Легенда об Алхиде

Смеркалось. Над шиферными крышами шахтёрских бараков, опутанных серовато-жёлтым печным дымом, нависало осеннее пасмурное небо, затянутое свинцовыми тучами. Накрапывал мелкий, обещающий быть продолжительным, холодный дождь. И слышался тревожный лай дворовых собак.
Невысокий сутулый старичок, вышедший из тёплой времянки с самодельной колотушкой в руке, втянув в воротник шею, направился по раскисшей тропинке к металлическому било. Намереваясь за четверть часа оповестить заступающих в четвёртую смену шахтёров о сборе у устья ствола.
Вскоре из бараков под скрип дверных петель стали выходить мужики, одетые в робу, тёплые ватные фуфайки и кирзовые сапоги.
– Горбатые идут, – сказала одна старушка другой, подставив под носик уличной колонки ведро.
– Четвёртая смена, – проговорила вполголоса вторая, поправив сползший на глаза платок.
Собравшись под широким навесом, мужики молча выкурили по цигарке. А после, затушив о консервную банку окурки, выложили спички и табак во множество ячеек металлического ящика, стоящего тут же. И решительно направились к устью.
– Ну что, мужики, – проговорил суровым голосом рябой малый лет тридцати пяти, поджидая у шахтного копра, вырванного жёлтым светом фонаря из темноты вечерних сумерек, заступающих на смену шахтёров, – сегодня, надеюсь, забывчивых не будет.
– Ты, Егорка Андреевич, зря в такую погоду из дома выбрался, – весело проговорил широкоплечий парень, которого все называли Шустрым. – В нашей бригаде отродясь забывчивых не было.
– Слыхали уже от шахтёров из других бригад, – ответил рябой, оглядев выстроившихся в ряд мужиков, – что забывчивых отродясь не было. А сегодня вот  возьмёт один такой, да и объявиться. Скажет, мол запамятовал или ещё чего придумает. 
– Не объявится.
– Шустрый, – в разговор вмешался Кузьмич, самый возрастной шахтёр в бригаде, к чьему мнению прислушивались. – Не спорь с ним. Пущай работает. А то ещё чего гляди, утомиться с нами разговоры разговаривать. В отпуск попросится. А подменить его некем. Другого такого табакотруса в наше время уже и на всю округу не сыскать.
Мужики рассмеялись. Они любили в шахту в весёлом расположении духа спускаться. Да и работалось так легче.
– Юмористы, значит, – буркнул себе под нос табакотрус, приступив к проверке карманов. – Ну-ну.
Рябой относился к своей работе с особой серьёзностью, потому как в деталях помнил, точно это было вчера, то сентябрьское утро сорок восьмого года, когда по радио сообщили о техногенной катастрофе, случившейся на двадцатой шахте, где по халатности инженера по технике безопасности погиб его отец.
– Это жена! – воскликнул молодой шахтёр, удивленный спичкам, обнаруженным в кармане своей телогрейки. – Это всё она! Ей Богу, братцы. Я не виноват! Положила и не сказала!
– А говорил, у вас забывчивых отродясь не было! – победоносно воскликнул рябой и опустил осуждающий взгляд на Шустрого.
– Егор Андреевич, – вмешался Кузьмич, сделав шаг в направлении табакотруса, – прости дурака. Ведь с ним за пол года такое в первый раз. Может и впрямь жена чего напутала.
– Да-да! – вмешались остальные шахтеры. – Парень он хороший. Ты не смотри, что молодой, а свою работу знает.
– Ну что, Шустрый, – спросил рябой, подойдя вплотную к светловолосому шахтёру, с лица которого тотчас спала торжествующая улыбка. – Простить нам парня? Или всё же докладную написать. Как думаешь? У тебя ведь, если мне не изменяет память, на Верхне - Яшевской штольне дед погиб.
– Я бы простил на первый раз, – ответил Шустрый после небольшой паузы и отвёл в сторону глаза.
