МИМО

МИМО

Молодой художник Брагин мечтал о славе. Ну и что?, - спросите вы. Кто в молодости не мечтает о славе? Особенно – художники. Равно и прочие деятели смежных творческих профессий. Раз взял кисть или перо в руки – так сразу о славе и следует мечтать. Иначе, что за фельдфебель, который генералом быть не хочет… Словом, тут все понятно.
Но дело в том, что и повзрослев, и нажив лысинку и известное пузичко, художник Брагин мечтать о славе ничуть не перестал.  Тут ведь уже нужно что-то выбирать одно: либо успокаиваться на достигнутом (уж что есть, то есть, что Бог подал, чем сердце успокоилось). Либо переквалифицироваться. Скажем, в управдомы. Раз художественная стезя не выводит на должную высоту. К славе.
Но тут следует сказать сразу вот что еще: художник Брагин не бросил свое ремесло. Или, может быть, даже призвание. Это похвально. Но и тяга к славе у него была…, как бы это помягче сказать? Не сильная. Не реактивная тяга. Скорее типа две лошадиных силы. Ну, неплохо со славой, конечно. Но – и без неё проживем.
Короче, рисовать этюды, писать небольшие картины и иллюстрировать книги для детей он не бросил. Шел упрямо в одном направлении. И уже где-то старость вдалеке замаячила – а он к славе особо и не приблизился. Всё так и ходил в крепких середнячках от мира высокого искусства.
В ранней юности начинающего Брагина замечали. Не без этого. И даже вполне уже известные и овеянные славой мэтры. Один даже некоторое время был его хорошим знакомым. Это был прелюбопытная личность и безусловно одаренный критик Старский. То ли поляк по папе, то ли из обрусевших немцев, то ли еврей. Не важно. Человек был интересен тем, что брался критиковать абсолютно всё – от балета до кинорежиссуры. И, по общему мнению, критиковал неплохо. Без грубых наездов, мягко, порой даже с извинениями. Он умел найти к каждому творцу индивидуальный подход. Так, что критикуемые не сильно и обижались. А когда Старский вошел в силу – даже гордились тем, что их соизволил покритиковать именно этот необыкновенный человек.
Старский нашел молодого Брагина на одной из выставок. Выставлялись картины молодых художников. Конечно же, так просто туда было не попасть. Я имею ввиду не только самоё выставку, а и отбор на нее. Желающих было много. Они толпились в коридорах Выставкома и ждали своей очереди. За закрытыми дверями небольшого зальца же восседала сама комиссия. Из семи человек. Это и был, собственно, выставком. Представленный уже живыми людьми, а не вывеской на дверях.
Брагин тоже притащил туда несколько своих работ. По очереди, как в зубной кабинет, народ входил с изделиями подмышкой – и выслушивал вердикт высокой комиссии. Потом, если у него что-то отбирали (слово-то какое!), с отвергнутыми остатками он покидал ристалище, предоставляя место следующему из претендентов. У Брагина взяли сразу шесть работ. Это было очень хорошим результатом.
Старский входил в состав выставкома и даже председательствовал в нем. Остальные шесть членов объясняли этот факт тем, что лучше Старского никто из них (профессиональных художников) не сможет словами тактично и обоснованно сообщить очередному соискателю отказ. Это было болезненно. Например, старый, заслуженный, увитый славой художник Никорский даже слезы порой проливал, отвергая ту или иную картину. Как же, скажите на милость, это выглядело бы в диалоге власти и робких неофитов? Так?
- Соблаговолите, милчеловек, повернуть эту вашу работу немного под углом. Спасибо! Да, схвачено цепко, я вам скажу. Очень-очень недурственно… Чувствительно! Сколько вам лет, милчеловек? Ах, и двадцати трех нет? Боже, боже… Никак взять невозможно!
И Никорский залился бы горючими слезами, сморкаясь в большой розовый платок.
Что бы вынес из такой сцены бедный соискатель? Заплакал тоже? Пошел бы бить окна на фасаде здания?
Другое дело – Старский. Рисовать он вообще не умел, даже и не пробовал. Но к серьезному делу подходил без сантиментов, строго и величаво.
- Как название?
