Дом Песни. Глава 10. Гримаса Тифея

Морось шелестела шелковой взвесью, крохотными каплями собиралась на шерстяном черном плаще. Серое утро пахло сыростью, камнем и деревом; двое нагруженных всадников плелись по тракту, не спеша переводить лошадей на рысь. Дорогая предстояла долгая, однако торопиться было некуда – до назначенного места до наступления темноты они добрались бы и пешком. Гиблое место, что наводило на местных суеверный ужас, как нельзя лучше подходило для их целей: на ближайшие несколько дней им требовалось уединенное убежище, пусть то оказалась бы и обыкновенная лесная опушка. Так или иначе, что бы ни произошло близ приметного каирна – то станет подтверждением суеверных слухов и опасений – уж Алдрис об этом позаботится.
Колдун разухмылялся, с усилием подавив дрожь предвкушения в ладонях.
- Сколько их? – спросил он у Орторна с некоторым злорадством.
Преследователи, очевидно, не могли даже догадываться о том, кому именно стоит опасаться в этой ситуации.
- Пятеро, - уверенно заявил Орторн. – Они идут за нами от самого Сорхейма.
Алдрис хищно улыбнулся. Воспитанник его важно поправил меч на поясе.
- Больше скажу, они следят за нами с самого первого дня, - голос колдуна опасно кренился.
Ученик озадаченно уставился на учителя.
- По всей видимости, решили, что тщедушный иноземец со столь юным и нерасторопным сопровождающим – легкая добыча, - хаэрти хрипло рассмеялся, мгновенно скривившись от боли и забористо выругавшись.
Орторн обиженно засопел.
В своей новой, подбитой овчиной куртке из выделанной кожи, он больше походил на сынка зажиточного купца, нежели на умелого наемника – что было куда ближе к истине, нежели обратное. Тонкая кольчуга поверх рубахи едва ли ощущалась на могучих плечах, а резные стальные наручи больше походили на украшение, нежели на амуницию. Ноги же в кожаных штанах от вражеской стрелы и вовсе ничего не защищало. Вкупе с беззащитным колдуном они и впрямь представлялись легкой добычей, и сие было правдой, но лишь отчасти: Орторн, полагаясь на свое обоняние, внимательно следил за расстоянием между ними и потенциальными грабителями. Может, он и был менее сообразителен, чем того хотелось мастеру, но луком пользовался часто и недурно, а потому мог довольно точно определить дистанцию и траекторию полета стрелы. Господин же его, пусть и не обладал выдающимися боевыми качествами, но путешествовал ведь как-то все эти долгие годы без Орторна и оставался невредим, не так ли?
- Отчего же они выжидают? – задумчиво промычал Орторн, с наслаждением почесав пятерней стриженую макушку. – Мы довольно уж отошли от города.
После некоторого количества красноречивейших мажьих предупреждений ему достало ума не вертеться по сторонам, выказывая обеспокоенность и осведомленность о преследовании.
- Не хотят рисковать, быть может, - колдун равнодушно пожал плечами. – Знают, что рано или поздно нам придется остановиться.
***
- Вот и та самая скала… - задумчиво изрек хаэрти, сосредоточенно изучая карту. – Должна быть той самой, здесь не то, чтобы так уж много дорог и скал…
- Вы не были в этой части Винланда? – удивленно поинтересовался Орторн.
- В сих краях бывать доводилось, но давно и нечасто. С тех пор, как я наткнулся на тебя посреди леса, у меня было не особенно много свободного времени и возможности уходить столь далеко от дома, - Алдрис досадливо прищелкнул языком, осознав, что проговорился.
Орторн уставился на господина со всей возможной озадаченностью и непосредственностью.
- Не смотри на меня так. Я нашел тебя к северу от Сорхейма, близ небольшой деревушки. Я говорил тебе, я точно помню. Нам сюда, - он дернул за поводья, сворачивая с основной дороги на старый тракт. Юноша последовал за хаэрти и, поравнявшись, вытаращил на него огромные карие глазищи, расширившиеся от удивления и догадки.
- Мастер, значит ли это?.. – по голосу юноши невозможно было определить, опасения взволновали его иль надежда.
- Только если ты захочешь, - отвечал на то колдун твердым серьезным тоном.
- Я… - юноша запнулся и потупился, рассеянно расчесывая взглядом гриву утомленной лошади. – Я не знаю…
- У тебя есть время подумать, Орторн Безземельный, - молвил колдун, но в голосе его зиждилась горечь – не ирония.
Вечерело. Робко, неспешно, но – неумолимо.
Каирн приветствовал их издалека – полувыцветшим лоскутом тряпицы, лениво вздымавшимся на ветру. Серые облака почтенно расступались - словно гости на званом вечере, что старались соблюсти приличия. Тяжелый, почти удушливый исход дневного светила истаивал грязной весенней наледью на подбрюшье туч.
Желтоватое хворое лицо колдуна в неверном свете сим бугрилось и морщилось природными выпуклостями, словно залежанная, загрубевшая от пота и иных трактирных жидкостей простыня.
Орторн, чуть приподняв подбородок, повел носом и – ухмыльнулся. Ореховые глаза юноши блеснули желтым – верно, блеклый закатный луч мазнул по радужке кончиками пальцев. Призрачные лунные лики выглянули из-за облаков – еще слишком робкие в остывающем солнечном свете. Ускользающий, истаивающий день рассыпался стружкой воспоминаний у обочины тракта. Черный, вздымающий могучую грудь лес грозным сапогом растоптал покой утренней прогулки.
- В штанишки наложили, - теперь уж совершенно откровенно разухмылялся фольке, и лицо его по-звериному ощерилось. – Спорят, стоит ли идти дальше. А тропинка-то – вон она, - он указал подбородком куда-то вперед, но хаэрти так и не смог разглядеть ни единого хоть сколь-нибудь заметного просвета меж зарослей подлеска.
Лошади нервно заржали, зафыркали.
- Я поведу, маг, - Орторн спешился и поднял на хаэрти ледяной неприязненный взгляд. – Я не успел вчера свернуть твою жилистую сухощавую шею. Но клянусь, - он понизил голос до предостерегающего рыка, - вздумаешь мне помешать, и я довершу начатое.
Черные глаза хаэрти восхищенно расширились. Он ловко спрыгнул с лошади, и взял поводья обоих коней. Орторн зашагал вперед по правой стороне тракта – уверенно и целенаправленно. Замерев в сотне шагов от своего господина, юноша мотнул головой и вопросительно взглянул на хаэрти. Простодушное крестьянское лицо белой простыней покрывал ужас. Лошади сопротивлялись.
Намечалось нечто интересное, и колдун не сумел сдержать внутреннего торжества.
