ДвоюРодные. Глава 27. Долгий путь к лету

Глава двадцать седьмая. Долгий путь к лету.

Год между июлем 2005-го и июнем 2006-го оказался самым длинным и тихим в их жизни. Он был разорван на куски — одиннадцать месяцев разлуки, сжатых в редкие, судорожные попытки связи, в тайные подготовительные работы и в мучительное, сладкое предвкушение.

Соня вернулась в город с твёрдым, новым чувством внутри. Оно было похоже на драгоценный камень, который нужно было не потерять, а отшлифовать, понять. И она, всегда доверявшая книгам, обратилась к ним.

Она перестала брать в библиотеке фантастику и исторические романы. На её столе теперь лежали тома, от которых она раньше скучала: «Джейн Эйр», «Гордость и предубеждение», сборники любовной лирики Ахматовой и Цветаевой. Она читала их не как литературу, а как инструкции. Выискивала между строк: как себя вести? что чувствуют героини? как они разговаривают со своими возлюбленными? Она смотрела по телевизору вечерние мелодрамы, внимательно изучая, как герои целуются, как обнимаются, что говорят в важные моменты. Она ловила себя на том, что примеряет фразы из книг и фильмов на Петю, и они казались смешными, ненастоящими. Её правда была в запахе травы и в солоноватом вкусе его губ. Но всё равно она училась. Потому что хотела быть… достаточно хорошей. Не просто Сонькой, а той, рядом с которой не стыдно.

Несколько раз в месяц, когда Вера звонила брату, Соня, затаив дыхание у двери, слышала голос тёти Лены:

— Передай Соне, пусть учится, не отвлекается по пустякам. Учёба сейчас важнее всего.

Фраза «по пустякам» резала слух. Для неё это не были пустяки. Это было самое главное. Но она молчала, лишь крепче сжимая в руке книгу.

***

Петя, оставшись один в своём мире гаражей и компьютеров, вдруг осознал пробел в своём образовании. Он знал всё о карбюраторах и ничего о том, чего ждут девушки. Вернее, одна девушка. Его главным царством стал компьютерный стол, за которым он осваивал азы программирования и строил свои первые виртуальные миры.

Однажды, роясь в дисках Кати, которые та оставила, уезжая в город, он нашёл фильмы о любви: «Ромео и Джульетта», «Дневник памяти» и другие американские мелодрамы. Раньше он бы фыркнул и убрал их в дальний угол. Теперь, оглянувшись, взял один и сунул в дисковод компьютера.

Он смотрел эти фильмы по вечерам, ворча и краснея, но внимательно. Он пытался понять логику: почему герои говорят одно, а делают другое? Почему так много страданий и пафоса? И главное — что в этом правда, а что ложь? Он искал ключ. Код к её миру, который казался ему иногда таким же сложным, как новая программа на BASIC.

Как-то раз, когда Катя приехала на выходные, она застала его за просмотром «Дневника памяти» в самый пафосный момент. Она застыла на пороге, скрестив руки, и лицо её расплылось в широкой, понимающей ухмылке.

— Ого, — протянула она, и в её голосе звучала чистейшая, сестринская издевка. — Неужто наш технарь изучает гуманитарные дисциплины? Это что, новый курс по сопромату чувств?

Петя вздрогнул и закрыл окно проигрывателя, будто его поймали на чём-то похабном.

— Отвали, — буркнул он, но уши горели.
— Нет, ты только представь, — Катя подсела к нему, не унимаясь. — Петя Васильев, будущий гений кибернетики, сидит и рыдает над выдуманной историей про какую-то Элли и Ноя. Мир перевернулся.
— Я не рыдал, — огрызнулся он. — Просто… смотрю. У них там интересно про чувства показано.
— Про чувства, — многозначительно повторила Катя, и её улыбка смягчилась. — Ага. Понятно всё. Дай-ка угадаю: хочешь понять, чего они вообще хотят? Девчонки?

Он промолчал, что было красноречивее любого ответа.

— Ну, так я тебе скажу, братик, — Катя положила руку ему на плечо, и в её тоне исчезла насмешка, осталась только усталая забота. — Им нужно, чтобы их видели. Не «девчонку», а именно их. Слышали, что они говорят. Помнили, что они любят мятные пряники, а не имбирные. — Она помолчала. — И им нужно, чтобы с ними были честными. Даже если страшно. Особенно если страшно. А ещё… — она наклонилась к нему ближе, — будь осторожен, Петь. Ты же не программу пишешь, её не отладишь по новой, если ошибёшься. Там, где начинается такое… там запчасти не купишь, если сломаешь.

