Мне символ - бездну преподнёс на имя

                Я рос в такой семье, что сразу хочется признаться самому себе, что внутри такого богатства и разнообразия - есть местечко и для боли. Но боялся я больше всего сам себя. Своих ощущений быть Кэмероном, влиять на своих друзей и смотреть, как они вырастут такими же красивыми и добрыми, как в сказке. В ней я хотел очутиться постоянно, но не думал, что мне будет также холодно и тихо, умнея - вести себя сообразным образом с мечтателем внутри коробки счастья. Я зарядил её в Риме, где и сам проживал, чтобы любить себя больше, чем есть на самом деле. Когда лучи моего детского тщеславия восходят на берега такого же чувства дружбы и солидарности и не смотрят никогда вниз. Не думают, что в пропасти можно найти тайные знаки мудрого противоречия и засквозить им, чтобы будучи подростком казаться всем девушкам рядом - ещё брутальнее. Так и было до того момента, пока я не понял, что несу символ сакраментальности сам в своей душе. Я не смогу ей никогда управлять и не буду счастлив в том городе, где живу. А Рим не расскажет мне тайну моего родового наследства, чтобы приручить моё хлипкое благополучие и дать мне надёжную опору на следующую жизнь под рукой.
               Там я был всего лишь Кэмерон, как рыжий кот, который хочет поласкаться и не может принять свою жизнь без остатка в любви. Но мне удалось усмирить тайную страсть к переживаниям и там я не скатился в уме, как некоторые мои насмешники со двора. Моя семья жила умеренно и мечтала познать ту сущность правды, которую никому не выразить. Будто мы рудокопы и копаем под землёй так глубоко, чтобы через сотни лет никто не смог узнать тайну нашей семьи. Моя мать Кларисса мечтала, чтобы я обвенчался в церкви и у меня было всё как у людей, но сама предпочитала обычный семейный брак и кучу подружек. Которые в тайных разговорах всё время подначивают её бросить своего мужа. Так я прослушал долгие и тяжёлые разговоры о семейной судьбе. Не будь я Кэмерон - не вылечился бы от женской болезни, чтобы играться потом на нервах уже у своих современных друзей. В детстве я любил одну игру в карты, в ней было много игроков и каждый задавал прямо вопросы, а потом выкладывал свои карты и на спор считал результат своей непревзойдённой идеи, чтобы потом предложить следующую. И так по кругу, пока все идеи за день не выветрятся из головы.
               Пацаном быть - одно удовольствие. В детстве я считал, что всех смогу обыграть и нисколько не вычерпну плохой мудрости из гнилого сознания людей. К такой привычке можно даже пристраститься. А Кларисса не могла мне дать то, что я мог бы использовать в будущем. Она просто причитала мой разум и подавала хладнокровное самолюбие в обмен на очередную хитрость, которую могла бы приготовить на следующий день. Там, в нём был я один и немного в замутнённом сознании уже шёл в свою школу. Чтобы принять очередную таблетку взросления и подросткового счастья. Я надеялся стать мудрее и роскошнее, как это можно представить себе в оболочке грёз. Мои профессиональные навыки были математические, а счёт постоянно завораживал своей мелкой тесьмой в глазах. Цифры мелькали одна за одной, я думал им подчиниться, а потом забыть сложность эпопеи взросления. Там я хотел выдумать себе приз за грациозной оконцовкой учёбы в школе и при поступлении в университет. На что Джон меня постоянно отговаривал, ведь работа для него была на первом месте.
Джон считал, что только трудом можно постичь этот современный мир и обогатить свой опыт, как собственноручный. Чтобы дать себе щепотку такой соли и любви, что будет искриться в глазах или щипать душу.
                В неё я конечно не верил, но ждал, что ангелы слетятся ко мне и будут прямо на подушке рассуждать о любовной теореме моего будущего. Чтобы разнять злой дух и покорность - быть современным разгильдяем. Мои брови чуть тронулись на этот раз и я увидел Джона. Он шёл напротив по улице и курил сигарету. Он так улыбался, что стало странно, ведь мы почти уже закончили школу и должны были поступать в университет. Джон даже не прятался от других, но не поддавался сомнению, что привяжет свой путь артиста туда, где не будет никакого ханжества. На этот счёт я не стал выцветать и также принял позу благородного мужчины, а потом резко поздоровался с ним. Мы мило побеседовали и решили, что пойдём этим вечером на вечеринку рядом с домом. Мы жили почти в самом центре Рима и там было много заведений для пьяных завсегдатаев. Они плодились с каждым новым годом и заполняли своей плотной атмосферой то чудное чувство предвосхищения пятницы. В такую из пятниц я и отправился туда, где познакомился с Евой.
                Её глазам невозможно было угодить. Она никогда не наклонялась вперёд, а только вытягивала свою длинную шею и делала очень удивлённое лицо. Оно мне было странно знакомо, как будто я видел её в старом и далёком прошлом, но не сумел провести черты, чтобы вспомнить детали. События стали нагнетаться всё ярче и ярче, а потом мы с Евой решили подумать о совместной жизни. Вроде бы всё нормально и символически не отторгает судьбу - быть обычным римским джентльменом. Но также потакать своим ментальным слабостям, которые делают из тебя очень опытного молодого мужчину. Я не думал пронять её своим гражданским долгом, но в лице последнего рыцаря снял ещё одну маску своей мысленной самозащиты. А там оказался неприспособленный ребёнок, который хочет постоянно учить других говорить красиво. Я конечно не был преподавателем по русскому языку, а просто играл в компьютерные игрушки постоянно. Стрелять для меня было также легко, как забивать шары в боулинг или тащить улики из собственной памяти из головы.
