольевича?

— Теперь есть. Я с ним в очереди за хлебом познакомился. Он пекарь. Очень милый, питается лёгким раздражением покупателей. Говорит, в булочной этого добра — океан.

Кирилл хмыкнул.

— Ладно. Допустим. Но мы не можем ходить по городу в шапочках из фольги. Нас примут за городских сумасшедших.

— Я подумал об этом! — Вася просиял. — У меня есть версия попроще. Вот, смотрите.

Он вытащил из пакета три обычных бейсболки с незаметными вшитыми проводками и три пары на вид обычных очков. Наушники превратились в маленькие внутриканальные затычки.

— Это гражданская версия. Защита слабее, но всё ещё работает. А шапочки — для серьёзных операций.

— Ты гений, Вася.

— Я знаю! Но спасибо, что подтвердили.

---

Выписка прошла буднично. Кирилл переоделся в гражданское, забрал вещи и вышел на крыльцо больницы. Там его ждала Настя. Вид у неё был озабоченный.

— Как голова?

— Лучше. Мне сказали — неделю без резких движений и без ночных дежурств.

— Значит, у нас есть время для разговора. Арнольд Анатольевич просил приехать. Сказал, это важно. И сказал, чтобы Вася тоже был.

— Я всегда тут! — Вася вынырнул из-за спины Кирилла с пакетом, полным своих изобретений. — Кстати, я взял «гражданскую» версию для вас. Бейсболка, очки, затычки. Примерьте, пока едем.

Кирилл надел бейсболку и очки. В зеркале заднего вида он выглядел как турист, который заблудился по дороге на пляж. Но зато — защищённый.

---

Квартира Арнольда Анатольевича встретила их привычным запахом пшена и старых книг. Старик сидел в своём кресле и смотрел в окно. На столе перед ним стояли четыре чашки с уже остывшим чаем.

— Садитесь, — сказал он не оборачиваясь. — Разговор будет долгий.

Кирилл, Настя и Вася расселись по диванам. Арнольд Анатольевич повернулся к ним. Лицо его, обычно спокойное, сейчас было мрачным.

— Ты уже рассказал им о Германе? — спросил он у Насти.

— В общих чертах. Что он твой брат, что вы вместе сражались, что он исчез около тысячи лет назад, а теперь вернулся.

— Хорошо. Тогда можно перейти к тому, о чём ты не знаешь. И о чём я должен был рассказать тебе давно. Но не решался.

Настя напряглась. Она чувствовала — разговор пойдёт о ней.

— Эта история началась не с Германа, — Арнольд Анатольевич отхлебнул остывшего чаю. — Она началась с Энкидуга. С Первого. С того, кто считал себя богом. Я рассказывал вам, что мы свергли его. Лишили силы. Обрекли на вечную сытость и вечную пустоту. Но я не сказал главного. У Энкидуга была дочь.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как за окном чирикают голуби.

— Дочь? — переспросил Вася. — Я думал, нулевые не... ну... не размножаются. Вы же бессмертные. Зачем вам дети?

— Обычно — не размножаемся. Но Первые могли. Энкидуг был одним из самых первых. Он прожил тысячелетия, и у него было много жён из числа смертных, но детей не было. А потом родилась она. Девочка. От женщины из Ура. Энкидуг был в ярости — он хотел сына, наследника. Но когда увидел, какой она родилась, — успокоился. Она родилась с даром.

— Каким даром? — спросил Кирилл.

— Обычные нулевые могут питаться одной эмоцией. Сильные — двумя-тремя. Первые, как Энкидуг, — всеми. Но его дочь могла больше. Она могла не только брать эмоции, но и трансформировать их. Превращать страх в радость. Горе — в гнев. Любовь — в печаль. Но самое сильное проявление её дара — это обнуление. Когда она забирает не просто эмоцию, а сам голод. Трансформирует вечную жажду в вечную сытость. Поэтому те, кого она обнуляет, становятся «куклами». Они не умирают. Они просто... насыщаются. Навсегда. Их пустота заполняется — и исчезает сама потребность быть пустым. Это преобразование. Голодный нулевой становится сытым нулевым. И теряет всё, что им двигало.

Арнольд Анатольевич посмотрел на Настю. Долго. Тяжело.

— Две тысячи лет назад я нашёл её. Ребёнка. Брошенного. В маленьком поселении на берегу реки, там, где сейчас стоит этот город. Она не помнила, кто она. Не знала своего имени. Но я узнал её. По пустоте. По тому, какой была её пустота — бездонной. Как у Энкидуга.

Настя побледнела.

— Я... дочь Энкидуга?

— Да. Ты — последняя из рода Первых. Поэтому ты сильнее других. Поэтому ты можешь брать эмоции, которые другие нулевые не переваривают. Поэтому ты выжила, когда другие угасли бы.

— Но как... Если Энкидуг пал почти пять тысяч лет назад, а меня нашли две тысячи лет назад... Где я была всё это время?

Арнольд помолчал.

— Энкидуг пал, когда ты была ещё ребёнком. Его сторонники — те, кого мы называли Первыми, — забрали тебя, когда уходили на восток. Они скрывались в пустынях, в горах, в забытых землях, где не ступала нога человека. Почти три тысячи лет они держали тебя при себе. Почему не убили — не знаю. Возможно, боялись твоего дара. Возможно, хотели использовать. А потом что-то случилось. Ты оказалась одна. Без памяти. Брошенная. Я не знаю подробностей — Первые мертвы уже тысячи лет, и спросить не у кого. Но когда я нашёл тебя, ты была просто ребёнком. Испуганным. Голодным. Ничего не помнящим. И я решил, что так будет лучше.

— Почему... почему ты не сказал мне раньше?