Он кивнул, не поднимая глаз. Её слова «будь осторожен» он пропустил мимо ушей — какая опасность может быть в их деревне, в их общем мире? А вот про «честность» и «видеть» — запомнил.

***

Соня завела тайный календарь в ежедневнике. Каждый вечер она вычёркивала прошедший день. До июля оставалось… так много дней. Иногда ей казалось, что время остановилось. Тогда она открывала книгу, где была закладка на странице с описанием первого поцелуя Наташи Ростовой, и думала: «У нас было лучше. Настоящее». И от этой мысли время снова начинало медленное, тягучее движение.

Она пыталась представить, о чём он думает. Рисовала в воображении его за работой в гараже. И вдруг с удивлением ловила себя на мысли: «А что, если он тоже сейчас о чём-то думает? Обо мне?» Мысль казалась одновременно невероятной и единственно правильной.

Как-то за ужином Вера, заметив её задумчивость, спросила:

— Сонь, ты опять в своих облаках? О чём?
— Да так… о лете, — уклонилась Соня.

Вера переглянулась с мужем и оба улыбнулись одной и той же, снисходительно-тёплой улыбкой взрослых, наблюдающих за милой детской игрой.

— То-то, о лете, — добродушно хмыкнул Дмитрий, наливая себе чай. — У тебя там, наверное, целая экспедиция по ягодам с Петькой уже запланирована. Два разведчика.

Для них это была милая, трогательная дружба. Детская привязанность, не более. Они видели, как она светлеет при упоминании о деревне, и радовались за неё — за девочку, у которой наконец-то появился настоящий друг. Мысль о том, что между ними может быть что-то большее, даже не приходила им в голову. Они не видели огня, они видели лишь тёплое, безобидное пламя детского костра, у которого хорошо греться.

***

Идея пришла к Пете сама собой, как решение инженерной задачи. Нужно было создать физическое воплощение этого ожидания. То, что можно потрогать, услышать. Он вспомнил их летние просмотры «Титаника», заученные наизусть диалоги и то, как Соня каждый раз плакала на одних и тех же сценах. И тогда он решил: музыка.

Это была не простая задача. Он отказывался от пиратской сборки с шипением и записью из динамиков. Ему нужно было качество. Он проводил вечера за компьютером, который гудел, как пчелиный рой, пытаясь через медленное, прерывистое интернет-соединение найти и скачать цифровые версии саундтрека — чистые, без помех. «My heart will go on» в формате mp3, «Never an absolution», «Hymn to the sea». Он проверял битрейт, сравнивал версии, как инженер сверяет чертежи. Каждый трек был важен, он выстраивал их в особый порядок — не как в фильме, а как в их общей памяти: сначала лиричная и тревожная тема Розы, потом мощная, трагическая музыка гибели, а в конце — та самая песня Дион, которую Соня так любила. Скачивание растянулось на несколько ночей. Потом он нашёл на антресолях новую, ещё завёрнутую в целлофан кассету «Maxell». Вставил её в старый двухкассетный магнитофон, подключил к компьютеру через самодельный шнур и запустил запись. Красные индикаторы замигали. Он сидел рядом в полной темноте, слушая, как в колонках льётся знакомая музыка, и представлял её лицо, когда она это услышит. Это был его новый язык. Язык волн, частот и тихого обещания: «Я помню всё».

Отец, заглянув как-то в его комнату и увидев рядом кассету с аккуратно подписанным от руки названием «Титаник», только ухмыльнулся:

— Что, Петруха, искусством занялся? Музыку слушаешь романтическую, кассету вон неделю записывал. Подарок, что ли, кому готовишь?
— Да так… экспериментирую, — уклонился Петя, чувствуя, как горят уши.

Митя кивнул, ничего не заподозрив. В его глазах это было очередным чудачеством сына-технаря, вроде радиоприёмника из консервных банок. Кассета? Ну, послушает парень музыку. Он видел в сыне подростка, у которого голова забита моторами и проводами, а не девочками. Мысль о том, что эта кассета с музыкой из «Титаника» — крик души, зашифрованное послание, была ему так же далека, как теория относительности.

