Поцелуй спящей красавицы. Глава 1

Астрид — не героиня сказки. Она не проснулась от поцелуя принца. Она очнулась в реанимации, вонючая, избитая. Когда-то она была красивой и любимой. Пока не потеряла всё. Но Бог не боится грязных улиц. И даже самую разбитую душу Он может встретить там, где пахнет безнадёжностью. В реабилитационном центре, среди таких же сломанных и отвергнутых, Астрид начинает жить заново. Это история о том, что даже из самого тёмного места можно выйти — если тебя поцеловал не принц, а Бог.

Глава 1

Давным-давно жили на свете король с королевой. Детей у них не было, а им так хотелось иметь наследника. И вот, наконец, после долгих лет ожидания у них родилась прехорошенькая девочка… Обычно именно так начинается прекрасная сказка. Девочка желанная, всеми любимая, да ещё и вдобавок прехорошенькая. Ах да, к тому же она ещё и принцесса. Куда же сказкам без этого?! Титул — это важно. Поразительно, что разные детские писатели, не договариваясь друг с другом, почти одинаково описывали главных героинь. Неудивительно, что, вырастая, многие девочки начинают ощущать себя немного неполноценными. Хотя, если отбросить весь этот пафос, описывающий прекрасную юную принцессу с голосом, похожим на соловьиный, перед нами предстанет самая обычная девушка со своими личными комплексами и страхами. Только не думайте, что у принцесс из сказок и красивых девушек из повседневной жизни разные проблемы. Именно поэтому эта история начинается не в чудесном дворце и не с рождения премилой девочки, а в обычной городской больнице скорой медицинской помощи № 25. Она располагается в городе-герое Волгограде, на улице Землячки, и существует по сей день. В ту глухую ночь в приёмном покое дежурила молодая медсестра Татьяна. Только представьте себе: пустынный коридор, ярко освещённый люминесцентными лампами. Вокруг — ни души. Внезапно открывается дверь комнаты врачебного осмотра, и оттуда, согнувшись в три погибели, выскакивает медсестра Таня. Выпятив вперёд нижнюю челюсть, она жадно глотает пропитанный запахом хлорки воздух.
Каждый выдох сопровождался мучительным стоном. Будь она чуть менее воспитанной, уже давно выругалась бы самыми последними словами, желательно матом. Она слышала от коллеги, что порой это приносит облегчение в подобных ситуациях. Тошнота, внезапно сковавшая её тело, медленно отступала, хотя желудок всё ещё продолжал судорожно сокращаться. Диафрагма, словно подвешенная на резиновой ниточке, неприятно тянулась вниз, становилась перевёрнутым куполом, сужалась и сдавливала желудок. В голове звенело, будто по ней ударили чугунным котелком. Казалось, она не дышала, а втягивала в себя воздух, от чего глазные яблоки едва не выдавливались наружу. Приходилось прилагать усилие, чтобы проглотить обильно выделявшуюся слюну, но от этого становилось только хуже. Холодный пот покрыл её спину, а плотная ткань медицинского костюма прилипла к коже, усиливая дискомфорт. Она мысленно дала себе ещё пять минут. Вскоре спазмы в желудке начали затихать, а выступивший на лбу пот быстро остыл, понемногу приводя её в чувство. Отрывисто дыша, Татьяна поспешно похлопала себя по щекам, изо всех сил стараясь вернуть хладнокровие. Прижавшись к стене, она не отрывала глаз от каменного пола, начищенного до блеска и отражавшего мутные блики ламп. Она приподняла правую руку и посмотрела на круглые часы, плотным браслетом охватывающие её запястье. Время приближалось к трём. За окнами городской больницы стояла глубокая ночь. Это было её второе дежурство в приёмном покое городской больницы. Её предупреждали, что здесь бывает всякое. Но, полная амбиций и самоуверенности, Татьяна не пожелала себе лёгкой работы. Не для того она проучилась в колледже три с половиной года, чтобы потом сидеть в скучном терапевтическом отделении и возиться с бесконечной сестринской документацией. Ей хотелось приключений. Ведь нужно же потом что-то рассказывать подружкам из колледжа, чем-то хвастаться. Таковы уж эти свежие выпускники медицинских учреждений.