— Потому что я боялся. Не за себя — за тебя. Если бы совет Старейшин узнал, кто ты, они бы потребовали твоего устранения. Дочь Энкидуга — угроза Завету. Они говорили: «Она — бомба замедленного действия. Рано или поздно её природа возьмёт своё, и она станет такой же, как отец». Я спорил. Я говорил: «Она — ребёнок. Она ничего не помнит. Дайте мне шанс воспитать её». Меня послушали. Скрепя сердце, но послушали.

— Ты спас меня, — прошептала Настя.

— Я вырастил тебя. Защищал от совета. Защищал от самой себя. Я научил тебя контролировать голод. Питаться малым. Быть... человеком. И ты стала тем, кем стала. Но сейчас, когда Герман вернулся, я должен был рассказать правду.

— Почему сейчас? — хрипло спросил Кирилл. — Что изменилось?

— Герман знает, кто она. Он был там, когда мы нашли её. Он спорил со мной. Говорил: «Она — ключ. С её помощью мы можем возродить величие нулевых. С её даром мы не будем прятаться в тени. Мы будем править». Я отказался. Он ушёл. А теперь он вернулся и начал свою кампанию. Я думаю, он ищет Настю. И я думаю, он хочет использовать её, чтобы отменить Завет.

— Или уничтожить, — тихо добавила Настя. — Если я дочь его врага...

— Он не считал Энкидуга врагом в конце, — Арнольд покачал головой. — Он считал врагом меня. Мой выбор. Мой Завет. Когда Герман перешёл на сторону Первых, он сделал это не потому, что боялся их. Он сделал это потому, что поверил в их правоту. Люди — скот. Нулевые — боги. Энкидуг был тираном, но его философия Герману оказалась ближе, чем моя. И дочь Энкидуга для него — не враг. Она — наследница. Та, кто должна занять место отца.

В комнате стало тихо. Вася сидел с открытым ртом, забыв про блокнот. Кирилл переваривал услышанное. Настя смотрела на свои руки, как будто видела их впервые.

— Почему я не помню ничего из этого? — спросила она.

— Потому что ты была слишком мала. И потому что твои воспоминания были... стёрты. Не мной. Я не знаю, кто это сделал. Может быть, сам Энкидуг перед тем, как мы его низложили. Может быть, те, кто уносил тебя на восток. Может быть, ты сама. Твой дар — он не только трансформирует чужие эмоции. Он может трансформировать и твои собственные. Ты могла просто стереть свою память, чтобы не помнить ужасов войны.

Настя молчала. Её пустота колыхалась — Кирилл впервые видел, как она теряет контроль. Воздух вокруг неё становился холодным.

— Я всегда знала, что я другая, — прошептала она. — Даже среди нулевых. Я могла делать то, что не могли другие. Я думала, это просто... особенность. Мутация. Но теперь...

— Теперь ты знаешь правду, — закончил Арнольд Анатольевич. — И я прошу прощения за то, что скрывал её так долго. Но я должен был защитить тебя. От совета. От Германа. От самой себя.

— И что теперь? — спросил Кирилл.

— Теперь всё зависит от Насти. Герман будет искать встречи с ней. Он захочет переманить её на свою сторону. Или использовать. Или... я не знаю. Он всегда был непредсказуем. Но я знаю одно: если она примет его предложение, Завет рухнет. И начнётся война. Вторая война нулевых. И на этот раз — без шансов на перемирие.

— Я не приму, — сказала Настя. Голос её дрожал, но в нём была сталь. — Что бы он ни предложил. Что бы я ни узнала о себе. Я не стану тем, кого ты боялся.

— Я знаю, — мягко ответил Арнольд Анатольевич. — Я всегда это знал. Но ты должна быть готова к тому, что он попытается.

Настя встала. Подошла к окну. Голуби на подоконнике вспорхнули и унеслись в небо.

— Тогда мы найдём его первыми, — сказала она. — И остановим. Пока он не нашёл меня.

— Это опасно.

— Я знаю. Но я не пряталась две тысячи лет, чтобы прятаться теперь.

Кирилл смотрел на неё. Он впервые видел её такой — не уставшей, не ироничной, а... яростной. Дочь древнего бога. Последняя из Первых. И его друг.

— Мы с тобой, — сказал он. — Я и Вася. Мы пойдём с тобой.

— Само собой! — Вася поднял руку. — У меня теперь есть шапочки из фольги. Мы неуязвимы.

Арнольд Анатольевич грустно усмехнулся.

— Этого недостаточно, молодой человек. Но для начала — сгодится.

Он встал, опираясь на палку, и подошёл к серванту. Достал из ящика маленькую деревянную шкатулку.

— Это то, что я хранил две тысячи лет, — сказал он, протягивая её Насте. — Здесь обрывки твоих воспоминаний. То немногое, что удалось сохранить. Я думал, они никогда тебе не понадобятся. Но теперь... теперь решать тебе.

Настя взяла шкатулку. Открыла. Внутри лежала маленькая глиняная табличка с клинописью — несколько строк на мёртвом языке. И обрывок ткани, выцветший, почти рассыпающийся в пальцах.

— Что здесь написано? — спросила она.

— Имя, которое дал тебе отец. И пророчество. Но я не уверен, что ты захочешь его прочесть.

Настя закрыла шкатулку и прижала к груди.

— Я прочту. Но позже. Когда буду готова.

— Тогда иди. И будь осторожна. Герман уже здесь. И он не ждёт.

---

Они вышли из старой пятиэтажки. Солнце клонилось к закату, окрашивая двор в тёплые южные тона. Настя шла молча, сжимая шкатулку в руках. Кирилл и Вася — по бокам.