– Так и быть, – согласился рябой, сердито посмотрев на молодого парня, который до того устыдился своей оплошности, что готов был под взглядом табакотруса в землю провалиться. – На этот раз о происшествии сообщать не стану. Но помните, что делаю я это в первый и последний раз.
– Спасибо тебе, Егор Андреевич, – поблагодарил рябого Кузьмич, призвав шахтёров поскорее войти в клеть и спуститься в шахту.
Заняв место в самом углу облупившейся от времени клети и взявшись рукой за поручень, Буданов Вася, не переставая, продолжал упрекать себя. «Как же так, – размышлял он, – Выпускника одного из лучших областных училищ, не успевшего проработать на шахте и года, будут называть безответственным, ненадёжным, забывчивым. Как же так».
Стволовой, пожилой хроменький мужичок, собрав с шахтёров жетоны и убедившись в наличие самоспасателей и касок, проверил исправность светильников. А после, ударив три раза молотком по рельсе-опоре, дал сигнал машинисту подъёмной машины к движению клети вниз.
– Простите меня, – проговорил Буданов Вася, когда кромешная тьма окутала опускающихся в стволе шахтёров. – Этого больше никогда не повториться.
– Забыли, – отрезал Шустрый, включив лампочку на головном светильнике. – Всё, что было на гора, на гора и остаётся.
– Спасибо, – чуть слышно прошептал Вася, глубоко выдохнув, а сам про себя решил работать сегодня с такой отдачей и выработкой, чтобы уже завтра все начисто забыли о его проступке.
Пройдя не более четырёх километров по южному штреку до очистного забоя, бригада приступила к работе. Добыча велась на отпалку. Шустрый вместе с одним из шахтёров бурили ручным сверлом шпуры. Кузьмич с другим заряжали взрывчатку с детонатором. А Буданов Вася с тремя оставшимися шахтёрами грузили уголь на голые рештаки. Затем все вместе подносили тяжёлый «листвяк», оставшийся после первых трёх смен, выбравших лёгкий лес, и крепили забой. 
Работа ладилась. Все возрастные шахтёры с улыбкой посматривали на молодого Васю, который, точно заведённый, не разгибая спины, бросал уголь на рештаки. А после, не дожидаясь остальных, в одиночку носил брёвна к забою.
Вскоре, очередной раз взвалив на плечо бревно, он почувствовал острую боль в спине. Но виду товарищам не подал. Терпел и продолжал работать. Пока не оступился с тяжёлой ношей на рештаки. Возникшая от падения Васи искра спровоцировала взрыв сконцентрированного в лаве метана.
Если бы Кузьмичу, находящемуся ближе всех к эпицентру взрыва, удалось выжить, он бы в красках рассказал, что видел, как тонкие полоски мешковины, скользящие по воздуху, за мгновение до яркой вспышки обволокли тело Шустрого. А вырвавшийся из угольной стены кусок металла поглотил его голову. Но у  Кузьмича, как и у остальных шахтёров, не было ни единого шанса на спасение. За взрывом облака метана последовала череда взрывов угольной пыли.




Глава 2




К вечеру следующего дня жители посёлка, собравшиеся в клубе, потеряли надежду на спасение шахтёров. Начальник шахты Соломатин сообщил об обрушении крепи, о выходе из строя системы откачки воды, о малом запасе количества кислорода в самоспасателях. И приносил соболезнования родственникам.
– К сожалению, – говорил он, – сейчас мы не можем извлечь из шахты тела ваших мужей и сыновей, наших братьев. Метан продолжает выделяться, а концентрация его опасна самовзрыванием. И потому первым делом необходимо выдуть из шахты газ, а уже потом приступить к подъёму тел шахтёров.
Оставшиеся без места работы горняки оплакивали погибших товарищей и нехотя строили планы на будущее.
– Похоже, придётся на сорок восьмую шахту переходить к Ефимчуку, – сказал широколицый малый, у которого с неделю назад родился первенец. – Говорят, народ там требуется.