***
Тропинка и впрямь была: едва заметная, заросшая, но несомненная – деревья и кустарники расступались, открывая взору извилистую ленту невысокой жухлой травы. Справившись с порывом, Орторн повел их вглубь леса, то и дело испуганно озираясь. Юноше решительно не нравилось это место, не нравилось преследование, не нравился нездоровый блеск мажьих глаз. Казалось, они прожигают орторнову спину двумя раскаленными требовательными угольками. В груди поднимался ропот. Юноша с трудом подавил его и громко, влажно сглотнул.
Нечто очень недоброе глядело на него из-за уродливых кряжистых стволов исполинских сосен, из-под исчерна-зеленых растопыренных лап елей. То тут, то там виднелись сонные туши мшистых валунов и булыжников, скользкие корни деревьевых внутренностей. Лес близ Нордстейна, что в детстве казался юноше самым опасным местом на свете, в сравнении с сим исполином выглядел невинной яблоневой рощицей на заднем дворе купеческого поместья. Он дышал в лицо Орторну прогоркло, зловонно – словно в брюхе его гнило множество тел, и он по сему прискорбному поводу имел несварение и кислую отрыжку. На сотню лиг не чувствовал Орторн ни единого живого запаха – оленя ли, волки ли, зайца ли. Лес этот жил одному ему известным законом, пребывал в собственной смердящей гармонии. Худшего места для ночлега юный ученик колдуна и представить не мог, однако же послушно вел своего господина в чащу, как и было велено. Лошади ржали, нервно фыркали, мотали головами; хаэрти раздраженно и нетерпеливо дергал поводья, что благополучия несчастном животным едва ли добавляло. Фольке старался беседовать со своим конем спокойно и ласково, но и тот лишь брыкался и отворачивал морду.
- М-мастер, уже вечереет, - проблеял юноша, отчего-то косясь на северо-восток, - н-нам бы устроить ночлег загодя, подготовиться… Я… скверно мне, господин, ох как скверно, пристегните меня немедля к сосне, не то я… с-снова…
- Кончай истерить, - велел колдун, скрадывая полубезумную улыбку. – Сегодня ночью я не собираюсь тебя заковывать. Оставим лошадей здесь, а сами поищем удобное место для лагеря. К тому же – тропинка давным давно оборвалась, а я так ничего достойного внимания и не увидел, а ты? Брешут, как дышат, - проскрипел недовольно Алдрис, оглядывая жутковатый, но вполне заурядный лес, - невежды суеверные.
Юноша уставился на своего господина до того оторопело, что маг громко рассмеялся, после чего немедля закашлялся. Должно быть, Орторн своей медвежьей хваткой накануне передавил гортань чуть сильнее, чем предполагал Алдрис.
- Скажи-ка мне, мой юный Орторн, - хаэрти, привязав лошадей, упер руки в бока и деловито огляделся, - наши досточтимые преследователи все еще преследуют нас?
- Они остановились некоторое время назад. Но да, с тракта они свернули вслед за нами.
- Изумительно! – колдун улыбнулся до того странно, что его улыбку в сей удивительный миг даже можно было счесть обворожительной. – Снимай поклажу, а я поищу пригодное для ночлега место. Хотя, в сущности – одно место не лучше другого. Лес, вокруг сплошной дурацкий лес, и ничего более,- пробормотал он под нос, улыбаясь собственным мыслям.
***
На сие место Орторн наткнулся, когда бродил по чаще в поисках валежника. Старые деревья эти по всем природным законам должны были высохнуть и истлеть уж полвека как. Щербатые, с огромными продольными дуплами стволы глядели на юношу прищуром затянувшихся ран. Хвойные кроны шелестели полусонно, зловеще – пусть и ни единое дуновение не коснулось разгоряченных орторновых щек. Мгла заструилась под ногами, сумрак надвигающейся ночи щерился за спиной невысказанной угрозой, пробирался холодком под воротник.
Близость к лагерю нервировала юношу: стоя здесь, среди уродливых деревьев, он мог видеть костер и маленькую черную фигурку господина, расцвеченную пламенем.
Руки его задрожали от ярости, хруст ветки в пальцах прозвучал до того оглушительно, что Орторн зажмурился. Дрожь – неутомимая, неясная, неподвластная – захлестывала его тело, овладевала каждой жилой и каждым мускулом. Скрипнув зубами, он зажмурился до пульсации в веках, до разрывающей боли по ту сторону глазных яблок.
- Мастер! – он всплеснул руками, рассыпав валежник посреди лагеря в полном беспорядке, ошалело вращая глазами. – Сделайте что-нибудь, прошу, умоляю вас! Этот проклятый голос в голове: убить, убить!.. Он велит убить вас, растерзать на теплые кровавые ошметки сию же секунду!.. Кости, как болят мои кости!.. Клянусь Аршаяном, это начинается, и если вы сейчас же не!..
- «Клянусь Аршаяном»? – хаэрти изогнул бровь так, словно полоснул кинжалом по горлу юноши. – Какое право ты имеешь упоминать имя моего бога всуе своим поганым ртом, в этом поганом лесу? Клянусь, если ты произнесешь еще хоть слово, я сожгу тебя заживо на этом самом месте как богохульника и еретика, и ни один человек не осудит меня за это! – громоподобный властный голос разорвал тишину грохотом камнепада, что нацелился смертоносным роком на одну единственную, но совершенно определенную голову. – Сейчас ты сядешь подле моего священного костра, закроешь свой богохульный рот и сожрешь свой тысячекратно проклятый еретический ужин. 
- А ты осмелел, маг, - пухлые орторновы губы криво изогнулись, обнажив заостренные белые клыки. – Если уж о том зашла речь, то я действительно проголодался!
Он дернулся в сторону хаэрти в совершенно животном порыве – сгорбившись, выставив вперед скрюченные пальцы, ощерившись взведенными мышцами. Стрела со свистом пролетела в дюйме от его головы – в последнее мгновение юноша уклонился. Оцарапав скулу по касательной, стрела воткнулась подле мажьего сапога, оперение загудело инерцией.
- А вот и наши гости, - колдун вскочил на ноги, привычным жестом вздернув широкие рукава одеяния.
Взгляд его заверещал предвкушением. Черные радужки, расширившись, растеклись по белкам. Дикими глазами шарил он по сгорбившему пространству, пронзенному настойчивым неумолимым лунным светом. Вторая стрела, третья – отчего-то нерадивые преследовали решили, что его юный воспитанник представляет большую угрозу, нежели безоружный хаэрти. Орторн со звериной ловкостью уклонялся от стремительных атак: увлеченные перепалкой, они не заметили, насколько близко подобрался враг.