— Значит, план такой, — подал голос Вася, нарушая тишину. — Мы ищем древнего нулевого, который хочет поработить человечество, используя дочь своего бывшего врага, которая не знает о своём происхождении. И при этом у нас есть шапочки из фольги. Я думаю, шансы — примерно пятьдесят на пятьдесят.

— Вася, — сказал Кирилл.

— Да?

— Заткнись.

— Молчу. Но шапочки я доработаю.

Настя невольно улыбнулась. Впервые за этот долгий, тяжёлый день.

Где-то вдалеке прогремел гром. С юга на город шла гроза. Первая за это жаркое лето. Крупные капли упали на асфальт, оставляя тёмные следы.

---

Глава 6. Рынок

Кирилл Сотников шёл по коридору управления, и коллеги провожали его взглядами. Не потому, что он был с большой новостью. Не потому, что он вернулся после сотрясения. А потому, что на голове у него красовалась серая бейсболка с едва заметными проводками по краям, на носу сидели очки с перламутровыми стёклами, а в ушах торчали внутриканальные затычки, из которых доносился едва слышный шёпот — белый эмоциональный шум.

— Сотников, ты чего, в аудиогиде? — окликнул его майор Звягинцев, поправляя фуражку. — Или в бейсбол решил податься?

— Последствия сотрясения, — не моргнув глазом соврал Кирилл. — Светобоязнь. Врач прописал.

— А затычки от чего? От шума в голове?

— Именно. От шума в голове.

Звягинцев хмыкнул и пошёл дальше, а Кирилл свернул в свой кабинет. Там уже сидел Вася — в такой же бейсболке, таких же очках и с новым резонатором в руках. Прибор стал компактнее: теперь он помещался в небольшую поясную сумку, а вместо громоздких динамиков — два аккуратных ремешка с излучателями, которые крепились на запястья.

— Я доработал! — объявил Вася, поднимая голову. — Теперь это «Резонатор-2». Портативный, двухканальный. Один для вас, один для меня. Работают синхронно — если включить оба, можно накрыть целую рыночную площадь.

Кирилл взял протянутый прибор. Лёгкий, меньше килограмма. На корпусе — наклейка с надписью «Вася-tech» и улыбающимся смайликом.

— А смайлик зачем?

— Брендинг. Если наше дело выгорит, я запущу стартап. «Защита от эмоциональных паразитов для всей семьи».

— Вася, ты невыносим.

— Я знаю. Кстати, я провёл полевые испытания вчера в трамвае. Там был нулевой — питался раздражением пассажиров. Я включил резонатор на минималку, направил на него волну умиления от видео с котятами. Он чуть не поперхнулся. Выскочил на остановке и долго тряс головой.

— Ты кормил нулевого котятами?

— Это был научный эксперимент!

Кирилл усмехнулся и закрепил излучатели на запястьях. Выглядело как фитнес-браслеты. Не придерёшься.

---

Настя ждала их у входа в управление. Вид у неё был сосредоточенный. После разговора у Арнольда прошло два дня, но она всё ещё переваривала услышанное. Шкатулку с табличкой она пока не открыла.

— Есть информация, — сказала она вместо приветствия. — Наши засекли активность на центральном рынке. Восемь нулевых. Все молодые. Все с признаками внешнего внушения. Они не прячутся.

— Восемь? — Кирилл присвистнул. — Это не группа, это отряд.

— Герман готовит что-то крупное. Возможно, показательную акцию. Рынок — идеальное место: много людей, много эмоций, трудно отследить.

— Какие эмоции они потребляют? — деловито спросил Вася.

— Разные. Страх, радость, гнев, жадность. Рынок — это эмоциональный фуршет.

— Тогда едем. Вася, твои штуки готовы?

— Всегда готовы. Гражданские шапочки, резонаторы-два, плюс я захватил экспериментальный образец — «Эмоциональная дымовая шашка». Пока не тестировал, но теоретически должна работать.

— Что она делает?

— Распыляет облако концентрированной ностальгии по восьмидесятым. Все в радиусе десяти метров начинают вспоминать, как ели мороженое за семь копеек. Нулевые от этого впадают в ступор — слишком много старых, переработанных эмоций сразу. Как объесться бабушкиными пирожками.

— Вася, ты псих.

— Я инженер-эмоциолог. Это новая профессия. Я её только что придумал.

---

Центральный рынок жил своей обычной жизнью. Кричали зазывалы: «Свежие помидоры, с грядки, с пылу с жару!», «Раки, кубанские раки, вчера ещё в реке плавали!», «Сыр домашний, жена сама делала, пробуйте, не стесняйтесь!». Пахло укропом, копчёной рыбой, шашлыком и специями. В мясном ряду продавец виртуозно рубил баранину огромным топором. В молочном — дородная женщина в белом фартуке наливала сметану из трёхлитровой банки. Над всем этим висело южное солнце, беспощадное даже в послеполуденные часы, и спасительная тень от брезентовых навесов была на вес золота.

Людской поток тёк медленно, вязко — в такт южной жаре. Кто-то торговался до хрипоты, кто-то лениво обмахивался газетой, кто-то пил квас из общего бидона, не боясь микробов. Дети ныли, требуя сладкой ваты. Старухи сплетничали у прилавка с зеленью, перебирая пучки кинзы так, будто от этого зависела их жизнь.

Кирилл, Вася и Настя рассредоточились по рынку. Кирилл пошёл через овощные ряды, притворяясь покупателем. В очках-спектрофильтрах ауры людей были видны особенно ярко: продавцы переливались оранжевым азартом, покупатели — серым напряжением, стайка подростков у ларька с газировкой искрилась розовым весельем. И сквозь эту разноцветную толпу, как прорехи в ткани, зияли пустоты.