А вот Лена, случайно увидев кассету, замерла. Её взгляд стал пристальным, аналитическим. Она ничего не сказала, но в её памяти всплыли слова сестры: «Искра — и пожар». Это уже была не детская дружба, не летняя привязанность. Подросток, который часами ищет в интернете музыку из мелодрамы, чтобы записать её на идеальную кассету, — это не «эксперименты». Это знаки. Явные и тревожные. Эта кассета показалась ей первой уликой. Вещественным доказательством того, что «это» не прошло, а наоборот — ушло вглубь, стало серьёзным, обрело форму. Страх, знакомый и холодный, снова сжал её сердце. Глаза её были велики от этого страха, и она уже видела не двух детей, а двух молодых людей на краю пропасти, в которую они могут рухнуть, увлекая за собой всю семью.

***

В феврале в их истории случилось незапланированное, но важное событие: Катя перед отъездом в город вытащила из сумки свой старый мобильный телефон.

— Держи, — сказала она Пете, протягивая зеленую «Нокиа» с потертыми кнопками. — Я новый купила. Будешь на связи.

Петя принял подарок с плохо скрываемой радостью. Номер он сразу передал Орловым.

А в конце марта грянул праздник. Соня закончила четверть, как всегда, на «отлично», и Вера с Димой, переглянувшись, вручили ей коробочку. Новенький, серый «Сименс», пахнущий пластиком и будущими возможностями. Соня чуть не задохнулась от счастья. Телефон — личный, свой — значил только одно: они смогут говорить. Наконец-то.

Спустя почти восемь месяцев с того августовского утра, когда она уехала из деревни, они наконец получили возможность общаться напрямую, а не через родителей.

Правда было одно большое «но». Деньги на счете.

И Соня, и Петя получали от родителей по сто рублей в месяц на баланс телефона. Им самим хватало этой суммы для деловых звонков и коротких СМС со списком продуктов для магазина. Но разве этого хватит тем, кто восемь месяцев жил в тишине?

Три дня.

Их хватило ровно на три дня.

Соня строчила Пете про контрольные и учительницу химии, которая опять довела класс до истерики. Петя отвечал про очередную сломанную деталь в отцовском гараже и про то, что бабушка испекла пирожки.

«А у нас снег растаял», — писала Соня.
«А у нас уже почки набухают», — отвечал Петя.

Бесконечные, глупые, никому не нужные фразы, которые на самом деле значили: «Я помню о тебе», «Я здесь», «Ты мне нужен».

К концу третьего дня баланс на обоих номерах обнулился. Сто рублей — сто СМС. Три дня общения стоили месячного бюджета.

Соня пришла к маме через три дня снова.

— Мам, можно ещё денег на телефон? — спросила она, глядя в пол.

Вера сначала не поняла.

— Подожди, я же тебе в понедельник положила сто рублей. Куда они делись?

Соня молчала. Вера смотрела на неё и медленно начинала осознавать. Сто рублей. За три дня. На СМС.

— Ты хочешь сказать, вы с Петей... — Вера не договорила, потому что дальше было очевидно. — Сто рублей за три дня? Соня, ты понимаешь, что это такое? Это не расточительность, это форменное безрассудство!

Вечером Дима только качал головой, слушая Веру. Во взгляде его читалось недоумение: о чём можно столько писать?

В селе в тот же вечер Петя мялся перед отцом.

— Пап, мне бы на телефон ещё положить...

Митя нахмурился.

— А куда я тебе в понедельник клал?

Петя промолчал. Митя вздохнул, полез за кошельком, но не удержался:

— Безответственно. Деньги на ветер. Ты хоть понимаешь... Ладно, — махнул рукой. — Но это в последний раз. До следующего месяца сам как хочешь.

Петя взял деньги, пряча глаза. Ему было стыдно, но где-то глубоко внутри жило предательское, тёплое чувство: они потратили эти деньги друг на друга. Каждая копейка — на то, чтобы сократить месяцы разлуки.

Лена не сказала ничего в тот вечер. Она только поджала губы и посмотрела на сына долгим, тяжёлым взглядом. Сто рублей за три дня — это была не просто глупость. Это была ещё одна улика. Ещё одно доказательство того самого «пожара», о котором её предупреждала Лида. Страх, уже знакомый, холодный, снова сжал сердце. И однажды ночью, когда Петя крепко спал, она тихо вошла в его комнату, взяла с тумбочки зеленую «Нокиа» и ушла к себе.

Она листала СМС при свете ночника, вглядываясь в каждое слово, как следователь в улики. Но там не было ничего. Совсем ничего. «Как дела?», «Что делаешь?», «А у нас физика завтра», «А я помогал бабушке», «Фильм вчера смотрела классный», «Какой?». Пустота. Обычный, глупый подростковый трёп, от которого у любого взрослого случилась бы скука. Ни намёка, ни признания, ни одного лишнего слова.