«Нетерпеливые дурни, - осклабился мысленно маг, - не могли подождать, пока мы уснем».
Однако Алдрис догадывался: дожидаться глубокой ночи в сим гиблом месте у преследователей не находилось ни воли, ни желания. Сколь бы грозными головорезами они не хотели казаться, но так и оставались местными суеверными простофилями.
- Берегись! – заорал Орторн, зажав голову обеими руками.
Алдрис дернулся в сторону, и стрела, направленная аккурат в центр груди, вонзилась в плечо и прошла насквозь. Взвыв от боли, хаэрти согнулся пополам, и следующая стрела просвистела над его всклокоченным затылком.
Резкий запах крови ударил в нос Орторну – к тому моменту из тела юноши торчало уже стрелы три или четыре – маг не успел разглядеть.
«Подле костра мы отличная мишень, - усмехнулся колдун, - ну до чего предсказуемо»…
Вскрикнув, Орторн упал на колени. Конечности и хребет его выгнулись, уложив мясо поверх изломанных костей. Нижняя челюсть, разорвав кожу, растянув жилы и мышцы между мочками ушей и скулами, выдвинулась вперед, удлинилась, обнажив кровоточащие десны. Огромные глаза воззрились в ужасе на колдуна, истекли слезами, пожелтели и вытаращились, рискуя покинуть костяные орбиты. Кожа покрылась клочьями шерсти и саднящими волосяными наростами; пшеничные пряди упали на плечи, прилипли к разодранным тканям лица. С мольбой глядел он в миг сей на своего господина – невысказанной мольбой и неукротимой жаждой расправы.
- Аршаян всемилостивый, - прошептал Алдрис одними губами, задохнувшись от сковавшей грудину боли.
Левая рука его повисла, нижняя рубаха пропиталась кровью и прилипла к куртке. Он вскинул правую ладонь к чаще – властно растопырив пальцы в черной перчатке. Сумрак загудел, тьма – завибрировала, из-за орторновой спины раздался мерзкий скребущий шелест, треск отдираемой коры, выламываемых сучьев. Сквозь беспорядочные вопли нападающих и свист выпускаемых стрел, сквозь зыбкий налет лунного света и согбенные тела уродливых деревьев – десятки костей устремились к вперед, повинуясь мажьему зову. Завертелись вокруг заклинателя, то и дело сталкиваясь друг с другом с пустотелым хрустом, но вскоре – движения их упорядочились, и завращались они по продольным и поперечным невидимым осям, вторя траекториями вайландрийскому обелиску. Стрелы отскакивали от мага, словно натыкаясь на прочную преграду, пусть между костями и были прорехи размером с ладонь или более. Черепа и ключицы, лучевые кости и берцовые, и крохотные, лишенные плоти фаланги пальцев вихрились, завьюженные древним наречием. Мшистые, желтые, выбеленные – ловили зыбкий лунный свет они, разномастными снежинками высвечиваясь на фоне черной мажьей фигуры.
Он боялся. Честно, и до того постыдно, что впору было захлебнуться собственными нечистотами, подступившими к горлу.
То, что глядело на него – не было более нерасторопным, простодушным, наивным учеником его.
Когти, что изувечили кончики пальцев юноши – тупые, округлые, смертоносные. Созданные не царапать, рассекать, но – сдирать крупные куски с добычи, терзать и рвать жизнетворные органы. Отвисшая едва ли не до груди нижняя волчья челюсть тянула за собой красный, истекающий вспененной слюной язык. Приподнятая в хищном оскале верхняя губа открывала ровные человеческие зубы, распираемые гигантскими клыками. Алдрис мог только догадываться, какую боль от этого воздействия испытывал его воспитанник.
Единожды застав Орторна в момент трансформации, он старался не заглядывать более в подвал в процессе оной. И то, какими глазами глядел на него юноша, ясно давало понять – то было самое большое предательство, на кое он осмеливался за свою долгую, но такую никчемную жизнь.
Мгновение, другое – и Орторн лишится рассудка. Но сейчас эти желтые глаза смотрят на мага с таким отчаянием, что сомнений быть не может: то мольба о помощи, избавлении. И то, с каким восторгом эти глаза ловили солнечный свет, наслаждались видом румяных булочек иль расцветших после первого снега морозников – жгло раскаленными углями истоптанную, тысячекратно попранную, выменянную на месть душу колдуна.
Серебряным росчерком разрезает сталь сумрак угасающего костра, с пустотелым хрустом пробивает меч голый белый череп. И кости воскрешенного рассыпаются от удара, и разъяренный мужчина с грязным лицом в ужасе отступает на шаг. Существо, бывшее мажьим воспитанником, ощерившись, глядит на хаэрти, затем – поворачивает уродливую голову к нападавшему. Руки скелета поднимаются по ногам мужчины, словно пауки, цепляются костлявыми пальцами за штанины. Северянин кричит что-то своим товарищам, но Алдрис почти слышит слабый шелест их нерешительности в темноте.
Справа от лагеря нервно ржут лошади, кто-то басит проклятия, кто-то визгливо бранится, едва не кричит.
«Разделились», - понимает колдун, и чувствует: на его зов, из плена деревьев, обозленные и кровожадные, высвобождаются – одна за другой – плененные некогда души, погребенные в страшных муках истлевшие тела.
Он слышит их вопли громче живых голосов: ругань и стоны, злобный рык и проклятия, что исторгают рты пятерых неизвестных ублюдков, завернувших на вечерний огонек. Мертвые - не бранятся; ядовито змеясь меж поганых деревьев, заползая в свои рукотворные могилы, оплетают они иссохшие, рассыпавшиеся конечности, заполняют посмертным желанием пустые гладкие черепа. Они истошно вопят о свободе и возмездии, они с благодарностью подчиняются черной воле, гласом своим разрубившей оковы.
Булькающий звук по правую руку, истерические вопли и хруст ломающих веток подсказывают: один пал, второй – спасается бегством. Верзила, что стоит подле Орторна, презрительно сплевывает и крепче цепляется за меч – свою последнюю надежду. Орторн отбрасывает собственный – бесполезную железку – в сторону, играючи сдернув крепление с пояса. Один прыжок – новехонькие штаны трещат и лопаются в нескольких местах – мышцы бугрятся, подведенные струнами жил к огромным суставам. Второй прыжок, захват, рывок – и трубка трахеи со звонким хлюпаньем отделяется от шеи верзилы, робко мелькает синевой в окровавленной лапе чудовища. Тело дергается, беспорядочно взметая конечности, кровь тугими толчками брызжет в открытую пасть, заливает лицо, окропляет язык. Орторн утробно рычит и отбрасывает тело так, будто оно ничего не весит. Носок сапога попадает в костер, разбросав угли. Монстр облизывается.