Он насчитал пять. За мясным прилавком стоял здоровенный детина в фартуке поверх голого торса — одной рукой рубил мясо, другой втягивал гнев покупателей, которые возмущались ценами. У ларька со специями крутился паренёк с лицом вечного студента — он питался радостью, которую излучали люди, пробующие душистый шафран и хмели-сунели. В рыбном ряду женщина с усталыми глазами незаметно впитывала печаль старух, вспоминавших, как дёшево было жить при Брежневе. У входа на рынок, притворяясь попрошайкой, сидел нулевой, который тянул страх прохожих. А у прилавка с мёдом стоял мужчина в костюме (явно чужеродном для рынка) и буквально купался в жадности — там шла бойкая торговля, и эмоции текли рекой.

— Пять вижу, — шепнул Кирилл в микрофон, спрятанный под воротником.

— Три на мне, — отозвалась Настя. — Один в ряду с одеждой, тянет стыд. Второй в очереди за шаурмой, кормится нетерпением. Третий у выхода с восточной стороны — пьёт страх.

— Итого восемь, — подытожил Вася. — Я занял позицию у фонтана в центре. Если включу резонатор отсюда, накроет почти весь рынок. Но есть нюанс.

— Какой?

— Мои приборы фиксируют девятого. Он не простой. У него частота, как у... Германа.

Кирилл и Настя замолчали.

— Где он?

— В чайном павильоне. Сидит за столиком, пьёт чай. Спокойный, как удав. Я думаю, он координирует группу.

— Ждите, — сказал Кирилл. — Я иду туда.

— Один? — спросила Настя.

— Нет. Ты со мной. Вася, будь готов включить резонатор по сигналу. Если они начнут атаку первыми, накрывай всех. Я подаю сигнал словом «Гроза». Понял?

— Понял. «Гроза» — включаю. А если что-то пойдёт не так, у меня ещё шашка. Только я не знаю, как она сработает в толпе.

— Надеюсь, не узнаем.

---

Чайный павильон стоял в дальнем углу рынка — деревянный, увитый плющом, с самоваром у входа и запахом бергамота. За одним из столиков, в тени, сидел Герман.

На этот раз он был без пиджака — только жилет поверх белоснежной рубашки, рукава закатаны до локтя. Перед ним стоял чайник с зелёным чаем и две пиалы. Как будто ждал гостей.

Кирилл и Настя подошли.

— Присаживайтесь, — Герман указал на свободные места. Голос у него был глубокий, с лёгким акцентом, природу которого лингвисты не определили бы за целую жизнь, потому что язык, на котором он изначально говорил, умер пять тысяч лет назад.

— Вы знали, что мы придём, — сказала Настя, садясь напротив.

— Разумеется. Я знал, что вы отследите активность группы. Рынок — слишком заметная цель. Идеальная ловушка.

— Ловушка? — Кирилл напрягся.

— Не для вас. Для моих. Это — тест. Проверка лояльности. Те, кто справится с вами, пойдут со мной дальше. Те, кто не справится... — он пожал плечами. — Значит, слабое звено. Естественный отбор.

— Вы используете своих же как расходный материал? — скривилась Настя.

— Своих? — Герман поднял бровь. — Они мне не свои. Они — молодняк. Голодный, злой, глупый. Я дал им идею. Если они достойны этой идеи — выживут. Если нет — зачем они мне?

— Зачем вы вообще это делаете? — спросил Кирилл. — Арнольд рассказал нам. Вы воевали против Энкидуга. Вы свергли «богов». А теперь делаете то же самое, что они.

Герман отпил чаю. Медленно. С достоинством.

— Мой брат рассказал вам свою версию. Теперь послушайте мою. Мы свергли Энкидуга не потому, что он был неправ. Мы свергли его, потому что он был глуп. Он хотел править людьми как тиран — грубо, жестоко, без оглядки. Это была ошибка. Тиран всегда падёт — рано или поздно. Но сама идея — что нулевые должны быть богами — верна. Мы сильнее. Мы умнее. Мы живём тысячи лет, а они — десятки. Мы видим их эмоции, а они даже своих не понимают. Почему мы должны прятаться? Почему должны питаться объедками, когда можем устроить пир?

— Потому что если вы устроите пир, люди исчезнут, — ответила Настя. — Как в Шумере. А без людей исчезнете и вы. Это не мораль. Это экономика.

Герман улыбнулся.

— Ты говоришь как мой брат. Он всегда был... хозяйственным. Но он упускает из виду прогресс. Сейчас не Шумер, девочка. Сейчас семь миллиардов человек. И я не собираюсь выпивать их досуха. Я хочу пасти их. Управлять. Сделать так, чтобы они жили и размножались, но в рамках, которые установим мы. Мы станем невидимой элитой. Теневой властью. И никто из людей даже не поймёт, что их эмоции — это продукт, который они поставляют нам. Как молоко.

— Это рабство.

— Это симбиоз. Просто одна сторона в нём — ведущая, а другая — ведомая. Так было всегда. Так есть сейчас. Ваши политики, ваши корпорации — они делают то же самое, только грубее. Мы будем тоньше.

Настя покачала головой.

— Вы говорили Арнольду то же самое тысячу лет назад. Он не согласился. И вы ушли.

— Я ушёл, потому что понял: он не передумает. Мой брат упрям. Он выбрал тень. А я выбрал свет. И я ждал. Тысячу лет. Ждал, пока мир изменится. Люди стали слабее, их эмоции — примитивнее. Но зато их стало больше. Гораздо больше. Сейчас — идеальное время.

— Чтобы вернуть «пир богов»?

— Чтобы начать новую эру.

Он поставил чашку на стол и поднял глаза на Настю.

— Но я позвал вас не для того, чтобы спорить. Я хочу сделать предложение. Лично тебе.

Настя напряглась.

— Мне?