Она отошла от стены, всё ещё глядя на свою руку. Светлые волоски на коже стояли дыбом, словно наэлектризованные. Волна жалости к себе на мгновение захлестнула её сознание. Всего месяц она работает медсестрой в приёмном покое и всё ещё не привыкла к тем зрелищам, которые открылись перед ней в эту ночь во всей своей неприглядной полноте. Буквально пару минут назад к дверям приёмного покоя подъехала карета скорой помощи, и два здоровенных санитара, тяжело ступая в массивных ботинках, распахнули настежь задние двери фургона. Загремела каталка, послышались возгласы, брань, возмущение, чертыханье и всякие грубые окрики. После этого из кареты выкатили чьё-то тело, издававшее слабые вздохи и невнятное бормотание. Едва колёса каталки пересекли порог больницы, как кислый запах мочи, перемешанный с удушающей вонью фекалий и дешёвого алкоголя, мгновенно заполнил коридор. Цинично бросив заполненный лист вызова на живот прибывшей, жалобно вопившей бессвязной речью, фельдшер бодро произнёс:
— Принимайте красавицу! На мосту валялась, как избитая собака, — и, саркастически улыбнувшись, добавил: — До утра, думаю, выясните, как её величают.
Слова выдавились сквозь кривую усмешку, и на его жёстком лице тут же обозначились глубокие складки, которые, как ни странно, делали его немного привлекательнее. Он короткими отрывистыми фразами передал пациентку дежурному врачу и, смачно зевнув, вышел в коридор. Что-то напевая себе под нос, фельдшер в сопровождении двух санитаров пересёк просторное фойе и исчез. Хлопнули двери кареты, запыхтел мотор, и машина умчалась в ночь на следующий вызов.
Прибывшая лежала, не шевелясь. Её лицо было раздутым, сплошь покрытым синяками и кровоподтёками. Правый глаз заплыл, и казалось, будто под тёмно-бордовую кожу насильно вдавили половину лимона. Нижняя губа была разорвана, и на ней уже успела запечься кровь. Светло-каштановые волосы слиплись от рвотных масс и теперь напоминали толстые жгуты. Одета она была в толстый, дырявый пуховик, явно снятый с чужого плеча. Мокрая, грязная, избитая до полусмерти женщина напоминала живой труп. Да и запах, исходивший от неё, был скорее свойственен разлагающемуся телу. Хотя нет — даже трупы так не смердят. Зрелище было тяжёлым. Она не вызывала ни жалости, ни сострадания — ничего, кроме отвращения. В таком виде её бы не узнала даже родная мать.
Татьяне же предстояла непростая задача: ей нужно было попасть в вену и подключить капельницу прямо на кушетке приёмного покоя. Женщина была крайне слаба, но всё же умудрялась ёрзать и постоянно выдёргивать руку, через раз выкрикивая матерные слова. Татьяне пришлось приложить максимум усилий и показать всё своё мастерство, чтобы попасть в тонкую, как синяя нить под исцарапанной кожей, вену. После долгих мучений ей всё-таки это удалось. Самый тонкий катетер с синим наконечником был надёжно закреплён несколькими слоями лейкопластыря.
— Что будем капать, доктор? — едва размыкая губы, спросила Татьяна.
— Обойдётся. Поставь ей литровый флакон физраствора. Так, переломов нет… — он с отвращением ощупал её рёбра. — Серьёзных повреждений тоже нет, — убрав волосы с лица женщины, он осмотрел её ссадины, синяки, шишку над глазом и рваную рану на губе. — Пока определим её в общую реанимацию, там пусть решают. А тут нечего на всяких наркоманов и алкашей лекарства тратить. Да твою ж мать, как от неё несёт!!!
Худощавая фигура врача, напоминавшая иссохшее поваленное дерево, поспешно отдалилась от кушетки. Сняв латексные перчатки, он с презрением бросил их в жёлтое ведро, обработал руки, примостился на коричневый стул, достал ручку и принялся заполнять документацию. Положив ногу на ногу, он размашисто выводил какие-то докторские каракули на титульном листе. Ещё пару раз фыркнув от отвращения, он натянул на лицо маску.
— Ты ей давление померила? — сердито буркнул он.
Молчание. Татьяна растерянно уставилась на бурые пятна крови на мотне дырявых штанов.
— Эй! Лионова! Татьяна, подъём! — резко вскрикнул врач.
Таня вздрогнула.
— Да? — поспешно ответила она. — Я здесь. Что вы сказали?
— Не заставляй меня повторять дважды. Я этого терпеть не могу.