Двое мертвы, двое – бегут, и шаркающий шелест костлявой поступи подгоняет их в спину. Третий смельчак выпускает одну за другой обозленные стрелы, и по всему видно – руки его трясутся. Орторн, вдвое превышающий свой обыкновенный рост – мишень приметная, но только две стрелы из пятнадцати достигают цели, и одна – по касательной. Колдун не спешит снимать защиту: ложное отступление – маловероятно, однако маг ненавидит попадать впросак из-за поспешности выводов.
Монстр, взревев, отламывает торчащие из него стрелы так, словно снимает репей с подштанников. По ту сторону Орторна – со спины – колдун видит блестящие от крови наконечники, и тихо выдыхает, когда то, что было его юным воспитанником, скрывается в чаще, преследуя отважного стрелка, у которого, надо полагать, закончились стрелы. И хаэрти мысленно молится, уповает на то, чтобы двое беглецов успели отойти как можно дальше, а зверь - заплутал, увлекшись преследованием.
Связь с воскрешенными истончается, словно шлейф благовония. Возня, вопли ужаса и боли, взметнувшие на мгновение ночной покой застывшей чащи, обрываются на сыром, мясистом ударе.
«Третий» - мысленно отмечает Алдрис и, утомленно прикрыв глаза, разрывает связь. Костяная сфера опадает, и фрагменты истлевших останков с тихим вкрадчивым стуком – один за другим – укладываются у ног заклинателя. Маленький огонек ласкает скукожившийся носок сапога, скворчит на толстых исхоженных пальцах с грязными ногтями. Алдрис брезгливо морщится, почтенно переступает через кости, отнимает ногу верзилы от священного пламени.
«Позор-то какой, в три дня не отмыться», - думает маг, скармливая пламени оброненные Орторном сосновые ветки.
- Что это? – шепчет он и обреченно качает головой. – Тоска?
Он садится на свернутый спальник и снимает перчатки. Он глядит на изувеченные ладони в пляске разгорающегося пламени. Руки не дрожат. Только стянуло привычно – неприятно, ноюще, вторя ощущению в груди. Плоть вокруг древка пульсирует, горит, вопиет, но хаэрти не спешит ее утешить. Он смотрит на белеющие кости, на истерзанную шею человека. Смерть глядит сквозь него равнодушным помутневшим взором, и Алдрис изучает неряшливое, некрасивое мужицкое лицо. Неопрятная борода, растрескавшиеся губы, грубый нос с оплывшим кончиком, родинка на левой скуле. Взгляд его рассеянно перемещается по застывшему телу: засаленные пятна на рукавах, грязные обломанные ногти, объемистая, обхваченная залитым кровью доспехом грудь. Что изменилось? Что есть истинный лик смерти?
- Это? – вопрошает он, всматриваясь в белеющие груды древних останков. – Или это? – возвращается он взглядом к павшему воину.
В какой миг смерть становится историей - не трагедией?
Помнит ли возвращенный, что с ним произошло? Чувствует ли состояние своего пристанища?
Он просто обязан достойно выучить Орторна, чтобы узнать.
Он давно уж отпустил преследовавших воскрешенных; лес затих, облегченно выдохнув. Колдун не слышал более ни звуков погони, ни душераздирающих воплей, но отчего-то знал: чудовище не остановится. Оно и к лучшему: ему надо подумать.
Оставаться в этом месте еще на одну ночь – безумие, ко всему малоприятное. Но что, если он ошибся?
Боль в плече взметнулась удушающим спазмом. Он вновь взглянул на мертвеца,  словно ожидая ответа.
Глупость, какая же глупость! Аршаян – есть все сущее, истекающее из него непрерывно. Кто знает? Быть может, муж сей сомнительного, на первый взгляд, достоинства - взойдет по священным ступеням к Дому Песни. Алдрис никогда не узнает об этом, ибо ему путь сей заказан. Но он обязан сопроводить павшего. Его – и защищавших колдуна изгнанников, десятилетиями ждавших своего часа в утробах жадных деревьев.
Алдрис протянул ладони к огню, устремил взор к небесам и – запел. Скорбная, величественная песнь заструилась мерцающим лунным светом, закружилась стремительной хищной птицей, засеребрилась каплями мороси на изящных еловых хвоинках. Гортанное, припадающее на колено, дробящее зубы ударом стальной перчатки наречие не походило на обнаженную ярость Орторна. Оно спускалось аккуратным надрезом вдоль шеи, обнимало трахею бережно, длинными пальцами и, нежно улыбаясь, вытягивало внутренности наружу. Хребет бугрился под кожей, вторил движениям груди, выгибался: склонись, склонись, замри и пой – я делаю свое дело. Твое дело.
И Алдрис склонился.
С тихим шелестом нежное дуновение подхватило пару хвоинок и устремилось к небесам – навстречу старшему брату, что ласкал макушки деревьев спокойной мудрой ладонью. Хаэрти проводил их взглядом, окончив молитву и воззрившись на луны. Элинея и Марика застенчиво выглядывали из-за оранжевых покатых плеч Картамуса. Алдрис прищурился, вглядываясь в просвет меж кронами. По меньшей мере еще восемь лун угадывались на ночном полотне, закрывая разномастными массивными телами скопления звезд и туманностей.
Колдун достал трубку, начинил табаком и, хмурясь, закурил. Он ничего не понимал. Он ненавидел не понимать. Тело дрожало, луны расплывались, мундштук стучал по зубам.
То, что хаэрти наблюдал перед собой не было единолунием, однако же даты совпадали с его расчетами. В расчетах же он опирался на положение Картамуса, Марики и Элинеи. По сему выходило, что цикл недуга сопрягался с расчетами, а фактическое положение лун – нет.
Он вновь запрокинул голову и с ненавистью уставился на темнеющее болевыми всполохами небо, прерывисто выдохнул пряный дым. Бессмыслица какая!
Орторн был прав, и это злило колдуна еще сильнее: он ничего не сделал для того, чтобы облегчить участь воспитанника. Того горше – чем дальше, тем меньше он понимал, что может сделать. Кандалы – временная мера; припарка, что облегчает проявление недуга. Облегчает для окружающих, но не для самого Орторна.
Он подобрал пацана в угоду собственному эгоизму, порыву – не из милосердных побуждений. Он знал, что желание избавиться от воспитанника – малодушное, жалкое, низкое. Но Орторн был тем грузом, что замедлял движение хаэрти, отдалял от его цели. Однако, маг признавал и другое: вчера он готов был спалить целый город, если бы произошедшее в «Буйном дренге» вскрылось, и им пришлось защищаться. Он не мог предать пацана, пусть сие означало, что он никогда не увидит ворот Эрершаха. Так что же делать?..