               Мне виделось ровное и прекрасное будущее с Евой. Эта темноволосая мадам была так обольстительна, что шептала мне на ухо самые сокровенные слова. Может они были о прошлом или о её особенностях переживания чувственной любви, но мне и это нравилось. Так было бы до бесконечности красиво и ощутимо - искать ещё выдох на себе и говорить родителям, что всё кончено с моей пацанской жизнью. Потому что всё прошло, а Рим мне стал, как образ непроявленной лжи, из которой я хочу постоянно убежать. И я бежал от этой идейности внутреннего ощущения жажды быть человеком. Сначала я работал в компьютерной мастерской, потом на бирже труда и каждый раз, разговаривая с какими-нибудь людьми - я превращался в элегантное нечто. Которое будет трудно забыть или пройти мимо, если другого ничего ты сам и не заметишь. Меня замечали многие, а ещё больше замечали мою родинку на подбородке. Я так ей гордился, что считал её отличительной чертой своего рода. Мои надежды не выходили из ужасной бездны той надобности летать, а просто сидели у окна и мучили тайно по вечерам.
              Ева или её тень постоянно сидели на диете и мне это порядком надоело. Я стал её учить, что женская природа должна быть естественной и мудрой, а она должна быть символом нашей любви. В такой обстановке мне хотелось уйти постоянно в себя самого и прочесть там немного детективов о страстной и нелепой любви главных героев. Чтобы потом перенести этот образ на следующий сигнал из моих личных переживаний и успокоиться внутри такого чувства первозданной этики. В чёрных сомнениях ведь нет чувства зрелости и я также понимал всю снисходительность жизни к любви. А Ева стала постоянно учиться на продажах и несла свой тип мышления мне прямо в лицо. От такой пустоты можно просто завестись или задохнуться, но я выжил и пошёл дальше. Я просто решил посоветоваться с Джоном на этот счёт. Он всегда открывал мне тайны мировоззрения своим циничным подходом. Где в руке любой возможности стояла только его мнительность или детективный надзор за оказуаленным действием извне.
              Когда мне минуло двадцать лет, то я почувствовал себя каким-то старым и очень отчуждённым. Может над своей собственной головой, а может за Джоном, который постоянно игрался с женщинами в прятки, и потом, когда находил нужную - то отчётливой костлявой рукой забирал всю её прелесть души. Не то, чтобы он был вампиром. Он просто был моим одногодкой, которой бы Кэмерон мог сегодня посоветовать не есть много сладкого на ужин. А после - не приглядываться на красивых и стройных женщин на улице только потому, что ему нечем заняться сегодня и он просто хочет позабавить свой мозг. В такой забаве пребывал бы и я, но тяготы жизни стали копиться больше и больше. Мы учились на машинистов и хотели обзавестись личной железной дорогой. Чтобы потом выпустить свой римский хвост наружу и уехать навсегда из этой проклятой жизни. Назвать её очень очаровательной было никак нельзя.
              Там, на самом дне изобилующей жадности я устроился на подработку и снял себе жильё для жизни с Евой. Она конечно мучилась предрассудками самостоятельной жизни, но немного окрепнув стала сама рассуждать уже, как взрослая. Может мой внутренний взрослеющий демон научил её так думать. А может наши поездки в Венецию и на Бари стали для неё такими незабываемыми, что она навсегда бы опешила. От такой страсти итальянской культуры или внутри себя, что она немного англичанка и сможет вести свой стройный разговор также надменно и чопорно, как они. Там же, на самом страшном дне её мелких предрассудков Ева была довольно недурна собой. Она была выше меня и считала, что такой подход к отношениям всегда был для неё приемлемым. Крутя пальцем возле висков она как бы говорила мне, что немного ещё ребёнок, но сможет быть труднодоступной леди, если пожелает и станет равняться на других людей. Её родители были совсем спокойными и рассудительными, что очень импонировало мне тогда в ту пору взросления.
              Я начал так издалека, чтобы опустить много моментов связанных с теми вещами, где нет места рассуждать о Всевышнем или катить бочку на других нелицеприятных людей. Они жили постоянно рядом и очень раздражали меня. Выдавая желаемое за действительное. Так как Рим привлекал нас своей латинской необычностью и родословной, то мы решили там и осесть. Хотя родовая колея Евы была также из Англии. Может там у неё кто-то ещё живёт и ладит с внутренним гением своей чистоплотной души. Чтобы хоронить не только мораль своего взросления, но и то, к чему ты постоянно стремишься, но не можешь достигнуть и бежишь обратно. Так и я стал бежать от коммерческой работы. Я сам раздражался от того - сколько мне приходится работать с людьми. Они были повсюду и тратили моё время попусту. Ведь я простой рабочий или готовый машинист электропоезда. В котором смогу увезти много богатых людей на ту сторону света, где они смогут найти ту же мораль, что и я.
              С такими мыслями мы игрались с Джоном в Подкидного и в простого Дурака. Я конечно не был таким, но карточные игры уводили мой мир на ту сторону первобытного хаоса, когда ты сам не можешь больше говорить о любви, а держишь только классический палец наверх. Я конечно мог бы быть и юристом, но понимал, что держать палец наверх будет для меня не так самодостаточно, как хотелось бы, а впрочем, это содействие в мужестве могло бы меня опорочить и выдать теперь, как негодника. Я был «хорошистом» внутри себя и в такой призрачной погоне за новоявленной помощью Свыше. А Кларисса и Ричард всегда отгоняли меня от скоропостижных решений, в которые нельзя было бы вложить свою сумасшедшую душу. Они были так трогательны и старели, как по мановению волшебной палочки, чтобы пригодиться своему ребёнку как можно дольше.