Девушка машинально потянулась за тонометром, хотя она была не совсем уверена, что именно этого сейчас от неё потребовал этот сухощавый врач, и это сомнение неприятно царапнуло её изнутри. Она боялась, что этот доктор снова разорется на всю приёмку. Обмотав манжетку вокруг тонкого плеча пациентки, Татьяна стиснула в руках грушу. Женщина на мгновение притихла, и всё вокруг погрузилось в глухое, напряжённое безмолвие. Только стук сердца пациентки пробивался сквозь дужки фонендоскопа, сливаясь в тревожный унисон с частым дыханием медсестры. Со стороны доктора доносился сухой скрип стержня по бумаге и периодическое раздражённое чертыхание под нос.
— Сто тридцать на восемьдесят, — сказала Таня, с хрустом отстёгивая липучки на манжете, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Посмотри, есть ли у неё документы.
Медсестра немного замешкалась, словно натолкнулась на невидимую преграду. Она ни разу не рылась по чужим карманам, и внутри неё всё ещё стоял барьер, не позволявший ей так просто вторгаться в чужие вещи.
— Ну! — приказал доктор, не поднимая головы.
Пришлось приступить к поискам, подавив внутреннее сопротивление. Сначала она осмотрела все карманы старой, пропитанной грязью и потом куртки, ощущая под пальцами липкую, холодную ткань. В левом кармане лежали три измятые десятирублёвые купюры — жалкие, случайные бумажки. В правом загремела связка из двух ржавых ключей, которыми, видимо, давно никто не пользовался, словно они утратили своё назначение. И, наконец, во внутреннем кармане Таня наткнулась на что-то твёрдое, прямоугольное. Это был паспорт сложенный вдвое.
— Нашла, доктор, — поспешно сказала Таня и открыла документ, неосознанно задержав дыхание.
И тут же была лишена дара речи, будто внутри неё что-то оборвалось. Лицо, глядевшее с фотографии, не имело ничего общего с той, что лежала сейчас перед ними, как будто это были два разных человека, две несоединимые реальности. Большеглазая, тонколицая, с волнами густых каштановых волос, спадавшими на плечи, оттенявшими белую кожу и зрачки цвета морской лазури — живая, ясная, почти светящаяся. Таня смотрела на женщину, и слёзы выступили на её глазах, неожиданно и резко.
— Как её зовут?
— Королькова Астрид, — тихо ответила Таня, незаметно утерев слёзы рукавом, стараясь вернуть себе контроль.
— Сколько лет?
— Через две недели будет сорок два.
— Так. Дата рождения?
Таня закрыла паспорт, будто пряча увиденное, и сухо произнесла:
— 4 октября 1973 года.
— Хорошо, — протянул доктор, не сводя глаз с титульного листа, постукивая колпачком ручки по зубам. — Чего стоишь? Делай, что должна. Времени нет, — прикрикнул он, раздражённо обрывая её.
Девушка растерянно стояла рядом с пациенткой, словно потеряла опору. Лицо, имя, фамилия пациентки отдавались эхом в её голове, не давая сосредоточиться. Ноги подкашивались — то ли от усталости, то ли от растерянности, то ли от накатившей боли, то ли от удушающего зловония. Она ощутила, как рыдание, смешанное с тошнотой, подкатилось к её горлу, перекрывая дыхание. Невольно раздувая щёки, как рыба, выброшенная на берег, она выскочила в коридор, спасаясь от всего сразу. Пять минут у неё точно есть — она почти убедила себя в этом. Подождёт этот деловой доктор, который не любит повторять дважды. Таня три минуты простояла в коридоре, пытаясь собрать себя по частям, и в этот раз доктор отнёсся к ней с неожиданным пониманием. Собравшись с духом, она вернулась на рабочее место, словно переступила невидимую границу. Сейчас наступило то самое время, когда она может проверить умение владеть собой, и доказать себе, что она достойна своей специальности. Поверхностно дыша, Таня откинула накатившие чувства, как что-то лишнее, и принялась за работу. Если женщину переведут в реанимацию, значит, Тане предстоит ещё одна, самая неприятная для неё задача: полностью раздеть больную, обтереть её чистой ветошью и укрыть свежей простынёй. Кислый запах мочи, исходивший от недавно прибывшей, уже густо заполнил всё помещение, оседая в горле. Татьяна, сдерживая позывы вновь накатившей рвоты, подошла