Кисло выругавшись, колдун сплюнул – пусть и находил жест сей вульгарным – и принялся яростно соображать, уводя сознание от воплей навязчивой плоти.
Некий Фадиль – авалийский сказитель из дома с непроизносимым родовым именем – писал в своих текстах о древнем народе ла’ахаму, в родстве с коим состояли все нынеживущие аваале. Ла’ахаму якобы являли собой антропоморфных созданий, унаследовавших кровь Меркеса – создателя наземных животных и покровителя охоты. Последнее обстоятельство вынуждало хаэрти презрительно фыркнуть и воспринимать весь последующий текст, как абсолютную легендарику и сборник преданий, нежели как уверенный научный трактат с доказательной базой. Всякому хаэрти было известно, что все сущее проистекает из Аршаяна – и лишь из него одного. Да, существуют иные могущественные бестелесные сущности, но потому лишь, что о них поется в Великой Песни, и слово о том было волей Солнцеликого.
Однажды, приговорив три бутылки шахназда, они с Харуном сцепились на этой почве в столь яростной полемике, что едва не дошло до рукоприкладства. Аваале утверждал, что каждый представитель его гордого и древнего народа обладает способностью летать по небу на собственных крыльях, а Алдрис ядовито высмеивал сие утверждение и требовал наглядных доказательств, поскольку он – Харун – происходил из старого уважаемого рода, и у него – у Харуна – уж наверняка была бы способность «летать по небу на собственных крыльях», если бы оная самая способность являлась неоспоримой действительностью, а не очередными попытками некоего народа приписать себе божественное происхождение. Помнится, в тот вечер негодование столь явственно пылало на лице аваале, что оное бросалось в глаза, не смотря на темный цвет его кожи. Однако же, крыльев Алдрис так и не увидел – ни в тот вечер, ни в какой-либо другой, а потому не воспринял спесивую блажь коллеги как нечто, заслуживающее хоть и толики внимания. Только вот…
Только… что?
Мысли путались, натыкались друг на друга, запинались и норовили упасть, соединившись в барахтающуюся нелицеприятную кучу.
Алдрис повел плечом и поморщился. Он был вымотан до крайности, пространство перед глазами плясало тусклыми разномастными клочками – словно некто неряшливо рвал на лоскуты ткань реальности.
Правду говорят: сначала позаботься о себе, затем – о подопечных.
Он упер локоть в колено, сжал пальцами виски и, сгорбившись, воззвал к Солнцеликому. Отчего-то стало очень уютно, по телу заструилось тепло, концентрируясь горячим очагом в месте ранения. Хаэрти уловил тихий треск расколовшегося древка, тонкий запах опаленной плоти, обожженного дерева. Кровотечение, замедлившееся прежде – остановилось. Стрела повисла, цепляясь двумя обуглившимися концами за края кожи и одеяния. То было мерзкое чувство, брезгливое, тошное – словно висящий на тонком лоскуте выдранный ноготь. И колдуну предстояло самое малое, но и самое неприятное – лишить сей фрагмент единения с телом.
Он отнял руку от лица и с отвращением вынул половину стрелы из плеча – разумеется, запутавшись в липком, местами заскорузлом одеянии. Выпустив воздух сквозь сжатые зубы, он изогнулся в пояснице, завел руку за спину и ухватился за второй конец стрелы, соскальзывающий с провисшего фрагмента одежды под мышкой. Отбросив обломок, колдун скорчился, обняв себя здоровой рукой и облегченно застонав. Поврежденные ткани взорвались болью, лишившись своей деревянной опоры – осколки костей зашевелились вместе с мышцами.
«И где только носит моего воспитанничка?» – криво усмехнулся маг пересохшими бледными губами. 
Переждав болезненный спазм, он с трудом поднялся и, пошатываясь, поплелся к походной сумке. Найдя нужный бутылек и свернутый отрез льняной ткани, он уселся обратно на спальник и принялся, шипя и бранясь, стягивать с плеча испорченную одежду. Насколько он мог судить, стрела повредила связки, ключицу, скользящим ударом прошлась по лопатке. Исцеляющее снадобье применять смысла не было: если в тканях остались фрагменты костей или щепки древка – начнется воспаление. Нужно ждать Орторна. На худой конец – возвращаться к Харуну, пока рука не загнила. Отодрав зубами пробку с пузырька, он плеснул на рану обеззараживающее снадобье из голубого мха и чертополоха. Поразмыслив, он приложился к зелью и употребил остатки внутрь, мгновенно скривившись от отвратительного землистого привкуса.
Придерживая свободный конец зубами, он туго обвязал отрезом ткани изувеченное плечо и кое-как зафиксировал повязку одной рукой. Менять одежду сил не находилось, а потому колдун, смирившись с неудобствами, принялся натягивать влажные, все еще липкие, местами отвердевшие в корку рукава нижней рубахи и куртки на повязку.
Изрядно вымотавшись, Алдрис скормил костру оставшийся валежник и расстелил спальник. Оттаскивать мертвеца не находилось ни сил, ни желания, посему маг, расположившись по другую сторону костровища, стянул сапоги и нырнул под дубленую утепленную кожу ночного пристанища, пристроив под голову свернутую орторнову куртку. 
Томный лунный свет обволакивал его изнуренный разум ленной предсонной истомой.
***
Три фигуры отдалялись, петляли. Беспорядочные, хаотичные движения колотящихся в безотчетном ужасе сердец.
Пульсирующая по ту сторону глаз агония окрашивала пространство ярко-красным, давила на виски. Рот истекал слюной, нижняя челюсть колотилась о грудь с каждым рывком, вытягивая раскаленные вожжи сухожилий, сминая обезумевшее от ярости тело в тугую смертоносную стрелу.
Чужие ноги, что спотыкались о корни и друг друга. Гримасы ужаса – тех, кто осмеливался обернуться.
Взревев безобразно, Орторн увеличил скорость. Рык карабкался из горла, впиваясь уродливыми обрубками в корень языка. Поверхность глаз горела, изнутри глазниц – ярость выгрызала путь наружу.
Первую жертву он настиг в прыжке. Предплечья ныли, верещали, мышцы сдавливали кости, мучительно окаменев. Когтистой скрюченной рукой он вцепился в плечо лучника – словно рассчитывал на облегчение, надеялся на помощь. Лучник взвыл от боли, а Орторн даже не смог скрипнуть зубами. Он в отчаянии сжал кулак – кости плеча и ключица смялись, глухо захрустев, словно высохшие тонкие веточки. Лучник обернулся через плечо – и безумие боли вскричало в моложавых голубых глазах.