- Осень в городском парке…
- Где же здесь осень, позвольте? Уж не думаете ли вы, уважаемый, что осень у нас такая? В нашей замечательной стране? Это, может быть, осень в какой-нибудь Патагонии, я извиняюсь. Не видел ни разу такой осени у нас. Даже в парке. Нет, не так – особенно в парках!
И он налегал всем своим акцентом именно на наши несравненные парки. Которым такая осень просто оскорбляла все чувства.
В бархатном жакете с красным подбоем, с курительной трубкой в уголке чувственного рта, в желтых штиблетах «шимми» Старский был воистину неотразим.
Соискатель вынужден был соглашаться. Так как, собственно, осень в Патагонии он тоже не представлял. А нашу, русскую, извращать и коверкать, пятнать и порочить ему, естественно,  патриотически не хотелось. Так усилиями и стараниями Старского (прежде всего) работа выставкома двигалась довольно бойко.
Итак, управились за день. И, к радости Брагина, повторюсь, на выставку прошло шесть его небольших, но душевных работ.
…….
На самой выставке, посреди толчеи любителей и ценителей, Брагин и Старский вновь случайно, казалось бы, но встретились.
- Помню, помню вас!, - с теплотой в голосе приветствовал критик молодого выставленца. – Этюды у вас проникнуты ощущением трепета, как ля бемоль второй октавы у Вагнера в Нибелунгах. Уж вы простите мне это сравнение… Не желаете ли шампанского?
И ужасный критик, мнением которого все дорожили и боялись, ловко подхватывал с проносимого мимо подноса два бокала с игристым, – и продолжал знакомство.
- Чем сейчас увлечены? Какие творческие планы?
- А вот… Да… Это… За ваше здоровье!
Словом, «подружились». Казалось, что Старскому искренне нравится «манера письма» Брагина. Молодой художник порхал на крыльях…
Из дальнего угла уже слышались призывные стуки ручки ножа о стакан – так призывают ко всеобщему вниманию. Организаторы приглашали всех в банкетную залу. Слышались восторженные возгласы. Но, в основном, конечно, не о бутербродах и красном вине (моветон!), а о талантах молодёжи, дерзновенно ищущей свои пути в искусстве.
Там, стоя за столами, дружба окрепла настолько, что Старский не счел за труд познакомить с Брагиным своего давнего друга маститого художника Вильямсона. Нет, не думайте, Вильямсон был чисто русской души человек, ни грамма никаких аглицких кровей даже близко не протекало от него. Просто это был, возможно, творческий псевдоним. Не возбранялось, да-с! Писал же знаменитый Иогансон коммунистов с револьверами?
- Рад, чрезвычайно рад! А заходите-ка сударь, в мою мастерскую как-нибудь при случае!, - барственно приветствовал молодого художника носитель странной фамилии. Вот, в визитке адрес указан. Сойдемся накоротке, знаете ли…
Вильямсон трудился в настоящее время над большим панно «Рабочие приходят»…   Ну, не важно, куда они приходят… Важно было, что это – серьезный государственный заказ. И вся эта мозаичная махина под пять тонн общим весом должна была украсить стену одного из больших городских вокзалов.
- Вы не работали со смальтой? Очень, очень жаль… Чрезвычайно экспрессивный материал. Приходите обязательно, адрес указан, покажу, расскажу…
И, оставшись уже наедине с критиком, шепнул тому на ушко:
- Любопытный экземпляр! Да-да, я уже отметил там его этюды…
Словом, пусть пока еще не сама слава, но её явная тень задела крылом нашего младого Брагина.
………
Прошли года. И молодой подающий надежды художник Брагин превратился в хорошего и порой даже очень востребованного иллюстратора. Брагин не жаловался на жизнь. Но настоящая слава упорно избегала встреч с ним, подсовывая мелкие суррогаты и паллиативы. Ему даже несколько дипломов вручали на каких-то ярмарках и выставках. Портфолио (как сейчас говорят) ширилось, папочка пухла, но особо владельца не радовала.
