Туман. глава 32. Милан

Глава 32. Милан.
 
Сквозь узкие оконца дома внутрь проникал золотистый рассвет, растворяя ночную прохладу. Горные вершины уже пылали на солнце, но в ущелье, где притаилась деревня, ещё стоял туман, лениво стелившийся по склонам, укутывая всё в молочную дымку. Первой проснулась Габриела. Она села на кровати, вслушалась в утреннюю тишину, в сладкий, прозрачный воздух, напоённый запахами горных трав и свежей росы. Потом сонно потянулась, выглянула в окно и улыбнулась — умытый ночным дождём мир сиял чистотой. За ней проснулась Душана, и обе, босиком, легко, словно две лани, выбежали во двор. Рукомойник стоял под старой грушей, и вода в нём была ледяной. Девочки по очереди наклонялись, плескались, смеясь от прохлады, и вода брызгала в солнечные лучи, рассыпаясь крошечными радугами. Из кухни пахло хлебом и молоком. Анна уже хлопотала у стола, поднимала крышку медного котелка, ставила в печь тяжёлый чугунный противень с тёплыми лепёшками. Она мельком выглянула в окно, увидела девочек и с тихой улыбкой стряхнула муку с рук. Из дома неохотно вышли мальчишки. Они были босые, разгорячённые после сна, разомкнули руки, потянулись к солнцу, как деревья к свету. Душана, взглянув на Зорана, задержала взгляд чуть дольше — на его загорелой, сильной спине, на лёгком, невесомом движении рук. Она вдруг ощутила внутри что-то тёплое, робкое, неуловимое, как аромат цветущего луга в утреннем воздухе. Анна через окно поймала этот взгляд и тихо вздохнула.
— Вы куда? — сказала она, когда мальчишки, сонные, но довольные, плюхнулись за стол, не умывшись.
— Мы чистые, — лениво пробормотал Милан, почесав плечо.
— Чистые? — Анна выхватила из-за пояса полотенце, взмахнула, и мальчишки с криками бросились врассыпную. Так как девчонки выплескали всю воду из рукомойника, Милан взял ведро и неспешно направился к колодцу. Он шагал чувствуя, как тёплая земля приятно пружинит под босыми ступнями. Небо уже было ясным, только над дальними вершинами ещё висели клочья белого тумана, и солнце играло в каплях росы, осевших на траве. Колодец стоял под раскидистым орехом, его крепкие деревянные брусья гладко отполировало время и тысячи рук, опиравшихся на край. Вокруг, в тенистом полукруге, густо росла мята, и от каждого движения воздух наполнялся её терпким, прохладным ароматом. Милан взялся за деревянную рукоять, и цепь пошла вниз, унося ведро в тёмную глубину. Несколько секунд — и раздался глухой всплеск. Он подождал, чтобы ведро наполнилось, а затем медленно, ритмично потянул наверх. Колодезная вода блеснула, отражая утреннее небо. Она была кристально прозрачной, прохладной, с запахом земли и камня. Милан поднёс ладони, зачерпнул, плеснул себе в лицо. Холод пронзил кожу, пробежал мурашками по шее, заставил резко вдохнуть. Он поднял ведро, прижал его к боку и на мгновение замер, глядя, как солнечные блики бегут по поверхности воды, переливаясь золотом. Было странное чувство — будто он окунулся в небо. Сзади уже слышались голоса — девочки смеялись, кто-то переговаривался у рукомойника, но здесь, в тени ореха, под сенью старых камней, всё ещё оставалась утренняя тишина. Милан сделал последний глоток, глубоко вдохнул запах свежести и направился обратно, ощущая, как капли воды стекают по подбородку, как солнце уже начинает греть сильнее. Подойдя к рукомойнику Милан хотел было наполнить его водой, но Зоран попросил его полить ему на руки из ведра. Милан приподнял ведро и начал тонкой струйкой выливать искристую жидкость в подставленные ладони Зорана, но внезапно поднял ведро и опрокинул его на голову и спину друга. Зоран громко, с присвистом, выдохнул, выпрямился и рассмеялся.