Сквозь густое, зловонное марево ярости, Орторн увидел тонкое бледное лицо – уродливое и прекрасное в своей посмертной гримасе. Сердце чудовища заскреблось по ту сторону ребер. Оно, испустив глубокий тоскливый вой, взметнуло морду к лунам: не видеть, не смотреть, укрыться в благодатном призрачном свете – безжалостном, повелевающем. Глаза жертвы закатывались от боли, лучник хрипел, стараясь сохранить остатки сознания, но они истончались, истаивали, словно укрывшиеся под веками синие радужки. Посмертие Тифея – бледное и израненное – глядело обнажившимися белыми полукружиями. Одним коротким движением монстр вырвал обмякшую руку из раздробленного плеча. Захлебнувшись болевой судорогой, лучник повалился на землю.
Орторн упал следом – на колени, выставив перед собой руки. Низко склонив голову – он закричал. В припадке безотчетной, нарастающей, усиливающейся ярости он замотал головой, расхлестав по уродливой физиономии длинные, пропитанные кровью патлы.
Красные ладони, красная трава, затихшее тело, сводящий с ума грохот в зареберье, висках, по ту сторону глазниц. Возненавидев покорное смерти, остывающее тело, он рывком перевернул жертву на спину. Струйка крови размазалась по щеке прощальным поцелуем, притаилась меж тонких волосков щетины, не видавшей бритвы.
Отпрянув от тела, словно то было – пощечиной, немым упреком, монстр неистово завертел головой и в разгорающейся ярости вскочил на ноги.
Прочь-прочь-прочь!
Вслед горячему страху, вибрирующей пульсации паники, обжигающим сокам, сокрытым внутри тел-скорлупок.
Мерзкий, бесполезный мальчишка лишь раздразнил неутомимое чудовище, и жаждущую душу скрутило туже. Смерть не принесла удовлетворения, не легла холодной бесстрастной ладонью на разрывающуюся от боли и ярости голову. Быстрая смерть, уродливая, слабая, никчемная.
Взвыв истязаемым капканом медведем, монстр задрал голову и, ломая сучья, устремился вслед покидающих его жизней.
***
Белесый свет обжег ярко-красным изнанку век. Утро затрепетало, приняло облик, раздвинуло ладонями кроны деревьев. Тонкий напев далекой пташки, робкое жужжание насекомых, пустотелая трель дятла – влезли угрюмой мясистой пятерней в полупрозрачный сон разума. Липкое густое зловоние вплелось в легкое беззаботное дуновение, словно предвестник безжалостной бури.
Тело - тяжелое, бескостное, раздавленное небесным сводом. Во рту кислый привкус – приторный, тошный – ошметок мяса застрял меж зубами. Юноша поднес к лицу руку в попытке избавиться от мерзкого спутника – но лишь рассеянно мазнул по губам, ощутив пальцами подсохшую корку. С трудом зашевелив языком, он принялся размачивать ее изнутри – и едва не подавился подступившей рвотой, когда распознал вкус субстанции. Задыхаясь, забившись в припадке, он разорвал губы и – заорал. Тонкие чешуйки треснули, разбередили мякоть, и он взмолился о том, чтобы кровь не оказалась заразной. Он истерично забился, заерзал, засучил локтями по липкой траве.
«Аршаян!.. Аршаян… Милостивый Солнцеликий, освети сиянием своим, развей сумрак пылающей дланью!..» – взмолился юноша, позабыв о запрете учителя.
Над ним застыла тишина, оскверненная жужжанием мух. Тугая, навязчивая, вылепленная десятками лапок и сотнями жестких волосинок на хитиновых брюшках.
Скрежеща шейными позвонками, он повернул голову.
Обрубки конечностей возлегали на утренней лужайке, словно выбеленные ветрами бревна. Бурые и бордовые пятна рдели на траве и тусклых тканях разорванной одежды. Слабое дуновение донесло смрад содержимого кишечника, и Орторна вывернуло – он едва успел отвернуться, дабы не подавиться. Кислая субстанция запузырилась, разухмылялась мясистыми сгустками.
Стеная и отплевываясь, юноша повернулся на бок, сиротливо подтянул к груди ноги, ослабевшими пальцами вцепился в траву. Оттолкнувшись плечом, приподнялся. Черные стволы деревьев мерцали и раскачивались, низкорослые кустарники тошнотворно перемигивались. Белые застенчивые цветочки лесных ягод мелькали в траве выбитыми зубами. Юноша встал на четвереньки, низко опустив голову и часто сглатывая. Под пальцами завозился сырой холодный лоскут, напоминавший содранную кожу – в животе заворочалось и протестующе зарычало. Подтянувшись на ослабевших конечностях, Орторн попытался подняться.
Лес вращался и кренился, к горлу подступала тошнота, Орторн с ненавистью сжал пальцами собственное лицо, балансируя на четвереньках. Лохмотья свисали с его ноющего тела, липли к коже, саднили под ногтями. Зловонно рыгнув, юноша обреченно застонал и спрятал лицо в ладонях. Разверзнутые тела глядели на его согбенную фигуру, укрывшись в желтеющих травах, и он не мог вынести сего пристального взгляда. Вырванные ноги отблескивали оголенными суставами, на отделенных от тел предплечьях виднелись следы укусов, бахромились рваные волокна мышц - ничего общего с чистой работой мастера Алдриса.
Вскинувшись от подобия мысли, он рывком вскочил на ноги - побелев губами, завертев взглядом ровный строй желтоватых сосен. Неоднородная желчь вновь обожгла горло, и юноша сплюнул в сторону – словно то была прилипшая к пирогу ворсинка. Тонкой примесью в запахе кровавой корки рассыпался знакомый аромат иноземной мази. Перепрыгивая через обрубки конечностей, оскальзываясь на содержимом чужих потрохов, юноша кинулся к лагерю – покуда след хаэрти не истаял в неверном, обманчивом утре.
***
Он остановился посередь лагеря и только тогда перевел дух. Небольшая аккуратная поляна, где они накануне расположились, являла собой скорее место расправы, нежели ночлега.
Орторн замер и огляделся. Нервное всхрапывание лошадей, силуэт знакомой сумки, лоскут его собственной куртки – словно отзвук родной речи в безразличной толпе чужеземцев.
Несмотря на молчаливых наблюдателей, место сие пребывало в безмятежности и неге. Оно едва ли напоминало кровавый жертвенник, посередь коего очнулся в это утро Орторн. Бугорок под спальником вздымался покойно, смиренно, молчаливо – лишь один человек по его разумению мог иметь столь безмятежный вид в окружении трупов.
Капканом расставив чумазые веки, ученик колдуна исхитрился поймать миг, в кой трагедия воплощалась историей.