Встречи со Старским  прекратились. Тот куда-то ушел винтом вверх и сделался недосягаемым. О таких говорят почтительно, с придыханием – небожитель. Впрочем, пару раз они встречались. Пересекались, как модно сейчас говорить. Однажды Брагин ездил в столицу, в издательство, где должны были обсуждаться условия договора на серию ярких детских книжек. И вот там, в длинном коридоре, ему попался летящий навстречу пополневший и благообразный Старский. Он узнал Брагина, но сделал вид, что – нет. Пролетел мимо, обдав шлейфом дорогого парфюма. 
Второй раз встреча произошла на улице, жарким летним вечером. Старский оказался подшофе, в компании каких-то важных персон. И тут он решил узнать Брагина. Возможно, чтобы покрасоваться своими демократическими замашками перед компаньонами.
- А! Старый знакомый! Мсье Драгин! Как дела?
- Здравствуйте! Брагин…
- О, да-да, Брагин. Вы продолжаете рисовать?
Компаньоны вежливо поклонились, но не желали знакомиться с уличными встречными. Старский пояснял им:
- Замечательный рисовальщик! Второй Бёрдслей! Почти Билибин!
На том и раскланялись.
В то же время Вильямсон постоянно звонил Брагину и радовался его успехам. Он сумел привлечь художника в свои проекты, где тот поначалу выполнял мелкие работы как дизайнер интерьеров. Денег это приносило прилично. Но вот славы – увы и ах! Да что мы всё тут к славе-то привязались? Вот вы, дорогой читатель, часто думаете о ней?
……….
Совершенный разлад между художником и критиком произошел при весьма примечательных для нашей страны обстоятельствах. Дело-то было, как уже понял ушлый читатель, в приснопамятные 90-е или около них. Времечко было ухарское, непредсказуемое, будь здоров и не кашляй. Как бы старые правила жизни еще не отсохли, а новых наросло столько, что они, как молодая поросль на пеньке срубленной липы, не дают друг другу расти из-за своей многочисленности.
Брагина пригласили в один из центральных ДК сделать выставку. Там и зальчик был чудесный, этакий овал, и освещение приятственное, и заход и выход публики продуманные. Художник горячо взялся за дело. Всё-таки, шутка ли, первая персональная выставка. Предполагалось выставить пейзажные этюды Средней полосы, но главное – иллюстрации к детским книжкам, которые были особо дороги Брагину самому. Там были веселые зайчата, добрые ёжики, умная сова, замки с принцессами и драконами, короче, всё, что обычно требуется детям. И – даже больше.
Привезли картины на машине друга. И стали они вдвоем их размещать, перевешивая со стены на стену, отходя, меняя положения, оценивая, качая головами, переругиваясь незлобиво; словом, шел тайный творческий процесс, который обычные посетители выставок в глаза никогда не видят.
И вот, когда уже совсем работы расположились, как надо, уж и объявление на дверях ДК красивое появилось, что, де выставка вот, заходите!, случилась катастрофа. В зал к художнику, сдувающему последние пылинки с развешанных картин, вбежала (с изменившимся лицом) директриса.
- Простите, ради бога, но тут обстоятельства… Не знаю, как вам и сказать… Словом…
Брагин понял сразу, дело – дрянь!
- Что такое?
- Нужно снять выставку, отменить… на некоторое время. Причем – срочно!
- ???
Оказалось, что давний знакомый маститый критик и культуртрегер Старский привез из далекой и туманной Эстонии (!) какого-то невероятного художника. Точнее, его коллекцию. Которую, конечно же, следует показать незамедлительно (и желательно – на подольше) местному неотесанному провинциальному сообществу. Художник был знаменит своей раскованностью и внутренней свободой (как писал о нем в местной печати сам Старский). На картинах его красовались разнообразные голые тётки, мосластые быки с прорисованными причиндалами, вокруг громадного козла-Бафомета скакали рогатые черти, ухмылялись гротескные рожи, шуты и скоморохи водили хороводы с негритянскими бубнами, стаи ворон каркали над какими-то мертвыми монстрами и прочее в том же духе. Такой смелой и даже где-то за гранью дозволенного  кисти местный бомонд еще не видал! Чего уж тут говорить о прочей простецкой публике!