— Ты — дочь Энкидуга. Ты унаследовала его дар. Ты можешь не просто потреблять эмоции — ты можешь трансформировать их. Делать из страха радость, из гнева — покой, из горя — надежду. Ты — ключ к новой эре. Арнольд прятал тебя, учил быть серой мышью, питаться объедками. А я предлагаю тебе стать тем, кем ты рождена быть. Царицей. Наследницей Первого. Не прятаться в тени, а стоять во главе.

— А если я откажусь?

— Ты не откажешься. Потому что твой дар уже пробуждается. Я чувствую это. Ты сама ещё не знаешь, на что способна. Но скоро узнаешь. И тогда ты поймёшь, что Арнольд ошибался. Что мы — не паразиты. Мы — венец творения.

Кирилл незаметно нажал кнопку на браслете.

— Гроза, — произнёс он одними губами.

И началось.

Рынок взорвался эмоциями. Васин резонатор включился на полную мощность, и от фонтана в центре рынка во все стороны понеслась волна звука. Но это был не просто звук — это был эмоциональный ураган. Обрывки старых песен, детский смех, бабушкины причитания, фрагменты советских радиопостановок, и поверх всего — ровный, успокаивающий голос диктора: «Температура воздуха в городе — плюс двадцать пять. В колхозах завершается уборочная страда. В кинотеатрах — новый фильм...»

Нулевые отреагировали мгновенно. Здоровяк в мясном ряду выронил топор и схватился за голову. Паренёк у специй зашатался и вцепился в прилавок — его розовая дымка рассеялась, сменившись серой пеленой ностальгии. Женщина в рыбном ряду попятилась, закрывая уши ладонями. Попрошайка у входа замер с открытым ртом, а его страх, недопитый, развеялся без следа.

Но не все потеряли контроль. Трое — мужчина с мёда, нулевой из очереди за шаурмой и тот, что был в ряду с одеждой, — переглянулись и бросились в атаку. Они умели противостоять помехам.

— Настя, займись правым флангом! — крикнул Кирилл. — Я возьму левый!

Герман встал из-за стола. Спокойно, без резких движений.

— Ты видишь? — сказал он Насте. — Они атакуют людей. Сейчас начнётся паника. Кто-то пострадает. А ты могла бы остановить их. Одним движением.

Настя замерла. Он был прав. Трое нулевых, обезумевших от помех, рванулись через рыночные ряды, расталкивая людей, вытягивая из них эмоции прямо на ходу. Продавцы кричали, покупатели в панике бросали сумки, начиналась давка.

— Ты можешь остановить их, — повторил Герман. — Просто забери их голод. Сразу всех. Ты знаешь, как.

— Не делай этого! — крикнул Кирилл. — Он провоцирует!

Но Настя уже закрыла глаза. Она вытянула руки вперёд — и её пустота раскрылась. Не так, как раньше — осторожно, по капле. А во всю ширь. Огромная, бездонная, древняя.

— Обнуление, — прошептала она.

Трое атакующих замерли на бегу. Один споткнулся и упал лицом в лоток с клубникой. Второй застыл, как статуя, посреди прохода. Третий медленно опустился на колени, глядя перед собой пустыми глазами. Их голод исчез. Их желание исчезло. Они стали сытыми. Навсегда.

Но Настя не остановилась. Её пустота продолжала расширяться, захватывая остальных пятерых — тех, кто ещё держался. Один за другим они замирали, лишённые голода, лишённые воли, лишённые самой способности желать.

— Настя, хватит! — крикнул Кирилл.

Она открыла глаза. Пустота схлопнулась. И в наступившей тишине стало слышно, как плачет ребёнок в толпе.

Восемь нулевых лежали или сидели на земле. Живые. Сытые. Пустые. Куклы.

Герман смотрел на это с непроницаемым лицом. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Очень хорошо. Ты уже сильнее, чем я думал. Ты не навредила им. Ты преобразила их. Трансформировала голод в сытость. Они теперь — идеальные нулевые. Вечно сытые. Вечно спокойные. Арнольд назвал бы это наказанием. Я называю это даром.

— Заткнитесь, — прохрипел Кирилл, наводя на Германа резонатор. — Вы арестованы.

— На каком основании, лейтенант? — Герман усмехнулся. — Я не нападал. Я сидел и пил чай. А вы устроили на рынке массовый психоз. Кого здесь надо арестовывать?

Он отступил на шаг. Ещё на шаг. И скрылся в дверях чайного павильона.

Кирилл рванулся следом, но за дверью оказался обычный склад — мешки с чаем, коробки. И никого. Герман ушёл. Как будто растворился в запахе бергамота.

— Вася, он уходит через восточный выход, — прохрипел Кирилл в микрофон. — Перехвати!

— Не могу! — отозвался Вася. — Тут толпа, все бегут! Я потерял его частоту! Он заглушил мой прибор!

— Чёрт!

Кирилл вернулся в павильон. Настя сидела за столиком, глядя на свои руки. Она дрожала.

— Я... я не хотела так, — прошептала она. — Я хотела только троих. А задела всех.

— Ты остановила их, — сказал Кирилл, садясь рядом. — Ты спасла людей.

— Я обнулила восьмерых разом. Их личности, их воля, их память — всё исчезло. Они теперь — пустые оболочки. И мне... мне понравилось.

Кирилл взял её за руку.

— Не понравилось. Просто твой дар — он сильнее, чем ты думала. Ты научишься контролировать его. Арнольд поможет. Я помогу. Вася поможет.

— Вася... — Настя слабо усмехнулась. — Скажи ему, чтобы не делал из этого выводов для своего блога.

— Поздно. Он уже, наверное, записывает.