- Долго ты собираешься пялиться? - хриплый голос заставил его улыбнуться.
Орторн без труда определил источник звука: два огромных черных глаза, не мигая, глядели на него из-под пакли взъерошенных волос. Ткань спальника укрывала колдуна до самого носа, отчего звук шел гнусавый и приглушенный. Более всего на сим одухотворенном плато минувших событий хаэрти походил на червоточину – влажную глубокую трещину на безмятежном лике смерти.
- Вылезайте оттуда, мастер, - улыбнулся юноша рваными губами.
- Если бы я мог, - ворчливо проскрипел колдун, неуклюже перекатившись на бок.
Орторн помог магу выбраться и под задумчивым заинтересованным взглядом принялся за обыденные для подобного утра действия: перетащил поклажу на новое место, проверил лошадей, собрал хворост, развел костер. Алдрис пространно мазал взглядом по фрагментам юноши: по вновь отросшим, промасленным кровью волосам, по лохмотьям одежды и коротким обломанным ногтям, по торчащим ключицам и ровным движениям.
Подцепив носком сапога сумку за лямку, он порылся в содержимом и закурил. Плечо горело и стенало, и боль эта очистила разум до звенящей, белесой пустоты. Лишь запах сосновой смолы да привкус табака занимали его, и он осознал: подобная ночь необходима была им обоим.
Ученик его не кряхтел и не пререкался. Словно бы разом усвоил все многочисленные мажьи наставления: не пустословил, не вытирал руки об одежду, не запинался и не чавкал. Этим утром он был просто Орторном: не «Орторном «Обед из семи блюд» и уж точно не «Орторном «Голова-решето».
- Как ты себя чувствуешь? – Алдрис чуть склонил голову на бок и лениво поглядел на своего воспитанника.
- Я просто рад, что вы в порядке.
Словно бы в противовес этим словам, Алдрис обнажил плечо. Карие глаза юноши внимательно изучили лицо учителя, а затем спустились к опаленным краям раны. Он присел подле хаэрти, очистил ладони обеззараживающим отваром. Пальцы его точно и со знанием дела определили характер повреждений, минуя особенно болезненные точки. Орторн действовал сосредоточенно, расчетливо – твердой рукой, с бесстрастным выражением лица, избегая лишних возгласов и комментариев.
Словно бы та неуемная энергия, что прежде была разбросана по всему Орторну и порождала в нем неуклюжесть и хаос, мутила взвесью ясность сознания – замерла, сгустилась и улеглась ровным слоем на дно, обнажив кристально-чистые воды.
- Вы правильно поступили, что не стали заживлять рану. Я усмотрел по меньшей мере четыре осколка.
Колдун фыркнул и с нескрываемым ехидством поглядел на своего ученика. Орторн в лице не изменился и, деловито зарывшись в мажью сумку, принялся вынимать пузырьки и мази, завернутые в мягкую кожу инструменты и материалы для перевязки.
- Да ты обнаглел, - протянул колдун, сверкнув белозубой улыбкой.
- Можете говорить, что пожелаете, - спокойно отозвался юноша, раскладывая тонкие ножи, зажимы с зазубренными краями и миниатюрные изогнутые лопаточки, - но желательно после того, как я закончу обрабатывать ваше увечье. Вам ли не знать, чем чреваты осколочные ранения. Вот, выпейте, - он протянул хаэрти пузатую полновесную флягу и проворно скрутил пробку, - или предпочитаете снадобье из кровохлебки?
Алдрис скривился и послушно ополовинил флягу. Мало что вызывало в нем большее отвращение, чем густое бурое зелье собственной рецептуры, притупляющее боль и останавливающее кровотечение. Да, алкоголь простимулирует ток крови в ране, но оно и неплохо – зараженные ткани очистятся естественным образом, не говоря уже о том, что и на вкус хмельная настойка куда приятнее.
Икнув, хаэрти отер губы тыльной стороной ладони и задрал голову к макушкам сосен, зажмурившись от слишком яркого утреннего света. На щеках его взыграл румянец, обоняние уловило яркий запах ароматного дыма, а ледяная поверхность наточенного лезвия аккуратно коснулась разгоряченной кожи. Он знал сию процедуру поэтапно: Орторн действовал методично и предсказуемо – ровно так, как учил его Алдрис. Хаэрти отрадно было наблюдать, что рассеянный юноша усвоил все преподаваемые ему уроки, и маг, удовлетворившись этим, прихлебнул обжигающей пряной настойки и полностью расслабился в умелых руках воспитанника.
- Готово, - Орторн отстранился и оглядел плоды своих трудов.
Края раны – очищенные и освеженные – плотно смыкались под аккуратными стежками черной нити и поблескивали заживляющим раствором.
- Если будете принимать регенерирующий отвар по вами же составленной инструкции, то через три дня я надеюсь на полное заживление тканей, - он улыбнулся колдуну вежливо и тонко – словно бы был надменным и деловитым столичным знахарем – и принялся укладывать снадобья и инструменты в выпотрошенную мажью сумку, предварительно тщательно очистив последние.
Колдун откинулся на здоровую руку и пошевелил на пробу поврежденной. Скрипнув зубами, он вновь приложился к фляге и медленно покачал головой, разминая шею. Следы на горле отливали темно-лиловым, вторя кругам под глазами, однако же лицо его казалось безмятежным и будто посветлевшим.
Орторну достало чести признаться: он был благодарен хаэрти за подобное отношение. Ни единого сожаления, ни намека на чувство вины не шевельнулось в его незамысловатой крестьянской груди, совершенно не приспособленной, по правде сказать, к безжалостным беспричинным расправам. И до того легким ощущалось собственное тело от сего молчаливого принятия, что впору было вознестись над деревьями и улететь на пьянящем ветре.
- Ты съел их? – колдун размашисто улыбнулся и деловито закинул ногу на ногу.
Фольке так и застыл посередь поляны, глядя на гладкую берцовую кость, что сжимал в руке.
- Я бы так не сказал. Не думаю, что вместительность моего желудка увеличилась до четырех взрослых мужей, так что, наверное, уместнее было бы сказать «погрыз», - нервно скривился юноша, перекатывая кость на ладони. Он мигом вспомнил кислый привкус поутру и сладковатые прогорклые нотки в собственной рвоте – и лицо его сделалось несчастным.
Алдрис расхохотался, да так, что едва не выбил носком сапога оную самую кость из руки воспитанника, неуклюже завалившись на спальник.
- И как ощущения? – черные глаза мастера жадно заблестели, пусть положение тела его было не особенно подходящим для интеллектуального возбуждения. – Далеко это? Я обязан увидеть!..
Орторн лишь вздохнул и аккуратно уложил кость к остальным, стараясь не наступать на разбросанные в траве фаланги пальцев.