– Хорошие ГРОЗы всегда требуются, – прибавил седовласый мужик с чёрными, как уголь, глазами. – Вот только у Ефимчука на шахте не каждый норму потянуть может. Уж лучше дождаться, когда нашу запустят.
– Запустят, – вмешался рыжебородый. – Куда им деваться. Такие большие запасы угля, как в нашей шахте, никто бросать не станет. Но только восприимчивым на ближайшее время вернее, всё же к Ефимчуку на шахту перейти.
– Это почему же? – спросил седовласый.
– Мне мужики с седьмой шахты рассказывали, что у них после гибели шахтёров в забоях слышали жалобные стоны людей и хруст деревянной крепи.
– Брехня, – вмешался в разговор сгорбленный шахтёр, державшийся от остальных особняком. – Я работал на седьмой и нечего такого не слыхивал.
– Брехня, говоришь, – продолжил рыжебородый, обернувшись. – Только вот шахту эту чуть было не закрыли из-за того, что мужики работать в ней отказывались. Вся округа тогда перешёптовалась о душах погибших шахтёров, оставшихся навечно запертыми в шахте. Ты сам то когда на седьмой работал?
– По весне.
– По весне, – повторил с ироничной улыбкой рыжебородый. - Да там ещё задолго до весны батюшка Серафим заупокойные молебны отчитал и души шахтёров вызволил.
– Может, он и у нас почитает? – спросил седовласый.
– Не знаю, может, и почитает, – проговорил рыжебородый и отвёл печальные глаза в сторону, где у окна в одиночестве стояла фигура красиво сложенной девицы, жены Шустрого.
Наде были так ненавистны слова начальника шахты, а вместе с ними и безнадёжные вздохи матерей и жён шахтёров, что она, стараясь не слышать их, продолжала уверять себя в спасении мужа.
Тем временем сумерки, сопровождаемые порывистым холодным ветром, ложились на улицы посёлка. Уже нельзя было различить на почерневшем небе силуэты выбившихся ввысь тополей. Разглядеть морщинистое лицо одинокой старухи, несшей полное водой ведро. И увидеть металлический скелет копра, вид которого пугал Надю по вечерам.
«А где же свет! – вдруг что-то до этой минуты незнакомое, заставившее сердце Нади сжаться от острой боли, прокричало в ней: – Ведь был же свет! Он был! Был!» Она прильнула красивым, но встревоженным лицом к оконному стеклу  и поняла, что лампочка в фонаре, которым освещалась площадка перед копром, больше не роняла свой привычный жёлтый свет. Не теряя ни секунды времени, Надя выбежала из клуба под сочувственные взгляды соседей. 
– Бедная девочка, – прошептала одна тётка другой. – Тяжело ей.
– А другим легче, что ли, – отвечала вторая.
– Всем тяжело, – согласилась первая. – И мне. Хоть никого у меня в энтой шахте не померло, а всё одно людей жалко.
Вбежав в небольшую комнатку в бараке, выделенную им шахтоуправлением, Надя, не мешкая, достала из серванта запасной мужнин светильник, с которым он ни разу не спускался в шахту, и, накинув на голову шерстяной платок, поспешила к устью ствола. Лишь только с одной целью – указать выжившему супругу путь к поверхности.
Во времянке, где по обыкновению в любое время дня и ночи можно было застать деда Игната, отдавшего шахте большую часть своей жизни и которого Надя намеривалась попросить о помощи, оказалось пусто. Но какого же было её удивление, когда за тусклым светом сальной свечи, оставленной на столе, она разглядела неоконченный портрет мужа и лежавшие тут же мокрые кисти и палитру. Всхлипнув от слёз, Надя поспешила к выходу в надежде отыскать старика на улице. Но он, напугав её, возник в дверях.
– Тебе чаго? – спросил дед Игнат, выказав всем видом недовольство девицей, находящейся в его доме без позволения.
