Выставки

Ещё только Рождество, больше половины отдыха, слава Богу,прошло, но четыре дня впереди. Чтобы совсем не озвереть, нужно начать просвещаться. Целый год нигде не была. Стыд. На выставки, что ли, походить?
Мороз. У входа в метро на Тульской сидит группа бомжей.Один, молодой, побитый и опухший от пьянства, громко читает газету: «В эти дни нужно быть особенно внимательными и осторожными, уже несколько человек пострадали от падающих сосулек. Берегите себя: самое главное – это здоровье». Удовлетворённо закрывает газету, толкает растянувшегося у его ног похожего на труп пьяного товарища и нравоучительным тоном спрашивает: «Коль, ты понял? Здоровье надо беречь. А ты бережёшь? Подумай над этим серьёзно. Потом его уже не купишь. Это умные люди говорят. Они точно знают».
Каждому своё, а раз настроилась, то нужно идти, образовываться.
Вот выставка Михаила Иванова, в Третьяковке. Никогда о нём не слышала. Последний раз была здесь на вернисаже работ Александра Корина. Чувство умирания антиков, причём не лесковских – «печерских», а нынешних, уходящих из жизни неприкаянно-
растерянными. Печальная, вернее безнадёжная картина. А сегодня какое-то торжество жизни, хотя выставка посвящена годовщине смерти. На сцене группа, стоящая на фоне большой фотографии человека семитского типа. Представили его как воспитанника Всеволода Иванова, давшего ему свою фамилию, а кровно – внебрачного сына Бабеля. Жена очень милая и очень русская женщина. Говорит: «Я надеюсь, что Миша все ваши слова слышит». Конечно, слышит.
Уже на выставке периодически наталкиваюсь на молодого батюшку, как будто сошедшего с фотографии на сцене, только моложе. В самый разгар блужданий, среди светского трёпа, уткнулась в роговые очки: в зале передо мной сидел маленький
старый еврей, совершенно глухой, в больших, больше него, роговых очках. Он всё время громко спрашивал соседей, о чём говорят на сцене. Сейчас недавний сосед по залу встал в самом неподходящем месте, рядом с какой-то работой, и смотрит вдаль, театрально опираясь на отставленную палку, и явно чего-то ждёт: поза, отчаянно взывающая к вниманию. Всё понятно: за спиной его портрет. Только на нём он в шапке, зимой, и под ним значимая подпись: «Портрет художника». Бедный, сколько времени стоит, а никто не видит, ни его, ни портрета. Зря пришёл.
Проходя через зал рядом, совершенно неожиданно столкнулась с выставкой параджановских шляп. Причём здесь Третьяковка? Они выглядят, как потерявшиеся в суете беспощадного мира одинокие брошенные женщины. Жаль их очень. У себя дома они были совсем другими – самоуверенными, великодушно снисходящими до непрошеных гостей, когда их друг и хозяин довольно расхаживал перед своими творениями в необъятного размера чёрных «семейных» трусах. И говорил, явно репетируя речь для кого- то, о планах снять фильм о своём детстве, по ходу тыча пальцем в
старинные штиблеты, ночные горшки и по случаю купленные эмалевые серёжки, сейчас разложенные на столе, покрытом вышитой трофейной немецкой скатертью. Под его заботливым взглядом эти шляпы (никак не «шляпки») чувствовали себя настоящими
Женщинами, любимыми и роскошными. Здесь, без него, они совсем сникли: жалкие какие-то и выглядят как фальшивая дешёвка – просто старые побитые проститутки. Мне перед ними неудобно: всё-таки давние знакомые. Да, трудно, когда рядом нет достойного ценителя твоей прекрасной и очень ранимой натуры.
Надо ещё куда-нибудь пойти, а то тоску нагнали. Хотя впечатлений уже много. Ну ладно, может, выдержу. Вот выставка Ирины Затуловской в Музее архитектуры. Зал – это второй этаж старого, разрушенного, оставшегося только в виде каркаса трёхэтажного здания XVIII-го века. Когда входишь в разинутую пасть дверного
проёма – полумрак. Напротив кирпичная стена и слева хрупкие, трогательные, готовые вот-вот провалиться вниз лестницы с точеными балясинами вдоль пролётов. Надо мной деревянные стропила, идущие рядами; перед ними – кирпичные, коленом поворачивающиеся ободранные арки, а под ногами своды – так и ходишь,
перескакивая от одного к другому. Как бы не свалиться. Кладка из кирпичей разных размеров и времени. Окна заложены, остались только веерообразные наличники. На стенке тушью у каждой картины написан №. Выставка называется «Классики». Для того чтобы узнать, где чей портрет, приходится всё время возвращаться к висящему у входа списку. Вот Лесков почему-то в тушинской шапочке и чёрной хламиде – настоящий грузин. Наверное, хотела написать его в виде праведника-монаха, какого-нибудь Павлина из «Фигуры», а получился типичный тушинский крестьянин. Всё равно хорошо. Есть во всём этом особый вкус, и выставка органична именно для такого помещения. Утешилась.
А назавтра пригласили на «Антикварный салон». Устраивает журнал, для которого переводила статью. Посмотрим, что это за событие. Пришла. Публика самая разная, но в основном – новые русские миллионеры и любопытствующие пенсионерки. Среди них фланируют, оглядываясь по сторонам, пытающиеся выбиться «в люди», пока ещё далекие от светской жизни молоденькие девушки - у них всё впереди. Вот сильно поношенная крашеная блондинка с двойным, висящим от худобы подбородком, в белых обтягивающих попу брюках. Рядом с ней – рассеянно обозревающий напиханное раритетом пространство мужик с бакенбардами и усами под Ноздрёва: «Николенька, может, купить вот этот браслетик с изумрудами? Сколько? Сто тысяч долларов?
Давай померяю». На стенах ряд ковров. Вместо «Казах» район их производства почему-то обозначен как «Казак». Конечно, казаки ближе, только ковры они не ткали, а если кто-то и ткал, то не такие. Под каждым надпись: «Краситель натуральный». А почему этот краситель один? Их тут как минимум десяток. На ковры презрительно смотрит длинная девица в летней кепке, бережно не-
сущая на руках болонку в кафтанчике, на который наброшен вышитый платок. Два мужика-узбека показывают пальцами на болонку, и один, хохоча, спрашивает: «Девушка, ну как собачке ковры, нравятся?». Девушка презрительно проходит мимо, останавливаясь у витрины с бесконечными подстаканниками из пере-
городчатой эмали. Дааа, в музее таких не встретишь, хоть здесь об-
разуешься. А вообще скучно. Пустота какая-то.
На пересадке к Тверской несётся тётка лет 70-ти, крашеные рыжие волосы летят в разные стороны – красный берет не способен удержать. В руках два больших пакета. Синие глаза  кого- то активно ищут. Остановились на мне: «Я к Саше тут на площадь выйду?» – «Куда?» – «Ну к Саше, на площадь». – «Вы к
памятнику Пушкина выйдете, по эскалатору вверх и налево». –
«Вот, вот, к Пушкину».