- Мне думается, мастер, для человека, едва не оказавшегося на их месте, вы выказываете чрезмерный интерес к моим новоявленным наклонностям. Тем паче – для человека, едва не оказавшегося на их месте - дважды, - последнее слово он произнес вкрадчиво, выразительно взглянув в сторону распростертого посередь лагеря тела.
- Если посчитать регулярность эпизодов и помножить на число прожитых совместно лет, то для меня сие – считай – обыденность, - маг патетически помахал ладонью в воздухе. – Кто-то храпит, кто-то шаркает ногами, иные – пускают газы, другие – чересчур громко прочищают громко. И я благодарен Аршаяну по крайней мере за то, что как минимум две из перечисленных особенностей к тебе не относятся.
Колдун откровенно веселился – не то от обилия новой информации, не то - во хмелю. Как бы там ни было – хаэрти радовался результатам своего эксперимента, и сие предрекало Орторну долгие часы пространных высказываний, витиеватых монологов и нетерпеливых возгласов в исполнении Алдриса.
- Как долго вы намерены задержаться здесь, мастер? Мне стоит оттащить наших приятелей подальше – на запах падали могут наведаться хищники.
- Ни в коем случае! Не раньше, чем я все тщательно изучу и досконально законспектирую, - парировал маг. – К тому же, - он ткнул пальцами куда-то за спину, - сие нечестивое место смердит страданием и тленом уж многие десятки лет. Присмотрись внимательно к костям, - он кивнул в сторону фрагментов своих молчаливых защитников, - ты видишь на них следы звериных зубов?
Юноша отрицательно покачал головой.
- Что же касается наших дальнейших действий, - он задумчиво покусал нижнюю губу, - мы останемся здесь по крайней мере до завтра. Если я хоть что-то понимаю в таких вещах, то голод к тебе не придет этой ночью, а зверь – успокоится до следующего эпизода. Редкий хищник выходит на охоту каждую ночь; чаще – подъедает добытое, покуда оно пригодно к употреблению. Но для того, чтобы утвердиться в моей теории или ее опровергнуть – нам нужны доказательства.
- Правда, – маг поерзал на спальнике, устраиваясь удобнее и начиняя табаком трубку, - отчего человек, пусть и смешанный с другим высшим видом, всегда выбирает жертвой себе подобного? – он с наслаждением затянулся, погружаясь в самые сладострастные моменты своего бытия – размышления вслух. – Редкая болезнь способна вынудить волка или дикую кошку охотиться на себе подобных ради пропитания или – тем паче – повинуясь жажде крови, жажде убийства. Человек же с завидной регулярностью и наслаждением истребляет существ одного с ним вида, и, даже смешавшись с другими высшими полумифическими видами, он предпочтет охоту на другого человека, скажем, охоте на оленя или кролика.
- Вы неумолимо обобщаете и подстраиваете факты под ваши собственные взгляды и умозаключения, - фыркнул Орторн, заботливо поправив сползшую с изувеченного мажьего плеча накидку. – Того хуже – мешаете философию с точными показателями естественных наук.
- О, так почему бы тебе не продемонстрировать свету подробные научные труды на затронутую тему, подкрепив свои тезисы точными расчетами и сравнительными схемами? – огрызнулся колдун, нахохлившись под накидкой.
- Потому что у меня их нет, - пожал плечами Орторн и по-крестьянски улыбнулся.
- Вот и не влезай тогда в мерное течение моих мыслей своими бесплодными оговорками. Я пытаюсь понять принцип, выявить закономерность, замысел…
- Замысел вашего бога? – горько усмехнулся фольке.
- То есть? – Алдрис угрожающе сузил глаза.
- Вы поэтому столь ревностно защищаете имя вашего бога от моих грязных языческих уст?
- О, неужели ты злишься за?..
- И правда, как вы могли о таком подумать?! – Орторн всплеснул руками и едва не взвизгнул, внутренне изумившись охватившей его обиде. – Как я могу злиться на то, что мой учитель, кумир и наставник, возвысив очи к небесам, являет миру ритуалы и божественный огонь, который не причиняет ему вреда?! И, день ото дня, словно говорит мне всеми этими деяниями: ты недостоин, Орторн, ты обыкновенный крестьянский сын и невежда и останешься таким на всю жизнь, и закончишь оную побитой бездомной собакой в канаве с нечистотами?! Учитель, который велит «закрыть свой еретический рот» и под угрозой сожжения запрещает обращаться к Всесоздателю, тогда как сам пользуется этой возможностью вне зависимости от уместности ее применения!
- Но ты никогда не проявлял интереса… - брови мастера поползли наверх изумленно, обескуражено.
Орторн горько усмехнулся и развел руками, как будто демонстрируя мастеру, кто именно превратил их лагерь в кровавый жертвенник – на случай, если мастер позволил себе об этом забыть.
- Вы будто знаете все ответы… Или, по крайней мере, у вас есть возможность задать свои вопросы… В пустоту, обратив голос к звездам и лунам – и найти их, эти ответы… И то, что божественный символ вспыхивает в ваших ладонях по вашему желанию – служит подтверждением реальности этих ответов… Причастности к этому миру… А я!.. – голос его сорвался, и юноша закашлялся, выстонав бессвязное проклятие самому себе, - а я даже не знаю, кто я… Я не могу рассудить – правильно ли то, что меня отвергают?.. Со мной действительно что-то не так, или же это люди – невежественны?! Правильно ли то, что я лишаю жизни себе подобных, имею ли я на это право по рождению, как вы – призывать пламя? Или же то, что со мной происходит – уродливая немощь, увечье, болезнь – разрушительная и гадкая, губительная для окружающих?!
Алдрис сидел, уложив локти на колени, задумчиво прокручивая горлышко полупустой фляги меж пальцев.
- Я не знаю ни одного человека, что отверг бы тебя, Орторн, - голос колдуна потускнел, заскрежетал истиной, лишь ему одному известной – сухой и бесстрастной, что замшелые кости. – И я не смог бы принять твоей священной клятвы, как бы ни хотел – ибо сам был лишен оного благословения. Аршаян лишь по своей непостижимой воле наделил меня знаком своего пламени, и я не имею права усомниться в его воле, пусть для меня это выглядит насмешкой и каверзой – но, кто знает, может и у бога есть своеобразная склонность к шуткам? А может – ему все равно, и события происходят и смешиваются без его участия, вне установленных законов? И, поверь, вопросов у меня не меньше, однако же реальность такова, что каждый из нас находит свои собственные ответы, и только они имеют значение.
- Был такой человек. Даже двое, - только и ответил Орторн, понуро съежившись от прогорклой горечи в горле.