За долгие годы жизни в отдалении от поселковых бараков старик привык к тихому, размеренному течению времени. А вся нерастраченная им на разговоры с людьми энергия была направлена на написание портретов шахтёров, которые он бережно хранил в запертой комнатке.
– Там свет погас! – воскликнула Надя, указав рукой в направлении устья ствола. – Вы разве не видели!
– Я погасил его.
– Вы! Но зачем? Ведь в шахте люди!
– В шахте газ и угольная пыль скопилась. Любая искра может привести к повторному взрыву.
– Но там мой муж! Вы понимаете, муж! Без света во тьме он не сможет найти путь к поверхности!
– Боюсь, что тем, кто в шахте, уже некогда, живыми не подняться на гора, – сказал дед Игнат, дав понять Наде, что желает остаться в одиночестве. – А ты, дочка, ступай ка лучше домой и прими жизнь таковой, какая она есть.
Уставившись в затворившуюся перед нею дверь времянки, Надя осознала вдруг, что жителям посёлка, как и всему человечеству, привыкшему за тысячи лет ко всевозможным обличиям смерти, гораздо легче принять гибель шахтёров, чем выдумывать и верить в обстоятельства, по которым они могли бы спастись.
– А я не стану примеряться со смертью, – сказала она твёрдо и направилась к устью ствола.
Деду Игнату, наблюдавшему в окно за тем, как хрупкая фигура Нади со светильником в руке, преодолевая порывы поднявшегося ветра, приближается к безжизненному устью, сделалось горько от того, какую высокую цену человечество должно платить за право жить. И, убедившись в том, что девице не удалось пройти через сетчатое ограждение, вернулся к работе над портретом.
А Надя, поддавшись холодному дыханию темноты, просочившемуся в сердце, отступила в страхе перед неизвестностью. Но, сумев собрать волю в кулак и остаться, направила луч в самый центр шахтного копра и стала ждать.
Вскоре за воем порывистого ветра послышался звук, похожий не то на рык дикого зверя, не то на скрежет металла. Надя насторожилась и, боясь пошевелиться, вслушалась. Звук повторился. Затем ещё. И ещё. Она, выронив из дрожащей руки светильник, побежала к времянке деда Игната.
 – В шахте люди! – кричала Надя, ударяя ладошкой в запертую дверь. – Они живы! Живы!
По телу старика, пребывающего в часы писания портретов в состоянии, схожем смирению, поползли холодные мурашки. Он, отложив в сторону кисть и отперев дверь, с надеждой посмотрел на раскрасневшееся на ветру лицо девицы.
– Там люди, – повторила Надя.
– В шахте!?
– Я слышала звуки! Пойдёмте скорее! Покажу!
Накинув телогрейку и шапку, старик поспешил к устью ствола за Надей. Когда остановилась она, остановился и он. Когда прислушалась она, прислушался и он. Выл ветер долго. А затем промеж его порывов возникли звуки, похожие не то на зверя рык, не то на скрежет.
– Слышите! Они! 
– Не может быть, – проговорил старик и пошатнулся.
Попятился к времянке. Взял колотушку и к било. Затем стучал, стучал, стучал. 
Жители посёлка, сбежавшиеся к времянке с шахтёрскими светильниками в руках, с недоумением и тревогой смотрели на старика, продолжавшего бить  в набат.
– Игнат Никифорович, – спросил подоспевший начальник шахты, к лицу которого приклеилась гримаса усталости, – что случилось?
– Мы слышали голоса, – тяжело дыша, ответил дед Игнат, выпустив из рук колотушку.
– Голоса, – повторил Соломатин, пытаясь обнаружить на суровом старческом лице признаки сумасшествия. – И кто это мы?
– Я и Надя, – ответил дед Игнат и обернулся.
– Из-за спины старика на свет светильников вышла девица, в которой все узнали жену Шустрого.