к ней с ножницами, чувствуя, как тело сопротивляется. Как обычно, начала с верхней одежды, стараясь действовать механически. Если в данном случае это вообще можно было назвать одеждой. Вязаный свитер плотно прилегал к костлявому, мокрому телу, словно прирос. Таня принялась разрезать рукава, осторожно, но быстро. Местами ей даже не нужно было прилагать к этому усилия. Лезвия ножниц легко проскальзывали в рваные зияющие дыры, раскинутые по вязаному рисунку. Ранее этот свитер, возможно, был очень нарядным, и может быть даже праздничным. На груди был изображён бордовый олень, рога и задние копыта которого скрылись под застарелыми пятнами, потерявшими форму. А острые узоры на рукавах слились в одно общее грязно-бордовое пятно с застывшими потёками крови. Сквозь латексные перчатки Таня почувствовала холодную, как у мертвеца, кожу. Всё тело больной было покрыто обширными гематомами и синяками. Не было сомнений в том, что бедную женщину безжалостно избивали. Никогда Таня не видела, чтобы с человеком обращались так жестоко. Слёзы покатились по её лицу. Пальцы тряслись, земля уходила из-под ног, словно она сама теряла равновесие в этом кошмаре. Когда тяжёлые мокрые лохмотья с глухим звуком погрузились в ведро для отходов, Татьяна принялась снимать штаны. Резкий запах тухлой рыбы ударил ей прямо в нос. Она зажмурилась, и продолжила работу. Чёрные плотные штанины были пропитаны мочой, кровью, потом и другими человеческими выделениями, впитавшимися до основания. Зловонный запах начал быстро расползаться от кушетки по всему помещению, выходя за пределы открытых дверей и заполняя длинный больничный коридор. Таня торопилась снять штаны, стягивая их вместе с обувью, словно пытаясь поскорее закончить это. Женщина начала сильно вскрикивать от боли, и медсестра только сейчас заметила, как ткань плотных штанин местами слиплась с её открытыми ссадинами и ранами на коленях и бедре. Нет, это уже невозможно терпеть. Она со всей силы сдёрнула с неё всю одежду вместе с кроссовками, которые отошли разом с её лопнувшими мозолями, затвердевшими язвами и загрубевшей кожей. Видимо женщина не снимала обувь уже больше месяца. Кровь разом хлынула сквозь открытые раны, покрывавшие стопы. Пациентка вскочила, подняла левую руку, которая не была привязана к кушетке, и, как бы желая ударить напуганную Таню, неистово закричала:
— Сдохни, сволочь!
Она бросила на медсестру воспалённый, жгучий взгляд. Она уже готова была нанести удар, но внезапно застыла, внимательно вглядываясь в съежувшуюся от ужаса Таню. Красный белок её нетронутого глаза внезапно налился слезами. Несколько секунд на её лице держалось невыразимое, почти животное отчаяние и тоска, после чего она в полном бессилии рухнула обратно на кушетку и закрыла свой здоровый глаз рукой, словно отгораживаясь от мира.
Тут же подскочил из своего угла доктор, раздражённо, резко.
— А ну без глупостей! — пригрозил он, надавив на ее выпирающие ключицы.
— Пошёл вон, придурок! — огрызнулась она, захлёбываясь словами. — Ты вообще кто такой? Не трогай меня! Убери от меня свои мерзкие лапы! Да чтоб ты сдох, тварь! — перекинулась она уже на доктора, выплёвывая каждое слово.
— Введи ей успокоительное. Что-то уж слишком разбушевалась. Голова и без того раскалывается, — спокойно сказал врач, демонстративно игнорируя оскорбления.
Татьяна полезла в шкаф и достала оттуда крошечную прозрачную ампулу со светло-жёлтой жидкостью. Набрав двухкубовый шприц, она ловко, почти автоматически, вонзила иглу в бедро неизвестной пациентке.
— Ай! — вскрикнула та и тут же начала вытягиваться по простыне, расползаясь во все стороны, как слизень, теряя форму.
В отделении на несколько минут стало тихо. Прикрывая её простынёй, Таня услышала тихое, надломленное бормотание:
— Это не я... Пожалуйста... Это не я...
Внезапно воздух прорезали густые всхлипы пациентки. Плач усиливался. Слёзы катились одна за другой, оставляя на её грязном лице тонкие, прозрачные дорожки. Солёные капли омывали её виски, обнажая под грязью белую кожу, а затем впитываясь в спутанные пряди волос.