---

Вечером на скамейке в старом парке Арнольд Анатольевич слушал рапорт. Настя сидела рядом, всё ещё бледная. Кирилл стоял, скрестив руки. Вася, разумеется, делал пометки в блокноте.

— Она обнулила восьмерых, — повторил Арнольд. — Сразу. Без подготовки. Без касания.

— Я не хотела всех, — повторила Настя. — Я думала только о тех троих, что бежали. А потом...

— А потом сработал твой дар. Ты не просто забрала их голод. Ты забрала всё, что им двигало. Это не хорошо и не плохо. Это — факт. Твоя сила растёт. И Герман это увидел.

— Он предлагал мне стать... царицей. Наследницей Энкидуга. Сказал, что я — ключ к новой эре.

— Он не соврал. Ты действительно ключ. Но замок, который ты откроешь, зависит только от тебя. Он хочет, чтобы ты открыла дверь к новой войне. Я хочу, чтобы ты закрыла её. Навсегда.

— Я не знаю, смогу ли.

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. И у тебя есть друзья. Это редкость для нулевого.

Он посмотрел на Кирилла и Васю.

— Вы двое. Вы — единственные люди, которые знают о нас и не сошли с ума. Это чего-то да стоит.

— Я на грани, если честно, — признался Вася. — Но у меня есть шапочка из фольги. Она помогает.

Арнольд усмехнулся.

— Значит, ты защищён лучше всех.

Солнце садилось за реку. Пахло пылью, нагретой за день, и свежестью приближающегося вечера. Голуби на аллее доедали последнее пшено.

— Герман снова ушёл, — сказал Кирилл. — Но теперь он видел, на что способна Настя. Он станет осторожнее.

— Или наоборот — активнее, — поправил Арнольд. — Он теперь знает, что её дар пробудился. Он будет искать способы использовать это. Или уничтожить её, если поймёт, что она не перейдёт на его сторону.

— Мы должны найти его первыми.

— Да. Но это задача для завтра. Сегодня вы все выдохлись. Особенно ты, — он посмотрел на Настю. — Иди домой. Отдохни. Завтра мы решим, что делать дальше.

Настя кивнула и встала.

— Арнольд Анатольевич, — окликнул её Кирилл. — Что в той шкатулке? С табличкой. Что там написано?

Девушка замерла. Медленно повернулась.

— Я ещё не читала. Открою, когда буду готова. Не сегодня.

Она ушла по аллее в сторону заката. Тонкая фигурка в лучах уходящего солнца. Дочь древнего бога. Последняя из Первых. И — человек. Больше, чем она сама думала.

---

Глава 7. Обнуление

Рассвет застал город непривычно тихим. Птицы молчали. Даже вездесущие голуби на подоконнике Арнольда Анатольевича куда-то исчезли. Старик стоял у окна и смотрел на пустой двор. Он знал: эта тишина — затишье перед бурей.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Насти: «Они идут. Сотни. Со стороны реки. Герман во главе».

Арнольд вздохнул и снял с вешалки старенький пиджак. Война, начавшаяся пять тысяч лет назад в пыльном Уре, докатилась до этого города. И он, один из последних, кто помнил её начало, должен был встретить её финал.

---

На набережной, там, где река делала излучину, собирались две армии. Первая — Старейшины и верные Завету нулевые. Их было около пятидесяти. Мужчины и женщины всех возрастов, от древних, помнящих Рим, до молодых, выбравших сторону Правила. Арнольд стоял впереди, опираясь на палку. Рядом с ним — Марьяна в сером костюме, близнецы Вера и Надежда, Семён Аркадьевич с лицом усталого профессора. И Настя. Бледная, собранная, с застывшим в глазах страхом.

Вторая армия надвигалась от реки. Сотня. Может, больше. Молодые, голодные, злые. Их пустоты сливались в одну огромную воронку, искажавшую сам воздух. Впереди шёл Герман — всё в том же костюме-тройке, с той же спокойной полуулыбкой. Он не выглядел как полководец. Он выглядел как топ-менеджер, вышедший на утреннюю планёрку.

— Брат, — произнёс он, останавливаясь в двадцати шагах. Голос звучал негромко, но его слышали все — он транслировал мысли напрямую. — Ты привёл пятьдесят против сотни. Это неразумно.

— Это не вопрос числа, — ответил Арнольд. — Это вопрос того, за что мы стоим.

— Вы стоите за рабство. За вечную диету. За тень. А мы — за свободу. За право быть теми, кем мы рождены.

— Мы рождены пустыми. Мы не боги, Герман. Мы просто голодные. И голод не даёт права убивать.

— Ты так и не понял, — Герман покачал головой. — Я не хочу убивать людей. Я хочу, чтобы они служили нам. Как овцы служат пастуху. Пастух не убивает овцу без нужды. Но он стрижёт её, когда хочет.

— Твои овцы — разумные существа. У них есть душа. Есть эмоции. Есть право на жизнь без нашего контроля.

— Право? — Герман усмехнулся. — Кто дал им это право? Ты? Твой Завет? Это всё условности. Реальность проста: мы сильнее. Значит, мы — хозяева. Так было при Энкидуге. Так будет при мне.

— Энкидуг проиграл.

— Энкидуг был глупцом. Я — нет.

Он поднял руку, и его армия подалась вперёд.

Настя смотрела на приближающуюся волну пустот и чувствовала, как внутри неё поднимается тошнотворный ужас. Она могла остановить это. Могла обнулить их всех — и своих, и чужих. Но именно этого она и боялась.

— Я не могу, — прошептала она. — Если я ударю — я задену наших. Я не умею различать. Я обнулю всех.

— И поэтому ты ничего не сделаешь, — раздался голос Германа у неё в голове. — Ты будешь стоять и смотреть, как твои друзья гибнут. Потому что боишься самой себя. Потому что Арнольд научил тебя бояться.