– Они кричат из шахты, – сказала Надя, указав рукой в направлении копра, и с надеждой заглянула в напуганные глаза соседей.
– Разве можно выжить? – с сомнением в голосе спросила одна из жён шахтёров, находящихся в шахте. – Ведь минули сутки.
– Бывало, – ответил Дед Игнат. – Выживали.
Эти брошенные стариком два слова вселили надежду в сердца несчастных людей и заставили их тут же перейти от времянки к копру. Заставили прислушаться и ждать. Выл ветер долго. А затем промеж его порывов возникли звуки, похожие не то на зверя рык, не то на скрежет металла.
– Они живы, живы! – вторили друг дружке бабьи голоса.
– Мой сыночек жив! – воскликнула полногрудая тётка, разменявшая шестой десяток.
– И мой, – пробормотал старик, направившись к ограждению в полной уверенности сбить замок и подойти к устью.
– Стоять! – прокричал начальник шахты, предотвратив самоуправство, могущее привести к жертвам. – Я запрещаю вам приближаться к устью. Возможен новый взрыв.
– Но мы не можем бездействовать, – сказала Надя.
– Но и рисковать собой, зная, какая у устья поджидает опасность, я не могу вам позволить. Мишка! – крикнул он и продолжил. – Сперва мы должны выдуть из шахты газ. 
 К начальнику шахты подбежал сутулый десятник. Соломатин склонился над ним и прошептал.
 – Нужно сейчас же включать вентиляторы, иначе люди нам этого не простят.
– Но как же, – пробормотал виновато десятник, – концентрация метана выше предаварийных пороговых уровней. А мы не успели ещё переподключиться на безопасную линию.
– Так переподключайся! – вспыхнул начальник шахты и под взглядами людей направился в управление доложить по телефонной связи о выживших. 
 





3




Через четверть часа после взрыва в очистном забое, в полной темноте, посреди разрушенной крепи и разорванных тел пострадавших горняков, покоившихся под толстым слоем продолжавшей оседать угольной пыли, послышался протяжный стон.
Пришедший в сознание Буданов Вася быстро понял по зажатому в зубах загубнику, что кислород в его самоспасателе заканчивается. А попытка подняться на ноги спровоцировала острую боль в спине. И только звуки приближавшихся тяжёлых шагов вселяли в него надежду на спасение.
– Кто здесь? – спросил он, не вынимая изо рта загубника и потянулся рукой к каске, нащупав оторванный провод светильника.
– Это я, – ответил подошедший. И, опустив наземь сохранившийся целым рештак, аккуратно уложил на него Васю и собранные с тел других шахтёров самоспасатели.
– Шустрый, ты жив!
– Жив, – сказал он, заменив Васе самоспасатель. – А у тебя сломан позвоночник.
– Что с остальными?
– Мертвы,  – ответил Шустрый, намериваясь оставить товарища одного.
– Куда ты! – завопил Вася, по телу которого прокатилась холодная волна отчаяния. – Не оставляй меня одного!
– Поищу выход, – послышался отдалённый голос.
Когда шаги Шустрого стихли где-то далеко за непреодолимой глазу темнотой, Вася, поддавшись оцепенению, вздрагивал и прислушивался к малейшему шороху в забое. Но ядовитая тишина заставляла его страдать до тех пор, пока сознание не помутилось от нестерпимой боли в спине. И он, запрокинув назад голову, точно на яву узрел миловидное лицо своей жены.
– Ещё в первую нашу встречу, – говорила она, –  я поняла, что у меня не будет никого дороже тебя. Я же детдомовская. Ты знаешь. Я рассказывала. А в детдоме мы очень дорожим настоящими людьми. В особенности теми, кто добр к нам. Я не оставлю тебя. Слышишь. Не оставлю. И всегда буду любить. Всегда.
– И я, – прошептал Вася, вытянув вперёд руку и в туже секунду осознал, что он, как прежде, лежит в одиночестве на голом рештаке посреди заваленного пылью и телами шахтёров забоя.