Таня опустила глаза, и принялась водить смоченной ветошью по ее коричневой коже. Она старалась не глядеть на слезы женщины, и это желание сделать вид, что ей все равно, было слишком показным.
Едва Таня успела прикрыть пациентку простынёй, как у дверей послышался озорной, слишком лёгкий для этого места голос молодых санитарок:
— Фу… её что, в канализации нашли? Вонь стоит на всё отделение!
— Без дерьма ни одна смена не проходит. Давайте её сюда…
Пока реаниматолог беседовал с врачом приемки, две резвые девушки подхватили края простыни и ловко перетянули женщину на свою кушетку, действуя с привычной сноровкой.
— Ужас! — завопила одна из них. — Это ведь уже готовый труп. Посмотри на неё. Полный деградант! Как только люди опускаются до такого?
— Да уж… — с отвращением поддержала напарница. — Я уже ничему не удивляюсь в нашей работе.
— Заткнитесь, две дуры, — едва слышно произнесла женщина на кушетке.
Голос её звучал презренно, словно она выдавливала слова сквозь шаткую, но ещё живую платину ненависти ко всем живущим.
— Ха! Ань, слышала? Это мы с тобой две дуры! — засмеялась молодая санитарка.
— Сама ты дура, — тихо возразила ей вторая девушка, расправляя простыню под ней. — Кто это, доктор?
— Да так… местная бомжиха, — последовал сухой, безразличный ответ. — Ошивалась она в основном в Дзержинском районе. По крайней мере, её там часто видели. Так сказали санитары скорой помощи.
— А где она живёт?
— Да хрен её знает… Может, она вообще живёт на улице. Все мусорные баки перерыла. Осторожней там с ней. Она вся заразная.
— Фу, — поморщив нос, фыркнула медсестра Аня. — Поехали, Кать… Смотри, руки её придерживай, а то начнёт нам тут косяки локтями считать… Чего доброго обломает ещё свои макаронины, потом отвечать за неё.
Скрипнули колёса, заглушая голоса медсестёр и тихий всхлипы пациентки, которые постепенно растворялась в расстоянии.
Врач приёмного покоя бросил презрительный, холодный взгляд вслед удаляющейся каталке и приказал:
— Скажи санитаркам, чтобы вымыли тут всё как следует. Терпеть таких не могу. Фу!
Он зевнул, почесал поясницу и, прихрамывая, заковылял по коридору в ординаторскую, словно всё происходящее его больше не касалось. Оставшись одна, Таня в бессилии опустилась на стул и зарыдала. Плач был беззвучный: все всхлипы и крики были обращены внутрь неё. Никто не должен видеть, как она плачет, иначе её немедленно уволят, решив, что она слишком чувствительная для такой работы. Таня одна знала, сколько всего нахлынуло на нее в эту ночь. Еще перед началом смены она была героически настроена на самую тяжелую работу, чтобы потом с гордостью сказать коллегам, что она смогла пройти боевое крещение. Но она не ожидала, что погоня за почетом чуть было не сломала ее. Не важно что скажут коллеги, только Таня знала, что она имеет право на слезы хотя бы сегодня.
Пациентку Астрид тем временем перевезли в общую реанимацию, переложили на твёрдую кровать, прикрыли простынёй и занялись своими делами, как будто это был обычный поток. Избитая, истекающая кровью, зловонная, униженная, она лежала неподвижно, глотая слёзы и не смея ничего произнести вслух. Она слышала, как мельтешат вокруг врачи и медсёстры, как звучат их голоса, но смысл ускользал. Погружённая в своё отчаяние, Астрид едва различала лица перед собой, словно смотрела сквозь мутную воду. Попеременно к ней подходили какие-то люди в синих и серых хирургических костюмах. В глазах каждого читалось либо отвращение, либо жалость… Если бы Астрид могла выбирать, она бы предпочла быть презренной и отвергнутой, потому что жалость была ей невыносима. А ее никто и не думал жалеть.