              В таком старании я жил довольно много лет. Пока мне не стукнуло тридцать. В те мгновения зеркало возмездия на свою личную жизнь заставило Еву усомниться в своей красоте и она стала делать постоянные эксперименты с внешностью. Она то страдала, как немощная, то юлила между подружек и ходила на модельные представления. Но всегда втайне хотела разразиться необычным смехом, чтобы потом прикоснуться ко мне ещё глубже. Благодаря такой бдительности Кэмерон стал отцом после тридцати лет и немного волновался по этому поводу. Когда тебе трудно после университета расстаться с иллюзиями жизни, а потом, как по воле большого волнореза пройти ещё несколько морских миль. То только опускающийся ветер в лицо мог по-настоящему успокоить меня и дать надежду, что в будущем никто мне не перейдёт дорогу. Там же внутри символической мачты здравомыслия я начал метаться на своей новой работе.
              Я устроился на старую железнодорожную станцию и видел в ней полёт собственной фантазии, чтобы приблизить как можно больше людей к себе. Нет, не согнать их в поезд, а просто личностью приблизить в душе, чтобы они стали похожими на меня. Как будто бы я был политиком или мечтал стать таковым на нервном пережитке не сбывающегося идеала. В нём были мечты и много рутинного символизма. Когда бездна заполняет твой миф и ты не можешь как следует распознать трогательный её облик. Может она была просто римской женщиной? Из древности, в которой уже давно позабыты мои фантазии, но архетип прочно укоренился в моей нынешней голове. Как-то Ричард, он же мой отец, снабдил меня такой призрачной погоней за моим юным тщеславием и предложил мне одно личное удовольствие. Ходить с ним на футбол или метать теннисной ракеткой по выходным сложные нити мировоззренческого тока о свою любовь. Я немного сомневался, что смогу так же быть полезным для Евы и совмещать свой образ жизни, выезжая куда-то ещё на выходных. Поэтому сам решил отказаться и символ упал в моё прожитое детство.
              Там было много игрушек, а бездна заполняла тот же ток древности, что и римский Колизей. Хотя дочку мы назвали Ирма, но всё же я искал своё отражение в ней и думал, что смерть там меня не настигнет никогда. В такой суматохе лет и ожидания и провёл очень много времени. Конечно на футбол я сходил пару раз с отцом. Поигрался в теннис с ним, но мои преднамеренные и возбуждённые желания не давали спать моей рыжей голове. На таких сносях можно провести много времени, а моя работа доставляла мне много удовольствия и я проезжал мимо нашего дома постоянно в таком ощущении, что поезд может врезаться туда и как бы прошибить все невзгоды жизни и наши тайны. А потом повернуть быстро в другую сторону, чтобы самостоятельно искривить эту реальность наверх. Туда я не стремился, но принимал свою бренную жизнь за нечто несуразное. Я стоял постоянно на перроне вечером, чтобы подать сигнальный знак моей помощнице и закончить наконец трудную работу, чтобы потом достроить своё «внутреннее железо» до той кромки самоличной глубины, где нет масок отражения личности. Не то, чтобы я боялся сам себя, но отвечал всегда прикрыто и как-то неуверенно. В университете меня за это заклеймили «Кэмероном пустой ботинок». Потому что много желаний было внутри такого ботинка, в который никогда не влезала нога, но амбиции выпирали наружу очень быстро и я, как бы смущался сам себя. Время от времени перебивая своих оппонентов по общению.
              В моей семье также был кодекс чести, который направлял мои мысли куда-то вверх. Там, где стоял Рим, как отражение бегущего человека, которому нужно постичь истину в не облекаемой тонкости будущей полноты. Может полноценность так обескуражила мой мозг, что я полностью заполнил все седины и стал чувствовать себя неимоверно старым. Хотя сорока лет мне ещё не было. Я был готов переплыть ту странную реку внутри своей многомерной души, но так, чтобы там не задеть Еву. Чтобы она не стала брать с меня пример уже давно запущенного поезда, который никто не сможет никогда выключить от электрического тока времени. В таком времени росла моя дочь Ирма. Я гулял с ней по утрам и думал, что меня вокруг никто не видит. Будто я стал серой пеленой тени или оброс в такой же сумрачной причине своего мужского одиночества. Я жил в семье, но считал себя внутри поражённым воином или обидчивым вороном. В котором сам и запряг на длинную дистанцию всю свою свободную жизнь. Течение такой же кривой длилось не вечно.
              В Риме стали происходить случаи насилия. Внутри которых некие особи мужского пола очень нагло преследовали женщин и пытались навредить им, а потом угрожали вплоть до смерти. Не знаю каким нужно быть грязным ухажёром, чтобы предвидеть такую ситуацию на улице, но я был в те времена крайне осторожным. Когда например курил на перроне или читал свежий выпуск газеты «Римский постовой». В такой беседе самим с собой мой рыжий цвет волос вынуждал меня светиться на солнце, чтобы ещё больше привлекать к себе внимание женщин. В таком труде я был неимоверно счастлив, что приношу людям выгоду и пользу. А они катаются туда-сюда и видят при этом свои розовые сны внутри железной коробки поезда. Он стал моим вторым домом, чтобы приобщить к такому образу жизни или понять кто на самом деле приносит людям счастье. Я работал и работал и слонялся только по вечерам с Джоном, как проклятый на важные вечеринки, чтобы снять дневную усталость.