Тем временем Шустрый, не чувствуя устали, одной лишь лопатой и голыми руками разгребал проход в обрушенной взрывной волной выработке. Стремясь пробраться к главному стволу, который был значительно ближе вентиляционного ствола. Но, пробившись к южному штреку и ощутив большой приток грязной массы, поспешил вернуться в забой.
– Мы здесь погибнем, – обречённо повторял, тяжело дыша, лишившийся надежды Вася, уже где-то в мыслях рассчитывая на скорейшее избавление от непрекращающейся ни на минуту острой боли в спине.
Шустрый, не мешкая, заменил обездвиженному товарищу самоспасатель и, взвалив на спину тяжёлую ношу, поторопился преодолеть часть подтопленного южного штрека в противоположном намеченному плану направлении до наклонной выработки на откаточный штрек.
– Это я виноват, – повторял Вася, задыхаясь от нехватки кислорода.
– Нет, – отрезал Шустрый, опустив рештак на сухое место и в очередной раз заменив Васе самоспасатель, заставив насильно зажать во рту загубник.
– Все погибли из-за меня! – не унимался он. – Ты слышишь! Из-за меня!
– Взрыва нельзя было избежать, – сказал Шустрый уверенно. – Береги кислород. Я должен оставить тебя одного и продолжить поиски прохода к вентиляционному стволу.   
– Уходишь. Ну и иди. А за мной можешь не возвращаться! – прокричал Вася и в следующую секунду зарычал от острой боли в спине.
Также, как и в очистном забое, крепь на откаточном штреке не устояла перед силой разрушительной взрывной волны. Под толщей земли, перемешанной с обломками брёвен, лежал единственный путь к свежести морозного воздуха и лучам ноябрьского солнца. Шустрый опустился на колени, взял в обе руки лопату и стал твёрдыми механическими движениями отбрасывать в сторону породу.
А Вася притих, уставившись напуганным взглядом в настоящее, которое было подчинено времени, предательски замедлившему ход. Не будучи способным скрыться за домашними заботами или за разговорами с людьми, он, в первые в жизни, оказавшись прикованным к рештаку, получил возможность разглядеть всего себя насквозь. И осудить. Но всё хорошее, что было в нём, что мог припомнить он, не превышало свершённого им в шахте деяния. «На свете нет ничего, что могло бы облегчить страдания человека, виновного в смертях других, – сказал он себе и потянулся рукой к запасному самоспасателю, с помощью которого рассчитывал вернуться в очистной забой и умереть рядом с другими шахтёрами».
Пробив проход, по которому могли пройти двое, и укрепив его остатками бывшей крепи, Шустрый, боясь, что уровень воды скоро поднимется и подтопит откаточный штрек, поспешил вернуться за Васей. Но там, где он оставил его, было пусто.
Искалеченный взрывной волной шахтёр, превозмогая боль в позвоночнике, не оставляя намерения, полз к очистному забою. Но силы покинули его уже на откаточном штреке, а кислород заканчивался.
– На свете нет ничего, что может облегчить страдания человека, виновного в смертях других, – проговорил Вася, начав терять сознание.
– Разве что спасённая им жизнь, – продолжил Шустрый, успевший подоспеть вовремя и заменить самоспасатель.
Эти простые слова, сказанные человеком, лица которого он не видел с тех самых пор, как прогремел взрыв, возымели настолько сильное действие, что желание жить ради того, чтобы спасать другие жизни, сделалось основой его обновлённого мышления. Вася потянул к Шустрому руки, когда тот, взвалив его на спину, поспешил к проходу. 




Глава 4




К утру похолодало. Выпал первый снег. Два вентилятора на подающих выработках на полную мощность толкали под землю морозный воздух. Два других на выдающих выработках вытягивали из шахты загрязнённый воздух.
– Ещё рано в шахту людей пускать, – проговорил уставший после бессонной ночи десятник, взглянув в сердитые глаза подошедшего к устью начальника.