— Замолчи, — процедила она.

— Он вырастил тебя слабой. А я предлагаю тебе силу. Настоящую. Без ограничений.

Настя зажмурилась. Голоса — Германа, Арнольда, свои собственные мысли — смешались в голове. Она чувствовала, как дар внутри неё рвётся наружу, требуя выхода, но она сдерживала его из последних сил.

---

Первый удар нанесли люди.

Кирилл и Вася заняли позицию на крыше речного вокзала — старого здания с видом на набережную. Отсюда открывался отличный обзор, и Васин резонатор, установленный на треногу, мог накрыть почти всю линию столкновения.

— Готов? — спросил Кирилл, поправляя шапочку из фольги.

— Всегда готов! — Вася нажал кнопку, и резонатор ожил. — Я настроил его на точечный режим. Теперь это не пушка, а снайперская винтовка. Выбираю цель, навожу, стреляю. Один выстрел — один сытый нулевой.

— Показывай.

Вася прицелился в ближайшего нулевого из армии Германа — здоровенного парня, который бежал в первых рядах, вытягивая страх из оцепления. Нажал кнопку. Короткий, почти неслышный импульс — и парень споткнулся, схватился за голову и рухнул на колени. Его пустота налилась серым туманом ностальгии, и он замер с глупой улыбкой на лице.

— Один! — Вася передвинул прицел. — Второй пошёл!

Кирилл в это время разбрасывал с крыши маленькие шарики — «эмоциональные шашки». Они падали в гущу наступающих и взрывались облаками концентрированных эмоций. Розовое — радость детского утренника. Синее — печаль прощания на вокзале. Зелёное — спокойствие бабушкиного огорода. Нулевые, не ожидавшие такой атаки, захлёбывались чужими чувствами, теряли ориентацию, падали, корчились.

— Это как битва шариками в пейнтболе! — орал Вася, не переставая стрелять. — Только вместо краски — эмоции! Я назову это «эмоциональный пейнтбол»! Запатентую!

— Вася, меньше слов, больше дела!

— А я могу и то, и другое! Я многозадачный!

Внизу, на набережной, две волны нулевых столкнулись. Это не было похоже на битву людей — ни мечей, ни выстрелов, ни крови. Только пустоты, сталкивающиеся друг с другом, и эмоции, рвущиеся, как струны. Старейшины держали оборону умело: они отдавали друг другу силу, делились, перебрасывали излишки тем, кто слабее. Армия Германа, напротив, действовала хаотично — каждый сам за себя, каждый тянул что мог.

Но их было больше. Гораздо больше.

Арнольд стоял в центре схватки, и вокруг него кипела пустота. Он отражал атаки одну за другой, поглощая чужой голод и возвращая его обратно — не эмоциями, а сытостью. Те, кого он касался, замирали и падали без сил. Но с каждым новым противником он тратил себя. Его пустота, обычно глубокая и спокойная, начала мерцать.

— Держитесь! — крикнул он. — Настя, сейчас или никогда!

Настя стояла позади линии обороны, сжав кулаки. Она смотрела на хаос битвы — и видела только одно: если она ударит сейчас, она обнулит всех. Марьяну. Веру и Надежду. Семёна Аркадьевича. Арнольда. Кирилла и Васю — они люди, но её дар мог задеть и их.

— Я не могу... — прошептала она.

И тут Герман ударил.

Он не атаковал Настю напрямую. Вместо этого он послал волну своей силы в толпу людей — обычных людей, которые, привлечённые странными событиями, начали собираться у оцепления. Десятки аур замерцали и начали гаснуть. Крики ужаса разорвали воздух.

— Ты видишь? — голос Германа в её голове был почти нежным. — Твоя нерешительность убивает их. Каждая секунда твоего страха — это чья-то жизнь. Ты можешь остановить меня. Просто ударь. Обнули меня. Но ты боишься — и они платят за твой страх.

Настя смотрела, как люди падают на асфальт, теряя эмоции, теряя себя. И что-то внутри неё сломалось.

— Хватит, — сказала она.

И её пустота раскрылась.

Это было не похоже на то, что она делала раньше. Не осторожное похищение эмоций. Не избирательная атака. Это была волна — огромная, бездонная, как само время. Она накрыла набережную, реку, небо. Армия Германа замерла. Старейшины замерли. И Герман — впервые за всё время — перестал улыбаться.

— Ты не посмеешь, — прошептал он. — Ты не сможешь ударить так, чтобы не задеть своих.

— Ты сам сказал, — голос Насти звучал глухо, как из-под воды. — Я — дочь Энкидуга. Я — ключ. И я могу больше, чем ты думаешь.

Волна усилилась. Нулевые по обе стороны начали терять себя — не избирательно, всех сразу. Своих и чужих. Сытость наполняла их, вытесняя голод, волю, память. Куклы падали на камни набережной, как скошенная трава.

— Настя, нет! — крикнул Кирилл с крыши. — Ты заденёшь...

Он осёкся. Он увидел, как Арнольд Анатольевич, пошатнувшись, повернулся к Насте. Увидел, как старик улыбнулся — грустно, спокойно, обречённо. А потом Арнольд шагнул вперёд. Не от Насти — к Насте. Встал прямо перед ней, заслоняя собой всех остальных.

— Бей через меня, — сказал он.

— Что? — Настя замерла.

— Направь волну на меня. Я — старейшина. Моя пустота достаточно глубока, чтобы принять твой удар и перенаправить его. Ты обнулишь меня. Но остальных — только тех, кого нужно.

— Ты умрёшь. Не физически. Но то, что делает меня мной... исчезнет.