              В одной такой пятничной вечеринке мне предстояло выйти на ринг с неким бугаём. Он был меня на две головы выше и очень раздирался, чтобы прославиться видно перед другими пацанами. Я сжал всю свою маститую харизму и вдарил ему между глаз, хотя сам был неполного телосложения и среднего роста. Там же, на краю бесконечности моего длинного кулака разжалобилась любовная схватка вместе с Евой. Я думал только о ней и о том, чтобы спасти своё мужское достоинство. В таких драках всегда принимаешь чужую позицию, но тут все были очень невменяемыми. Они таращили на меня глаза и словно опешили, когда Тайлер получил сдачи. Он выбил себе один зуб. Точнее я постарался ему помочь и чтобы выйти из этой неудобной для себя ситуации - я просто отвернулся и пошёл прочь от этой странной компании. Меня догнал Джон весь в красных пятнах от стыда и спросил, что ему делать сегодня? Он точно не знал чем кончится данный спорт и как потом жить в такой нервной ситуации.
             Вокруг на улице были клубы дыма. Это всего лишь туман поднимался в осенний вечер, когда сентябрь трогает тебя за пятки и шевелит тот же пласт воспоминаний, что и сам ты хочешь в душе преподнести на сей счёт. Когда я пришёл домой, то сказал Еве, чтобы она была аккуратна на улице и выходила всегда дотемна, как будто может выходить только днём. В личных воспоминаниях вечера стали проявляться странные причины моей усталости от жизни. Я не смог договориться с тем человеком на улице, а просто ему вдарил по самое «не хочу». Непросто себе признаться в том, что ты как местный болван - ждёшь постоянно чего-то и не знаешь чего. Внутри символизма стала проявляться моя нынешняя бездна. Я сам стал как комедийный актёр всё той же сгущающейся драмы, в которую не могу до конца поверить. Просто смеюсь сам над собой, когда смеяться уже совсем грустно и темно. Мои колени как бы поджаты, а я направляю свой космос личности туда же, что никак не смогу перенять всю дробь реальности, а только выстрелить ей на ощупь и опять сказать Еве, что всё хорошо.
             Только в моей работе было не так всё и гладко. Я поссорился со своим начальником и мечтал перейти работать в другое депо. Чтобы там уже наслаждаться ночью, когда видишь славные заходящие звёзды на небе, а они отвечают тебе той же благодарностью и немеют, как внутри человеческих глаз. В той же оконечности рельсовой полосы, когда твой транспорт стал уже очень управляемым. Прямо как и моя жизнь, но слезть с полосы ты не можешь, а жуёшь такую тонкую жвачку, чтобы прожить ещё немного детства и передать свой ум кому-то другому. Я передал его Ирме, чтобы она не боялась мрачного одиночества. Чтобы не подводила свою мораль насчёт женских проблем в личности, но и не шла на поводу у других людей. Там конечно же было много вагонов, как в каком-нибудь мрачном поезде вечности. А оставить такую гущу событий становилось всё сложнее и сложнее, чтобы уйти из неё насовсем. Мне мерещился символ бездны и я падал в него, чтобы ощутить все свои профессиональные склонности и найти там одиночество. Чтобы тайна, которую я вижу захватила мой род и отнесла бы его в ту сторону направленной вечности, где ещё нет никого на свете. Стою только я один и курю на перроне, когда не отвлекаешься от злободневных новостей и не любишь никого в своей голове.
             Но любил я конечно Еву. Её тёмный шёлк волос становился всё опрятнее, когда я подходил сам сзади и рассыпался на множество прядей, когда я видел её изнутри или целовал в губы. Там же, меняя окраску на множество гротескных величин, которые сможет увидеть мужчина в своей зрелой голове. Мне не было её жалко, просто я сам хотел отдать свою жизнь на что-то лучшее, чего постоянно ждал и осознавал. Меняя маску за маской, чтобы каждый день здороваться по громкоговорителю с гражданами и видеть в их лицах сквозящий тон ментального спокойствия или тревожное ожидание чего-то тайного на перроне. Потом подъезжал поезд и моя тайна становилась тем стержнем самодостаточной воли к желанию быть полезным и не иметь врагов вовсе. Чтобы пренебрегать только плохим настроением и ждать, что оно не отпустит тонкий кабель вечности в мозгу, а стихнет само по себе. В желании нравиться другим людям я даже стал напоминать актёра из сериала. Из стопроцентной схожести с Джоном, который постоянно кривлялся на улице перед женщинами.
             Джон не был женат в свои сорок пять лет, но отпускал такие шуточки, что мозг говорил вечное «прощай». Может для меня, а может для того одного идейного стержня влияния, чтобы потом поднять ещё немного мыслей в своей каменной голове. Мигрень была повсюду и отражалась в маленьком зеркале, в котором можно было увидеть глаза машиниста или поймать бабочку на заднем сидении, когда едешь на поезде. Она так влекла меня назад, что только тормоз мог сделать ощущение радости, чтобы преподнести машинисту настоящее счастье. В таком моменте знакомой рутины проявился мой друг Джон и решил закатить вечеринку. Он думал будто ему она пойдёт на пользу и немного снимет напряжение от длительных продаж. Быть инвестором так же трудно, как и продавцом, а экономика даётся тебе с трудом даже тогда, когда ты на неё совсем не смотришь. Она притворяется маленькой девочкой и ищет выход из трудности ребёнка, но выйти сама из тупика не может.