Она закрыла глаз, и тут же новый поток слёз омыл её висок. Прошло неисчислимое количество минут, с тех пор как она последний раз плакала. Но сегодняшний день заставил ее понять в какое презренное существо она превратилась. И горе ее катилось по лицу тяжелыми каплями. Тело всё ещё не слушалось из-за действия релаксанта. Она попыталась подвигать рукой, но тут же почувствовала, как её что-то сдерживает. Её крепко зафиксировали на кровати, как умалишённую. В бессилии она отпустила сковывающий её ремешок, и рука безжизненно свесилась, болтаясь, как старая сухая верёвка. Больше всего ей сейчас хотелось умереть, но даже это казалось недостижимой, жестокой мечтой. Астрид попыталась пошевелить губами, и тут же резкая боль пронзила всё её лицо. В эту минуту к ней подошла какая-то невысокая девушка. В отличие от своих коллег, она была одета в белоснежный костюм. Лицо её было спрятано под марлевой маской и такой же белой шапочкой, натянутой до самых бровей. Она принялась обрабатывать раны, касаясь её лица обильно смоченной ветошью. Астрид почувствовала, как одновременно защипали все её зияющие раны, послышалось шипение, будто лопались миллионы пузырьков на её коже. Перекись водорода легко проникала в язвы, покрывая их густой белой пеной. Через несколько минут лицо пациентки стало немного похоже на человеческое. Казалось, живого места на нём не было — настолько сильно она была избита. Каждое прикосновение приносило такую боль, что из губ против воли вырывались стоны.
— Потерпите, — сказала ей тихо невысокая девушка в белом облачении. — Ещё немного осталось.
Астрид закрыла глаза и сделала глубокий выдох, но выдох этот был далёк от облегчения. Дышала она тяжело, с прихрипыванием, через рот, так как нос был забит.
— Где я? — преодолевая боль, спросила Астрид.
— Вы в реанимации. Всё хорошо. Не переживайте.
— А ты кто?
— Я младшая медсестра по уходу. Меня зовут Камила. Если что-то нужно, просто позовите… Сильно же вам досталось. Кто же мог с вами так поступить? Но самое главное, что кости целые. Всё остальное заживёт очень быстро.
Астрид закрыла глаза, как будто не желая продолжать этот разговор.
— Что со мной будет? — слабым голосом спросила Астрид.
— Пока будете здесь. А там врачи решат.
— Фу! — раздался мужской голос с соседней койки. — Почему так воняет? Кого там привезли?
Камила подошла к пациенту и приподняла простыню.
— Да ты ж обосрался, мой дорогой, — прыснула Камила.
— Кто, я?
— Ну не я же.
— Я что-то даже не заметил, — смущённо пролепетал мужчина. — А я думал, от этой алкашки так несёт.
— Её зовут Астрид. Не надо тут никого обзывать, — строго сделала выговор Камила.
— Ой, ну простите. Но мне кажется, такая, как она, не заслужила даже того, чтобы её называли по имени.
Камила, вооружённая до зубов ветошью и тазом с тёплой водой, нетерпимо обратилась к дерзкому пациенту:
— Вот сейчас я возьму и брошу вас гнить в своём же дерьме, и плевать, что вы парализованы ниже пояса. Мне, может, кажется, что обосранный до ушей взрослый мужчина тоже не вызывает никакого уважения. Как вам это, понравится? Нет? Тогда относитесь ко всем с почтением. Никто вас не просит кого-то тут любить и жаловать, но относиться с уважением вы обязаны. Всё понятно?
Мужчина прикрыл глаза и чуть заметно кивнул.
— Значит, вопрос закрыт. Я к вам вернусь через пять минут. Вы ведь потерпите немного?
Камила поставила на его тумбочку таз с водой, положила салфетки и снова принялась обтирать тело Астрид.
— Зачем ты так? — слабо усмехнулась женщина. — Ты ведь не знаешь. Такую, как я, даже человеком уже нельзя назвать.
Камила склонилась над её головой, ласково пригладила её сухие, безжизненные волосы и ответила:
— Вы человек, потому что вас создали человеком. И никакие поступки, даже самые низкие, не могут этого изменить.
Астрид больше ничего не ответила.
— Что ты возишься? Быстрее давай! Ещё пятого нужно с операции забрать! — прикрикнул визгливый женский голос.
Затем чьи-то холодные руки начали грубо водить марлевой салфеткой, щедро смоченной в жёлтом растворе фурацилина, по растерзанной коже. Режущая боль пронзила всё тело Астрид. Как будто кто-то начал сдирать с неё живьём шкуру. Соприкасаясь с дезинфицирующей жидкостью, язвы на ногах начинали кровоточить по новой. Астрид сглотнула воздух и от невыносимых страданий начала задыхаться и терять сознание. Перед тем как окончательно лишиться чувств, Астрид услышала, как тот же неприятный женский голос презренно прозвучал над головой:
— Особо не старайся. Всё равно сдохнет. У неё ВИЧ.