— Я знаю. Я пожил своё. Я видел, как строили зиккураты и как их разрушали. Я видел, как рождались и умирали империи. Я вырастил тебя. И я всегда знал, что однажды ты станешь сильнее меня. Этот день настал.

— Я не могу...

— Можешь. Я не дам тебе обнулить наших. Только себя. И Германа. Он — твоя цель. Я — твой проводник. Бей.

Герман, почувствовав опасность, рванулся вперёд. Его пустота, древняя и мощная, ударила в защиту Старейшин. Марьяна вскрикнула и упала. Близнецы рухнули на колени, теряя силы. Семён Аркадьевич отлетел в сторону и покатился по асфальту. Путь к Насте был открыт.

Но она уже не колебалась.

Она посмотрела на Арнольда — своего спасителя, своего учителя, своего отца во всём, кроме крови. Он кивнул. И она ударила.

Волна прошла через него, как свет через призму. Его пустота вспыхнула и начала распадаться. Но прежде чем исчезнуть, она перенаправила удар — прямо в Германа.

Герман закричал. Впервые за пять тысяч лет — по-настоящему закричал. Его пустота, его суть, его вечный голод — всё схлопнулось в одну точку и исчезло. Он стоял посреди набережной, в своём безупречном костюме-тройке, и смотрел перед собой. Взгляд — пустой. Лицо — без выражения. Кукла. Самая древняя кукла в истории.

Арнольд Анатольевич медленно опустился на камни. Его глаза закрылись. Он ещё дышал, но его пустота, его душа возрастом в четыре тысячи восемьсот лет, больше не была пустотой. Она была ничем.

Настя рухнула на колени рядом с ним.

— Ты обещал защитить меня от самой себя, — прошептала она. — А защитил всех.

Он не ответил. Он просто лежал и смотрел в небо — слепой, пустой, сытый. Навсегда.

---

Битва закончилась. Армия Германа, лишённая лидера, рассеялась. Кто-то убежал. Кто-то остался лежать на набережной — сытый и пустой. Кого-то подобрали Старейшины.

Кирилл и Вася спустились с крыши. Вася молчал — впервые за весь день. Кирилл подошёл к Насте, которая всё ещё сидела на камнях, и опустился рядом.

— Он выбрал это, — сказал он. — Он знал, на что идёт.

— Я знаю. Но от этого не легче.

— Никогда не бывает легче.

Вася стоял поодаль, вертя в руках выключенный резонатор. Потом тихо сказал:

— Я записал всё. На всякий случай. Для истории. И ещё... я отключил свой прибор. Он больше не нужен, да?

— Нужен, — ответила Настя. — Война окончена. Но нулевые остались. Кто-то должен следить, чтобы никто больше не нарушал Правило.

— Этим займутся Старейшины, — сказал Кирилл.

— Я знаю. Но у них больше нет Арнольда. Им нужна помощь.

Она встала. Посмотрела на свои руки. Теперь они не дрожали.

— Я — дочь Энкидуга. Я — последняя из Первых. И я не хочу быть богиней. Но я могу быть... стражем. Хранителем Правила. Как он.

Она кивнула на Арнольда, которого уже уносили на самодельных носилках — пустого, но живого. Оболочку без души, которая когда-то была самым мудрым существом в этом городе.

— Тогда у тебя будет работа, — сказал Кирилл. — И у нас тоже.

— Само собой! — Вася оживился. — Я доработаю резонатор. Сделаю стационарные глушилки на все рынки и вокзалы. И шапочки из фольги запущу в массовое производство. Назову «Защита Сотникова — Рябинина». Или «СотРяб». Или...

— Вася, — хором сказали Кирилл и Настя.

— Молчу. Но стартап будет.

---

Вечером они сидели на скамейке в старом парке — том самом, куда Арнольд Анатольевич когда-то приходил кормить голубей. Птицы вернулись. Они клевали пшено, которое Настя принесла с собой. Привычка, которую она переняла у старика.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил Кирилл.

— Работать. В полиции. Психологом. Расследовать преступления. Следить за нулевыми, которые решат, что Правило — это скучно. Учить молодых контролировать голод.

— А шкатулку? — спросил Вася. — С табличкой. Вы её так и не открыли.

Настя достала из кармана маленькую деревянную шкатулку. Посмотрела на неё долгим взглядом. Потом открыла.

Табличка с клинописью лежала на выцветшей ткани. Настя всмотрелась в знаки, вырезанные пять тысяч лет назад рукой, которая давно обратилась в прах.

— Что там? — не выдержал Вася.

— Имя, которое дал мне Энкидуг, — Ия. И пророчество.

Она прочла вслух — медленно, запинаясь на каждом слове, потому что язык был мёртвым, а смысл — живым:

— «Та, кто родилась пустой, но наполнит мир. Та, кто не принадлежит ни людям, ни богам. Та, кто выберет между ними — и выбор её изменит всё».

— Ия, — повторил Кирилл. — Красивое имя.

— Красивое, — согласилась Настя. — Но я — Настя. Так назвал меня Арнольд, когда нашёл. И под этим именем я прожила две тысячи лет. Менять его я не буду. А пророчество... Пророчество уже сбылось.

— И ты выбрала, — сказал Кирилл.

— Я выбрала, — повторила Настя. — Ни люди, ни боги. Что-то третье. Что-то новое.

Она закрыла шкатулку и убрала в карман. Солнце садилось за реку, окрашивая небо в цвета, которые обычные люди называли красивыми, а нулевые — просто светом.

— Пойдёмте, — сказала она. — Завтра много работы.

И они пошли по аллее старого парка — полицейский, который видел чужие эмоции; блогер, который изобрёл защиту от монстров; и девушка, которая могла стать богиней, но выбрала остаться человеком.

Голуби провожали их взглядами. Пшено на земле закончилось.

---

КОНЕЦ