             Тут на помощь прихожу я. Такой бравый и властительный машинист, когда бы сам себя уважал и зрел внутри своего мужского возраста. Я не был тупым добивателем своих злополучных врагов. Только трогал свой рыжий пример мнительного эго, чтобы потом задёрнуть штору таких же тупых шуток, где и сам не могу говорить внутри своей целой любви. Я любил не то что себя самого, а некую бездну ожиданий, чтобы потом пройти по её пути и достроить ту область сознательной выдумки, к которой так стремятся люди. Может не все на Земле, но большинство, чтобы выглядеть как напыщенные идеалисты или грести куда-то вдаль, не зная куда их приведёт судьба. Меня же она привела сегодня на работу. Был четверг, а в пятницу должна была начаться та самая вечеринка, о которой всё думал Джон. Он выхватил у меня её из под рубашки, чтобы забыться внутренним сном и превозмочь ту трогательную догадку, как трагедию личности. Сомнения ради я не видел в себе зеркального отражения Джона, но всё разговаривал сам с собой, чтобы потом наполниться своей бездной и увидеть там своё отражение игры.
             Играть нужно было на руле, а потом машинисту пришлось ещё очень долго успокаивать свою помощницу, которая увидела вдалеке какую-то тень на рельсах и подумала, что это человек. Но он быстро исчез и стало как в дымке - так тайно и темно, что и спросить некого о будущей дерзости внутри любви. Игра продолжалась весь день и Эмме мерещились разные тайные знаки на дороге. А после, во второй половине дня она просто стала сходить с ума. Я позволил быть себе немного грубым и предложил Эмме сходить к врачу, чтобы обследовать нервы. Моим подозрением стало также, что и сам я увидел на дороге какую-то тень, которая через мгновение исчезла в парящей глубине ясности римских красот города. Та дорога шла в обход города и понимающим жестом я всё время указывал Эмме на часы, чем очень её раздражал. В тот день на обеде были слышны выстрелы и внутри меня что-то тёмное и тяжёлое стало вздёргиваться и дышать, как по сварливой струне, которую ты ещё не настроил. В той тоске я спросил у своего напарника: «Что происходит?». Но тот помотал головой и вздёрнул нос кверху, словно так не бывает и всё это выдумки.
             Я стал вглядываться в злополучный перрон и увидел там мелькнувшую тень, а потом снова услышал выстрелы. «Может это ловят какого-нибудь местного преступника?» - подумал я и заел это всё гамбургером с чаем. В моей голове пронеслись такие хаотические мысли, что можно было бы разложить их на мириады столпившихся учителей, которые готовы рассказать тебе всю истину о мире. О том, в котором ты ещё не жил, но должен попробовать, отражаясь прожить свою космическую верность - быть настоящим мужчиной. В своей шкуре я чувствовал некий сигнал к бездне и шёл к ней. Немного не касаясь самого перрона, но чутко трогая свой руль. На жизни у меня почти не было отпечатка гордости. Ирма уже выросла и сама поучала меня всяческими торжественными волеизъявлениями, смотрящими в какое-то серое отражение времени любви в Риме. Может я не чувствовал её как отец или не видел в ней кратковременный ужас маститой волновой обязанности - быть ей поучающим монстром и желать только добра. В моей ли голове, но так я обдумывал уже следующий день и латал дыры от настоящего. Когда ехал Кэмерон уже не по линейной полосе, а по своей жизненной трезвости, в такую безоблачную даль, где нет гневного космоса вокруг любви, а только райские кущи.
             На такой бы нише я и остановился, но наступил следующий день. А точнее день, когда мы с Джоном должны были метать кольца тщеславия и поучать дам на многолюдной вечеринке, приспособившись между паутины и стометровой точки своеобразного космоса личности. Меня нельзя было назвать удачливым человеком, но я старался выглядеть именно таким. И с самого моего детства читал много полезных книг. В таком же образе я сам пребывал сегодня, как маленький пёс, который разрывает свою римскую часть души на две половины и точит лясы вокруг одной из них. На другой же половине лежит прелестная Ева и гладит там своё обожаемое эго, чтобы проникнуть в твёрдость муки - быть дамой уже зрелого возраста. Он дался мне довольно легко. Мы с Евой были почти одногодками и перекликались во взглядах, но проводили много минут за чередой обстоятельных бесед. Она всё время клялась и складывала свои руки на женской груди. Тогда я вспоминал Клариссу и думал, что нам лучше обвенчаться в церкви.
             В такой же голове как и моя бились множество гротескных героев, чтобы научить меня жизни и профессиональному сдвигу в космосе желаний. Когда приходишь и уходишь с работы, но оставляешь за собой шлейф невообразимой мужской гордости и выживания быть нравственным человеком. С такой точки зрения ходить на вечеринки было бы глубочайшей тупостью, но я держался и думал, что превыше всего быть дружелюбным. Моя гордость не позволяли мне ненавидеть других и я не стеснялся этого тонкого чувства следить за собой. Я мнил только одну женщину - и это была Ева. Когда я пришёл в один заброшенный местный клуб, который был переоборудован под зал - то удивился. Всё здесь было, словно бы для корпоратива. Так бережно и лично сделано, чтобы потом отщепить свою свойскую душу и принять ментальную ненадёжность, чтобы танцевать. А делать это я любил очень и в клубах постоянно веселился. Мои интересы внутри музыкальной философии простирались от восточной музыки до прогрессивного Метала Европы и также я славился очень гротескным воображением. Когда чёрное за белое ты не принимаешь, но идёшь напролом, чтобы изничтожить даже мелкую причину, которая давит тебе сегодня на сознание в целом.