Старский прекрасно знал, что снимает уже готовую брагинскую выставку с гвоздей. Но, поскольку сам должен был выступать с приветственными и прочими вступительными словами на «эстонской» выставке (как открыватель западного окна в авангардное искусство), никак не мог  наступить на горло собственной песне. И он решительно наступил на горло брагинской.
Директрисе он так тогда и заявил:
- Брагин от нас никуда не денется. Таких у нас полно. А вот эти (он обвел рукой чертей и голых тёток) здесь сделают фурор. Несомненно. Что заставит заговорить о нас, как организаторах, весь город!
Брагин же был опустошен. Вместе с другом в тот же вечер, отвезя свои картины обратно на антресоли, они напились в местной забегаловке близ центральных улиц.
……
Не поговорить с человеком, который достоин разговора, значит потерять человека. Говорить с человеком, который разговора не достоин, значит терять слова. Мудрый не теряет ни слов, ни людей. Так говорил старик Конфуций.
Короче, Брагин решил идти на переговоры со Старским. Но тот его не принял. Ни завтра, ни послезавтра. Он тщательно избегал встреч. Скорее всего потому, что говорить ему с Брагиным было не о чем.
Брагин в конце концов плюнул – и розами засыпал. Стал работать дальше. И однажды за серию иллюстраций к каким-то сказкам народов мира ему присудили Международную премию имени, ну, скажем, Андерсена. Где-то аж в Голландии. Вот так! О Брагине сразу всюду заговорили. И хотя в то время не были еще всем знакомые сейчас значки маркировки +16 и подобное, на его новую выставку (в другом ДК) народ попер аж с малыми детьми и престарелыми родителями-пенсионерами.
Слава таки нашла Брагина! И нежно обняла его.
Следует сказать, что на «эстонскую» выставку тоже допускались все, по незнанию, что привело тогда к нескольким довольно приличным скандалам и шухеру в среде возмущенной интеллигенции. Обескураженные  родители, памятуя о брагинских зайчиках, ёжиках и принцессах на горошине, появлялись со своими чадами в том ДК и прямиком, что называется, в лоб, сталкивались с чертями, демонами и обнажёнкой. Публика, как водится, разделилась на два непримиримых лагеря. Одни стояли за зайчиков и принцесс (ну, или хотя бы за привычных глазу рабочих и колхозниц), другие жаждали клубнички и прочих запретных ранее плодов.
- Ужас, кошмар! И это предлагают смотреть нашим детям?! Безбожники! Разрази вас гром и убей молния!
- Уймитесь со своими детьми. Пусть дома сидят. Тут всё по-взрослому! А нам пора сбросить шоры, оковы и занавески. Открыться миру и своим потаенным страстям. Чтобы ничто человеческое, как говорится, не было чуждо!
- Ага, здрасьте-приехали! Нашли человеческое! Да вы на эти рожи пьяные гляньте! Мамародименяобратно!
- А вы не смотрите, раз воротит вас. Никто силОм не тычет глядеть! И нечего изображать из себя гнилую интеллигенцию! Ах, ах, боже мой, какой реприманд неожиданный, видите ли…
Но дело, конечно, не в этом извечном споре, дескать, с кем, вы, мастера культуры? Дело было (в нашем случае) в личностях. Брагин подошел вплотную к славе, не используя лёгких и спорных приёмов. Старский держал нос по ветру и отвечал на мимолетные вызовы жизни.
А что же Вильямсон? Где он? На какой стороне баррикад гужуется этот персонаж? Оказалось, что все эти годы мэтр незаметно поддерживал Брагина. Не афишируя. Тайно. Как граф Монте-Кристо. Не всегда, конечно. Так, по мелочам. Но не терял его из виду. Так как чувствовал, что Брагин станет величиной. Имел на него, как говорят иногда в художественной среде, профессиональный нюх. И даже со смальтой, этим экспрессивным материалом, дал поработать.
………
В жизни любой страны, народа и отдельного человека (особо!) встречаются такие моменты, в которых есть слабо изученное явление. О нем мало знают и о нем мало говорят. Так как не совсем понятно, что является причиной этого явления: неумолимые законы природы ли? Либо – просто наше невнимание, ротозейство, зазнайство и просто пофигизм?