— Ты как мокрая курица! — рассмеялась Душана, стоящая рядом, ловя брызги на ладони.
— Зато бодрый! — фыркнул он, встряхнув волосы, и над головой его рассыпалась пыльца воды, сверкая в солнечном свете. Утро вступало в силу. Деревня просыпалась: где-то вдали затрещала телега, забрехала собака, петухи разом заголосили с разных дворов. Но в этом мгновении ещё было что-то нетронутое — лёгкость юности, запах летнего дня и тепло первых пробуждающихся чувств.  Завтракали не спеша, словно растягивая мгновения перед долгим днём. За окном воздух дрожал от утреннего солнца, и в нём тонул запах свежего хлеба, молока и горячего кофе. Лёгкий ветерок колыхал занавеску, играя солнечными зайчиками, которые прыгали со скатерти на стены, пробегали по лицам, задерживались в волосах. На столе стояли глубокие миски с мягким сыром, белым и нежным, чуть крошащимся под деревянной ложкой. Рядом — блюдо с нарезанным хлебом, румяным, с плотной хрустящей корочкой, а в миске густел мёд, янтарный, тягучий, с тёплым ароматом луговых трав. В плетёной корзине лежали помидоры — тёмно-красные, налитые солнцем, с тонкой кожицей, едва удерживающей сочную мякоть. Огурцы, холодные от утренней росы, хрустели под ножом, выпуская свежий, бодрящий аромат. На отдельном блюде краснели ломтики сладкого перца, а рядом высилась горка оливок — зелёных, с острым терпким запахом, и тёмных, маслянистых, с насыщенным вкусом. Тарелка с тонкими кольцами фиолетового лука мерцала каплями сока, а среди трав лежали несколько зубчиков чеснока, которые кто-то ловко раздавил краем ножа. В центре стола стояла бутылка с оливковым маслом — густым, тёмно-золотым, с лёгким зелёным оттенком. В глиняных кружках остывал душистый чай, а рядом с ним в стеклянном графине поблёскивала прохладная родниковая вода с листьями мяты и тонкими дольками лимона. Ароматы свежести, солнца и земли перемешались в воздухе, делая утро по-настоящему тёплым, щедрым, полным жизни. Они ели молча, каждый думая о своём. В их мыслях монастырь был полной тайн крепостью, которую предстояло взять. Нужно было поговорить с отцом Семионом, осмотреть монастырские стены, заглянуть в библиотеку, найти старые книги, что могли бы открыть путь. Но Анна знала: искать уже нечего. Всё, что хранили века, давным-давно нашло своего владельца. Она смотрела на молодых людей с тёплой грустью. Их горящие глаза, нетерпеливые движения, их тихий заговорщицкий настрой... Она не хотела отнимать у них эту мечту, не хотела разочаровывать. Пусть идут, пусть ищут, ведь путь важнее цели. А вдруг они найдут что-то другое, более важное, чем старые реликвии? Противоречивые чувства спутали её мысли: правда, что жгла изнутри, и нежелание рушить их надежды. Может, лучше позволить им пройти свой путь, дойти до конца, увидеть всё своими глазами? Девочки порой переглядывались, словно читая друг у друга мысли, а Милан, откинувшись на спинку стула, медленно пил чай, обхватив кружку ладонями. За окном вишни уже отцвели, но их листья шептались между собой, и в воздухе висел запах сырой земли и прогретой солнцем травы. Где-то вдали перекликались пастушьи рожки, да из сарая слышалось фырканье лошади.
— Надо собираться, — наконец произнесла Анна, и слова её прозвучали мягко, но непререкаемо. Юноши и девушки молча кивнули, доели последний кусок хлеба, осушили кружки. Монастырь ждал. Анна же осталась стоять у окна, следя за тем, как они собирают вещи, выходят во двор, смеются, толкаются. Она улыбнулась, но в груди осталось тяжёлое чувство. Они идут за тем, чего уже нет.