             Такой мнительной причиной был сегодня друг Джона - Себастьян. Он так сильно прихорашивался перед дамами, что очень рассмешил меня поначалу, а потом стал нервно раздражать, где-то в самом углу моего трепетного сознания. Чтобы перевести стрелки на дам я начал травить анекдоты и искать повода к выходу той степени родства мысли с уже непереводимой логикой своего ренессанса. Я расцветал на глазах и стал почти романтиком. В таком уязвимом состоянии мне было тревожно и мягко наблюдать за танцующими дамами, чтобы через пару дней опять сесть в свой поезд и отъехать на другую станцию в любезности этой жизни. На такой же станции сидело много людей, кто добивался социального благополучия, но теней там было меньше и меньше. Меня не смущали припадки Эммы. Её страхи стали плодиться и она меня постоянно изводила. В тёмном чулане своего мозга я не видел выхода, но чуял, что кто-то сможет мне помочь. К такой же бездне старости можно было бы придвинуть стакан с виски или ромом, а потом апробировать новые анекдоты для дам. На этот вечер я также пригласил Эмму и мы вместе долго кружились в танце, чтобы запомнить минутный шквал аплодисментов от гостей.
             Всё бы ничего, но этот вечер остался у меня в памяти и очень долго будоражил мою душу. В такой же созерцательной беседе можно говорить много нового и думать, что никогда не повторяешься. Я не стал повторяться в своём символизме, а сделал ромбический выстрел, чтобы дать своей голове отдохнуть. Наступило лето и я решил взять отпуск, чтобы съездить в Венецию. Прогуляться там немного и полюбоваться местными красотами. В такой момент я предложил со мной поехать и Еве. Но у моей жены остались какие-то обязанности или не выполненные работы, из-за которых она очень переживала. В такой психологии нельзя давить на человека и я уснул внутри своего эго. Так я проспал много минут, а потом решил поехать в отпуск один. Меня раздирало от любопытства, как я смогу отдохнуть и расслабиться от тяжёлой рутины, когда рядом нет Евы? Мне не пришлось много звать на помощь и уже в местной дороге я познакомился с Джейсоном. Он также провожал своё детство из прошлого куда-то в никуда. Ведь ему было всего двадцать шесть лет. Там же мы стали распивать пиво и говорить о всяких глупостях, когда бы ехали в огромном автобусе. Где в каждом глазу нет ни мухи, ни сверчка, но есть твоё мнительное отражение блуждающего воина, которому всё дано от природы. От той, где нет ограничений, только космос, который не может тебя коснуться рукой.
             Я забылся и проникнулся такой римской атмосферой. В ней я казался сам для себя Аполлоном и тяжёлым атлетом, когда даже твоя гордость не может задавить твой космический идеал. Не будь я Кэмерон - символ преподнёс бы мне тягучие звёзды внутри моей глубинной психологии и стал бы выворачивать там космос всё глубже и дальше, пока я сам не раскачаюсь и не приму запретный плод этой реальности. Где ты не хочешь вести семейный образ жизни, а должен и это обстоятельство тебя никак не угнетает. Наоборот просто радует, чтобы постичь там глаза не умудрённой красоты личного взгляда на жизнь или поучить так своих детей и вылепить чучело уже другой свободы. Когда бы Кэмерон не вычеркнул своих отдалённых систем логики от сознания, но прочёл их в своей жене или в детях и сам для себя бы успокоился. Там и я успокоился с Джейсоном, пока мы распивали пиво и хихикали, набрав бы множество арахиса на очередной остановке.
             Я не преподнёс бы ничего нового для своей жены, а Кларисса не сказала бы, что ждёт от меня поступка в жизни, чтобы услышать такие же слова в реальности. Просто мой смысл погряз в недоделывании этой матрицы, когда твои гештальты остаются на поверхности мозга, а сам ты прыгаешь за них и скрываешь постоянно что-то в своём мозгу. На этот раз всё было лучше чем обычно. Даже мнимая преступность меня не пугала, ведь дорога заняла полдня и почему-то прошла очень быстро и слаженно. Когда я приехал в Венецию то наткнулся на очень старый замок. Собор в готическом стиле, чтобы понять - как это можно быть архитектором и собрать все части в одно целое и не свихнуться? Я мог бы свихнуться на сей раз, но подумал ни больше ни меньше и вошёл вовнутрь здания. На самом верху я увидел расписных ангелов и мелькающие тени по сторонам. Может мне просто показалось, но что-то промелькнуло там, за дверью моего сознания и притёрлось в груди простого машиниста поезда. Я хотел выбежать за такое же ограждение времени, но не смог.
             Мой пыл был далеко, а в соборе видимо началась вечерняя церемония встреч с прихожанами. Я быстро удалился и стал идти вдоль набережной, не открывая своих глаз и не думая о модном отеле, который пару часов назад снял. Для меня это всё было как будто бы в новинку. Но ничего нового в моей груди просто не происходило, точнее в душе, не отражалось и не ждало, когда поезд придёт в своё родное депо. Там было сухо и тепло, а играми внутри трезвости я заставлял себя думать о риске остаться совсем одному. Мне нисколько не было страшно, но даже любопытно играться там же с воображением и тащить груз семимильными шагами в какую-то необычную пропасть. Меня ждало там конечно разочарование, где тлел немой костёр и угнетало только тонкое постукивание дров, когда они просто превращаются в груду чёрного пепла. Лето проходило по обиходу странника, также тепло и славно, чтобы увидеть там своё имя и понять - кто есть в нём самом. Может меня так назвали, чтобы я понял, что в жизни много неприятностей и что кривить нос от этого не стоит ни при каких обстоятельствах. На моём мозгу созрели новые образы и идеалы, которым нет числа, но все они не выходят за программу зрелости. Когда ты молодой, то мир только тянет надеждами о неосуществимых вещах.