– Больше мы не можем ждать, – отрезал Соломатин, дав движением руки команду горноспасателям приготовиться к спуску на горизонт. – Сам должен понимать, в каком мы теперь положении. И это люди. И в шахте. И те, что стоят за ограждением – тоже люди.   
– Но, – попытался возразить десятник.
– Выключай, Мишка. Выключай.
Михаилу Ивановичу, мастеру вентиляции участка, было трудно согласиться с начальником шахты, потому как шахтёры, оказавшиеся теперь запертыми в штреках, были заперты там по воле случая. А вот спасателей на горизонт они отправляют с риском для жизни сами, будучи не уверенными в том, что опасность нового взрыва ликвидирована. Но делать было нечего. Он, опустив голову, направился к вентиляторной установке и самолично остановил работу вентиляторов.
Спасатели, не теряя времени, подобрались к устью вентиляционного ствола и, обвязав крепкий канат вокруг двутавровых балок, нависающих над пропастью, прикрепили к нему небольшую клеть и приступили к поочерёдному спуску.
Первым горизонта коснулся сапог Ивана Лукича, старшего горноспасательного отряда, опытного горнорабочего, решившего посвятить себя спасению попавших в беду шахтёров. Иван Лукич в несколько минут определил направление поисков и загазованность вентиляционного горизонта. И только после того, когда убедился в безопасности нахождения в шахте подчинённых, дал команду к спуску на горизонт. 
Шестеро отважных спасателей в кислородных респираторах двинулись в направлении очистного забоя по узкому и неповреждённому взрывной волной просеку до ближайшей печи, где спустившись к откаточному штреку, обнаружили выжившего шахтёра.
Вася сидел в угольной пыли и неотрывно следил за силуэтом Шустрого, быстро отдаляющегося с тяжёлым рештаком к проходу,  который они прошли. И не узнавал того весёлого светловолосого парня, бывшего некогда душой любой компании. А видел перед собой обёрнутое мешковиной очертание фигуры какого-то неизвестного ему существа, лишь издали походящего на человека.
Но не это удерживало внимание шахтёра и подоспевших на помощь спасателей, а вспыхнувшее по ту сторону узкого прохода голубое пламя, которое, быстро приближаясь и увеличиваясь в размерах, грозило смертью.
– Все на землю! – успел крикнуть Иван Лукич и самоотверженно закрыл собой найденного живым шахтёра.
Спасатели подчинились. А Шустрый обвёл металлическими глазами облако горящего газа, воткнул в землю рештак и, придавив его собой, перекрыл проход. Вася, заглянув под руку Ивана Лукича, увидел, как чудовищной силы энергия, упёршись в препятствие, столкнулась с непреодолимой силой существа, способного выдержать удар взрывной волны. 
И Шустрый устоял, но череда последовавших взрывов угольной пыли привела к ещё более серьёзным обрушениям крепи и выходу огня на поверхность. 
Измученные долгим ожиданием и бессонными ночами, жители посёлка лишились последней надежды. Огненные языки пламени, на мгновение показавшиеся из главного и вентиляционного стволов, явились словно приговором над людьми, посвятившими шахте жизнь. И укрепили в их сознании мысль, что за тонны поднятого угля им, как и прежним поколениям горнорабочих, придётся заплатить высокую цену. Жизнью своих мужей и сыновей.
– Я же говорил, – простонал десятник, стянув с головы шапку. – Нельзя было в шахту спасателей пускать! Нельзя.
– Кончено, – протянул Соломатин и опустился на колени.
В откаточном штреке царила гробовая тишина, которую нарушили тяжёлые шаги Шустрого.
– Кто здесь? – послышался голос Ивана Лукича, пришедшего первым в сознание.
– Шустрый, – сказал Вася, тяжело дыша.
– Это я, – протянул Шустрый громогласным металлическим голосом, подойдя к наклонной выработке, ведущей к просеку. – Алхид.