Лена положила телефон на место и долго сидела в темноте, глядя в одну точку. Она не была уверена. Этот пустой разговор мог значить всё что угодно: подростковую дружбу, потребность в общении после долгой разлуки, действительно просто глупость. Но могло значить и другое. То, о чём думать не хотелось. Огонь где-то тлел — она чувствовала это кожей, — но разглядеть его сквозь экран молчаливого телефона было невозможно.

После «СМС-побоища», как окрестила это Катя, пришёл режим жесточайшей экономии. Они урезали общение до минимума — редкие, выверенные сообщения, только по делу, только когда совсем невмоготу. Каждое сообщение весило рубль, и они учились говорить самое важное коротко.

Но телефон, даже молчащий, грел карман. Он был ниточкой. Доказательством того, что другой существует и, может быть, в эту самую минуту тоже смотрит на экран и думает: «Написать? Не написать?»

***

Количество зачёркнутых дней в календаре стало пугающе большим. До цели оставалось всего ничего. И с приближением даты в Соню стало закрадываться не только нетерпение, но и страх. А вдруг всё изменилось? А вдруг он разочаруется? А вдруг она сделает что-то не так, скажет не те слова, не из тех книг?

Она стояла у зеркала, разглядывая своё отражение — уже не девочки, но ещё не девушки. Небольшой мягкий животик, округлившиеся бёдра. Она вспоминала, как его рука легла на её бок, и стыд отступал, сменяясь тёплым смущением.

«Он принял. Значит, и я должна принять», — думала она и впервые за долгое время улыбалась своему отражению не критически, а с надеждой.

***

В конце мая, когда ждать оставалось уже совсем немного, но каждая неделя всё равно тянулась бесконечно, Петя не выдержал. Он достал телефон, набрал короткое сообщение и нажал «отправить», прежде чем успел передумать:

«Ну когда ты уже приедешь? Я устал ждать!»

Соня прочитала это на перемене и улыбнулась так, что проходящая мимо одноклассница удивленно оглянулась. Она спрятала телефон в карман и до конца уроков ходила сама не своя — внутри всё пело.

Дома она подошла к родителям, стараясь говорить спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном:

— Мам, пап, а когда мы поедем в деревню?

Вера и Дима переглянулись. Вопрос был ожидаемым, но всё равно в их взглядах промелькнуло что-то тёплое и чуть насмешливое — надо же, как соскучилась по бабушке.

— Дай подумать, — задумался отец. — У меня отпуск как раз во второй половине июня. Сейчас обсудим.

Соня кивнула и ушла в свою комнату, но дверь оставила приоткрытой, чтобы слышать. Оттуда доносились приглушённые голоса, обсуждение рабочих дел, дат, планов. Сердце колотилось где-то в горле.

Через пятнадцать минут Вера позвала её:

— Сонь! Мы решили. Двадцать четвертого июня выезжаем.

Соня кивнула с самым серьёзным видом, будто речь шла о расписании электричек, а не о чём-то, от чего сейчас взорвётся внутри целый фейерверк. Она закрылась в комнате, достала телефон и набрала:

«24 июня»

Отправила и замерла.

Через минуту пришёл ответ:

«Считаю дни».

Соня улыбнулась в темноту и прижала телефон к груди. До двадцать четвертого оставалось четыре недели. Четыре недели — это двадцать восемь дней. Она выдержит.

В это время Петя поднялся с кровати, подошел к полке и взял кассету. Маленькая коробочка с музыкой ИХ фильма. Он положил ее обратно. 28 дней. Она дождётся своего часа.

Катя, снова приехавшая на выходные и обнаружившая эту вещицу, не смогла удержаться:

— О, наш Кулибин не дремлет! — Она взяла кассету, покрутила в руках. — Серьёзная работа. Чувствуется… намерение. Это та самая «честность», о которой я говорила?
— Отдай, — резко сказал Петя, выхватывая поделку.
— Не трону, не трону, — Катя подняла руки в шутливой защите, но взгляд её был тёплым и немного грустным. — Только помни, Петь. Жизнь — не кассета. Самый важный трек перезаписать не получится. Если плёнка порвётся — её уже не склеить. А тишина после обрыва — она навсегда.

***

Двадцать четвертого июня их «Нива» запылила у бабушкиного дома. Петя, как обычно, стоял у калитки. Но не с видом хозяина. Он стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на дорогу так, будто силой взгляда мог приблизить машину.