             Я не стал надеяться на свой опыт, а просто шёл по набережной в своём мужском чутье - прилечь поскорее на кровать. Может дорога утомила меня или стала очень притязательной над неоконченной пьесой, где я не вижу Еву. По небу плыли необыкновенные пейзажи, а меня завораживало тайной, что туда я не смогу окунуться никогда. Я увидел конец на такой остановке, когда подошёл вплотную к отелю. Там же, я снял свою бейсболку и закурил. Меня тяготило то, что я оставил Еву одну и в такой тайной ситуации нет места привыкать теперь звонить ей каждый час и спрашивать всё ли нормально. Я позвонил ей на этот раз и легко успокоился, а потом поднялся в свой номер отеля. Он стал казаться мне злополучным уже с первых минут. За стенкой кто-то скрёбся и метался постоянно, издавая странные звуки. Я подумал, что это собака или зверёк, но звуки нарастали. Поэтому я решил наведаться к соседу и спросить его, что происходит в его комнате? Мне казалось это нормальным - передать свои эмоции на половине пути, а потом запереться там самому, чтобы вырулить на другой половине своих мыслей наверх.
             Я искал там отражение храбрости и завораживал душой только тот мир, который сам для себя хотел увидеть. Когда не знаешь, что скажешь едва на следующей минуте, но притворившись таким же зверьком - просто молчишь и принимаешь маску её любимца. Я принял теперь маску интересующегося соседа, в которой тот же интерес шёл передо мной, чтобы спонтанно играть в теннис. Когда ракетками ты можешь отбить больше, чем предполагаешь, но тянешься ты дальше и не смотришь никогда наверх. Такое самокопание или мнительное самоутверждение своего характера помогло мне и сегодня. Дверь мне открыла очаровательная блондинка, а её ухажёр как-то ловко исподлобья посмотрел на меня и отошёл сразу на несколько шагов назад. Может он не думал, что я один такой Кэмерон на свете и что мне в общем-то всё позволено. Эшли сказала, что всё в порядке. Они с мужем делают уборку и скоро закончат. Я расстроился опять, что приехал один, но съел этот чужой пирог жизни, чтобы не запнуться и не смести внутри своего прообраза вежливости опять властительного великана. Он сегодня особенно был привлекательным и манил меня куда-то вдаль на обыденные приключения. Чего мне не очень-то хотелось, но изнывала рука, после того как я посидел в тесном автобусе. Может Джейсон так меня уболтал, что я не заметил боли в дороге, а она проявилась только сейчас?
              На это напряжённое молчание тела я не мог ответить сам себе и просто заулыбался. Движущимся по саморефлексии меня никак не назовёшь и не приручишь такого самозванца, где-то на руле особенной важности. Чтобы идти в ногу со временем и держать нос гордо поднятым вверх. Даже тогда, когда все окружающие смотрят вниз. На такой паузе я лёг спать и окружающая меня реальность плотно сместилась на реальность мне совсем незнакомую. Мне снились разные пришельцы и зомби. Они своими клешнями и длинными руками то хватали меня, то забивали до смерти. А я, как обученный игрок в покер сразу восстанавливался и жил, не понимая ради какой причины и не задавая много лишних вопросов. Их было у меня в душе предостаточно, но в церковь я не ходил. Мой мозг ощущал такие вибрации чести, но Кларисса смущала меня гораздо сильнее. Будто мать, которая дорожит здоровьем ребёнка без видимой причины и только хочет помочь ему, сама не зная для чего и почему.
              В такой же паузе на громкость я проснулся и вывел для себя тесный круг мерцательной аритмии сердца. Там оно билось чаще и впитывало много любви, когда пребываешь в Венеции. Я вышел на улицу и первым делом увидел, как какого-то парня забивают до смерти на местной остановке какие-то хулиганы. Я быстро подбежал и выяснил в чём причина. Казалось всё просто. Он обидел своих товарищей и чем-то с ними не поделился, а те стали ему просто мстить. Но в такой параллельной Вселенной я влепил одному пришельцу на улице и сразу очутился в полицейском участке. Мне вменяли драку с несовершеннолетним в таком странном ракурсе, что я был должен ему по гроб жизни. «Видно это местные правила обхождения с молодёжью? Или надёжная траншея любви, которую мне не суждено прорыть на такой вот остановке, поэтому я сижу перед копом и снова выпендриваюсь, что я самый щепетильный мужчина на свете», - с такой мыслью мне стало легче и приятнее и я погрузился в самогипноз. А вытащила меня оттуда Ева, которая вдруг позвонила на мой смартфон. Она как бы предвидела моё падение наедине у себя в Риме и считала не лишним позвонить в такую минуту.
              Я сказал Еве, что всё хорошо и неплохо бы мне пойти решать мои дальнейшие проблемы, поэтому я не могу говорить. Также я сжался, как вампир на остановке и увидел крайний кусочек неба, чтобы упасть опять в свою непреднамеренную бездну. А когда я оттуда вынырнул, то мне приписали довольно крупный штраф. Я не был готов к такому обстоятельству, но выдержал немного паузы, где не споткнувшись ни об одно слово добавил, что очень спешу. В такие минуты хочется просто убежать в себя и никогда больше не возвращаться. Что будто бы у меня отобрали все крылья и нет вокруг никого - кто бы спас или сказал о любви. Между мной и Венецией пролегали огромные расстояния. Они были похожи на огромного медведя, внутри которого есть только считалочка о средстве забыть свою прошлую жизнь. И когда ты перед сном ложишься спать, то нужно считать в неё много раз и прошлая жизнь больше никогда к тебе не вернётся.