– Алхид, – повторил Вася, которому Иван Лукич на ощупь заменил самоспасатель.
И после поднявшись, ощупав себя и убедившись, что чудом избежал ранений, Иван Лукич потянулся рукой к светильнику. Но лампочка моргнув, в последний раз, навсегда погасла.
– Николай, – сказал он в темноту. – Пётр, Михаил, Андрей, Сашка.
– Я здесь, – отозвался Сашка. – Живой!
– Ты ранен? – спросил его Иван Лукич.
– Кажется, что нет, – ответил Сашка, поднявшись. – Миновало.
– А остальные?
– Лежали рядом, сейчас отыщу.
Иван Лукич присел на землю, и нащупав руками Василия, спросил его: Среди ваших ещё выжившие есть?
– Нет. Только я и Шу, – ответил Вася, запнувшись. – Только я и Алхид.
– Идти можешь?
– У меня сломан позвоночник.
– Я цел, – сказал один из спасателей.
– И я в порядке, – сказал другой.
– И меня как будто не задело, – прибавил третий.
– Колька не дышит! – крикнул Сашка, начав оказывать товарищу помощь. – На нём нет респиратора! Куда он девался! Нашёл! Сейчас! Сейчас!
– Ну, что там? – спросил Иван Лукич.
– Шланг вдоха перебит. Даю ему свой респиратор.
– Отставить!
– Ничего, Иван Лукич, ничего, я и в самоспасателе выйду, – ответил Сашка. – Задышал! Дышит! Нам бы поскорее выйти на свежую струю.


Глава 5.

От остальных людей Надя держалась особняком. Она не могла себе позволить перестать верить в спасение мужа. А это было сделать так легко. Смиренно подчиниться воле судьбы и разрыдаться полными горечи слезами. Но Надя, не переставая, искала хоть малейшую причину, которая помогла бы ей сложить слова. Мой Алексей не умер. И перебрав в мыслях всевозможные обрывки сохранившихся в памяти историй, рассказанных мужем о жизни шахты и её устройстве, она поняла, что шанса нет.
В одно мгновение всё, что было значимым для неё, вдруг потеряло всякий смысл, сделавшись мелким и ничтожным. Мечты о постройке собственного дома, красивые платья и даже будущие дети, казалось, остались стоять на противоположной стороне непреодолимой пропасти. И ей не захотелось больше жить. Она поспешила к обгорелому вентиляционному стволу и, остановившись у самого края, посмотрела вниз.
А в шахте Шустрый, назвавший себя Алхидом, продолжал бороться за жизнь Васи и горноспасателей. Он, пробив проход в обрушенной крепи, вышел на вентиляционный горизонт и запрокинул назад голову. 
Надя вздрогнула и пошатнулась. На её уставшем лице заблестели слезинки радости. Она, точно обезумев, бросилась к забытой спасателями верёвке. Обвязала один конец вокруг бетонного столба, а другой бросила в пропасть. И сама, не удержавшись, соскользнула вниз.
«Я потеряв тебя, – прошептала она, падая, – Навечно в Нави обрела».
Упавшее на землю тело Нади заставило Алхида взвыть от острой боли в груди.
– Нея, – разнёсся по всей шахте задрожавший металлический голос.
Вася видел, как луч жёлтого света вырвался из тела Алхида и проник в бездыханное тело его жены, соединив их общим свечением. Затем вернулась темнота, а скоро и тяжёлые шаги существа, унёсшего с собой в шахтные тоннели тело любимой, перестали быть слышны.
– Здесь в нескольких метрах над головой висит верёвка!  – крикнул Сашка. – По ней мы сможем выбраться на поверхность!

Спустя несколько недель добычу угля в шахте возобновили. А Вася больше никогда не встречал Алхида. И только лишь однажды, дожив до восьмидесяти трёх лет, услышал историю о некоих существах, спасших попавших в беду шахтёров на Листвяжной шахте.