Когда она остановилась, первым вышел Дмитрий, потом Вера. И наконец — она.
Они посмотрели друг на друга через двор. Неловкость первых секунд была насквозь театральной, наигранной. Они были вежливыми подростками при взрослых.

— Привет, — сказал Петя, руки в карманах.
— Привет, — сказала Соня, глядя мимо его плеча.

Их объятие было быстрым, родственным, но за эту секунду его рука успела провести по её спине, а её пальцы — вцепиться в ткань его футболки.

Вера и Дима переглянулись с Митей, и в их взглядах промелькнуло одно и то же умиление. «Скучали друзья-приятели», — думали они. Лена, стоявшая рядом, улыбалась, но её улыбка была напряжённой, нарисованной. Она видела не милое воссоединение, а интимный жест, украденный у всех на виду. Она видела, как они не смогли удержать взгляды, сразу отведя их в сторону. Искра. Та самая, о которой говорила Лида. В глазах Веры и обоих Дмитриев горел свет снисходительной нежности. В глазах Лены — холодный, панический ужас. Испытание начиналось.

Через два дня, когда взрослые наконец разъехались, они остались одни в горенке. Тишина после отъезда машин была оглушительной.

Петя стоял у порога, переводя дыхание. Соня — посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Год. Целый год они ждали этого момента, а сейчас оба будто забыли слова.

— Я там... — Петя кашлянул, полез в карман и вытащил кассету. Протянул ей, глядя куда-то в сторону. — Держи. Записал.

Соня взяла коробочку дрожащими пальцами. «Титаник» — его почерком на наклейке.

— Петь... — выдохнула она, поднимая на него глаза. — Ты сам?
— Ну да, — он пожал плечами, спрятал руки в карманы, чтобы не выдать, как они дрожат. — Качественно искал. С правильным битрейтом. Там все треки.

Она смотрела то на него, то на кассету, и внутри всё сжималось от нежности.

— Спасибо, — прошептала она.
— Будем слушать, — сказал он хрипловато. — На магнитофоне. Вечером. Или завтра. Когда захочешь.

Соня шагнула к нему — неуверенно, будто спрашивая разрешения. Обняла и уткнулась носом в плечо. Объятие было робким, вопросительным, словно она всё ещё не верила, что это взаправду.

А Петя выдохнул — и обнял в ответ. Крепко. По-настоящему. Так, что у неё перехватило дыхание. Одной рукой прижал к себе, другой — зарылся в волосы и замер.

Спрятал лицо у неё на макушке и стоял, вдыхая запах, который помнил целый год. Соня всхлипнула — то ли от счастья, то ли от облегчения. Подняла голову, чтобы посмотреть на него, и встретила его взгляд — совсем близко, совсем другой, не тот, что был год назад.

Он смотрел на неё и видел всё: её страх, её надежду, её «можно?», написанное в глазах. И ответил, не сказав ни слова.

Петя наклонился — медленно, давая ей время отстраниться, если захочет. Она не отстранилась. Только прикрыла веки, когда его губы коснулись её губ.

Поцелуй сначала был осторожным, пробным — будто они заново узнавали друг друга. А потом год разлуки, год тоски, год немых вопросов выплеснулся наружу. Он стал жадным, глубоким, без пауз. Они целовались, стоя посреди комнаты, не в силах оторваться, и кассета, зажатая между ними, казалось, вибрировала в такт их сердцам.

Позже ночью они забрались на её кровать, обнялись и наконец заговорили. Река слов, сдерживаемая целый год, вырвалась наружу. Они говорили обо всём — о глупостях и страхах, о книгах и компьютерах, о том, как странно быть на год взрослее и не знать, что с этим делать. Они целовались между фразами — нежно, долго, уже не спеша, будто заново открывая друг друга после долгой разлуки.

Только под утро Петя, целуя её в лоб, прошептал:

— Мне надо к себе. Бабушка...
— Я знаю, — кивнула она, понимающе.

Он ушёл. Соня осталась одна, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую им. Тело гудело от усталости и счастья. «Всё только начинается», — думала она, засыпая.

Петя лёг на свою холодную кровать, но не мог уснуть. На губах горел вкус её, в ушах звенел её смех. Они ничего не решили глобально. Они просто были. И этого, после долгого года пустоты, было более чем достаточно.

За окном занимался новый день — первый день их нового, настоящего лета. Лета, которое они так ждали.