Речь вот о чем: о том, что проходит мимо нас. Мимо страны. Мимо народа. Последние два случая анализировать не берусь, они сложны и касаются таких сложных вещей, как политика, экономика, технологии…  Да, впрочем, и искусство! Примеров – сплошь и рядом, взять хотя бы художника Филонова, писателя Платонова, композитора Рахманинова. Для русского народа эти величины чуть было не прошли мимо. Надеюсь, вы понимаете меня.
А вот с простым человеком (который, собственно, составляет элементарную частицу этого самого народа) примеры подобного явления еще проще. Вот в детстве родители провели вас мимо открывающейся в вашем городке студии танцев. Или – музыкальной школы. Вот вы в юности прошли мимо понравившейся вам девушки. Вот, в зрелом возрасте  – мимо концертного зала, где в тот день звучал орган. Вот не стали читать книгу, которую вам рекомендовала любимая учительница. Вот встретились с удивительным человеком, который мог бы быть самым лучшим вам другом на всю оставшуюся жизнь – ан нет, мимо, встреча так и осталась единственной! И сколько этих «мимо» накопилось за время вашего бытия? Целый грузовик.
Вы скажете – хорошо, а как же узнать, что нужно «мимо», а за что нужно хвататься, чтобы «вклеить» прекрасной страницей в свою судьбу? А я – не знаю. И никто этого не знает. Похоже, это такой печальный закон реальности. Увы! А, может, впрочем, и к счастью…
…….
Брагин умер в 43 года. Неожиданно, скоропостижно. Вы, должно быть, заметили, что бытовую стороны его жизни я вам вообще не сообщал, не показал, ни на пальчик, на на полмизинчика. Не стал говорить о …, впрочем, вы и сами знаете прекрасно эту сторону: общежития, безденежье, отсутствие заказов, веселые попойки в разнообразных компаниях, неудачная женитьба и долгий развод, смена работы, очередь на получение собственной жилплощади, похороны, семейные праздники, письма, интриги, как говорят, и скандалы… Мимо всего этого пройти не в силах ни один человек на земле.
Так вот, Брагина не стало в расцвете творческих сил. Отказало сердце. Бывает. На последнем прощании было удивительно много народу. Оказалось совершенно неожиданно, что прекрасного детского иллюстратора Брагина знают очень многие. Мимо множества людей Брагин не прошел, зацепил их, остался в их памяти. Это же замечательно!, - воскликнете вы. И я с вами, без сомнений и колебаний, соглашусь.
Как всегда бывает, после ухода из нашего мира известной личности начинаются воспоминания близких, родных и прочих, кто был причастен разными своими сторонами к ушедшему человеку. Так, например, на местном телевидении была организована большая передача о славном гражданине города. И – кого это мы тут видим?
Постаревший, в благородных сединах, в бархатном берете, небрежно развалясь в кресле, с неизменной трубкой (которую все-таки ему посоветовали положить рядом с собой, на стол) делится с нами воспоминаниями об усопшем великом… да, да, не менее великий критик и культуртрегер Старский.
- Конечно же, я, как мог, поддерживал горение этого прекрасного сердца. Он был Андерсеном в рисунке! Второй Билибин! Таким крупным творцам, как покинувший земную юдоль наш художник, всегда трудно пробиваться к свету. Нужен, конечно же, опытный наставник. Добрый друг. Да, да, я всегда стремился быть рядом… Мало того, скажу я вам, показывал Брагину те высоты, на которые он сам не дерзал… Ну, в силу своей скромности, что ли…
- Как интересно! А что он был за человек в жизни? Не как художник. Вы об этой стороне сможете нам поведать? Город ведь о нем узнал очень поздно, выставок долго не было…
- А как же?! Кто как ни я? Широко распахнутая, обнаженная душа! Помню, однажды пришел он ко мне и прямо с порога, немного нетрезвый, да, запросто так: слушай, Сеня, дай до лучших времен тыщ пять! Мы с ним – на короткой ноге, да…. А как же?!
Вильямсона в студию не пригласили. Просто не ведали, что он тоже знавал Брагина. Как-то мимо прошли. Да и слава Богу! Что лишний раз тревожить улетевшие тени?…