              В такой милой головоломке мне оставалось только стать благородным паинькой, чтобы потом руководить антресольной букашкой, которая выползает на мою сторону души. И душит меня и душит, но смотрит прямо в лицо, где нежно так с тщеславием говорит: «Ты был тупой болван в прошлом. Скорее изменись или сама жизнь тебя изменит до неузнаваемости». От этого жеста мозга я долго смеялся до того, что слюни потекли по лицу и мне стало необычно обидно. Когда сам заходишь в номер отеля, а там никого нет. Нет и Евы, чтобы приготовить мне вкусный ужин, о котором я всё время мечтаю и останавливаю время для личного рассуждения в пустоте. Я немного покаялся сам себе внутри и заплатил штраф в ближайшем банке. А потом пошёл просто прогуляться, где нет идиотов и бледной, корыстной сущности, которая постоянно могла увести меня не в ту сторону. Мой отпуск подходил к концу, но я его так и не заметил. Я шёл по пустыне своих подозрений. Может немного загорел, но и этого мне было бы достаточно для полного счастья.
              По дороге в Рим я стал играть в другую считалочку. Целью этого перформанса было создать внутри себя ощущение счастья, чтобы потом погрузиться в автобусную грусть. Я менял маску за маской, чтобы в дальнейшем не сопротивляться и не менять себе преимущества в любви. Потому как я любил Еву, но размышлял о привычках Эммы. Где мы на работе видели одну и ту же картину новой реальности, которую могли бы создать у себя в голове. Такая общность идеалов объясняет мнение победителя и может говорить тебе, что твоё лучшее - ещё впереди. Чтобы твой мозг, когда он успокоится - стал бы играть с тобой в более подобную и миролюбивую игру, нежели ты хочешь создать себе из вынужденного внимания. Я велел своим мыслям рассредоточиться на половине красок жизни и понять, что я на самом деле хочу? Как стою и как дышу? Может я уже несостоявшийся спортсмен и должен приноровиться к будущему бегу на короткую дистанцию?
              В моей голове прошли несколько сезонов погоды. Так стала печалью моя осень и настало прохладное лето, где я чувствовал свою усталость от жизни. Примыкая к разновидности радости, когда не можешь отдалиться от человека просто потому, что сам боишься сделать шаг в другую сторону. Но где эта сторона у железнодорожника? Может она, как вялая погода, стремглав уносит твои печали и мнительные отголоски в уже вывешенном поле самомнения и тешит тебя всё той же отгадкой в судьбе? Я конечно её прожил в Риме, но прожила ли её Ева? На такой мысли я приехал в Рим. Была пятница и мне мерещилось что-то нехорошее. Будто я знаю всё наперёд, но не могу сосредоточиться на правильном решении в голове. Также и мои мысли блуждали и не давали мне лёгкого выхода на свою погодную осень. Так получилось, что когда я увидел её в полной окраске и с мнением в руках, то стал бледно холодного пережитка и по телу протекли сладкие слёзы моей новой жизни.
              Я внезапно приехал из Рима с подарками и стал их перебирать в голове, что из этого может пригодиться моей дочери? Пока Ирма была маленькой - она очень любила конфеты и старалась есть их почти каждую неделю. Я мог не знать наверняка, что эта вечеринка затянется или сладит с уже опоздавшим полем внеземного и космического тщеславия. Пока бы я сам перебирал внутри себя конфеты из другой материальной щедрости жизни. Там я вошёл и прямо на пороге остолбенел от ужаса. Ева лежала на кровати с каким-то ухажёром в светлой шляпе. В зубах у него была сигара, а в руках были славно опредмеченные сходства его неземной важности, чтобы говорить на разных языках. Он напомнил мне испанца или грека, но в муках совести сразу соскочил с кровати и принялся объяснять такую щекотливую в положении мину на лице. Она мне конечно не понравилась, а быстро опротивела и я тайно тешил мысль продать эту квартиру вовсе.
              Чтобы смыть свой позор с руки, в которой не знаешь, что она будет делать дальше или не представляешь её несносной привычки уговаривать жену не делать мне больно. Так и я не хотел угадывать тот тайный и тёмный смысл, в котором сны смывали реальность, а сам я стал - переживанием глупости и любви. На ручье таких слёз мы расстались, но моя работа приносила мне много удовольствия. Я купил себе квартиру неподалёку и стал мечтать, что выберусь из этой ментальной передряги. Будто Кэмерон не знает вовсе, что делать и кем быть на длине вековой точности материального подхода из эго. В любовь я играть больше не хотел, но мечтал прожить много лет стойким мужчиной. В которого хочется верить с первого взгляда. С которым ты сможешь блуждать на другом перепутье искромётного возраста, что спасает и ищет тайный символ в глазах. В моих традиционных представлениях там были только люди из прошлого и родители, но и они стали забываться уже после сорока лет.
              Ко мне присматривалась Эмма и наводила постоянно справки, чтобы понять кто я такой на самом деле? Чего хочу от жизни и кем представляюсь, чтобы пережить нудное предательство и раскрошить голову своим материальным врагам? Их было не так много и не все они были связаны с моей профессией. Я начал подниматься над самим собой, и вдруг, стал замечать, что все вокруг приглядываются ко мне. Может они чувствуют, что Кэмерон какой-то не такой или влияет на солнечные лучи, точно маленький квант из проглотившего Землю астронавта? Заведя себя в тупик, и не давая уподобиться зомби с пришельцами - я стал стареть ещё больше, чтобы хоронить свои прежние переживания. Их было у меня много и все они, как бесконечный символ стали прикрывать моё небо рукой. Я стал прикрываться такой же рукой, но сомневался, что наконец выберусь. В глазах таяли изумрудные трещины и катились изо всех щелей наружу. Туда, где много людей или много женщин, но нет ни одного предательски хорошего семьянина, чтобы образовать круг многомерной и символической общности в любви.
              Такой затрещиной стала Эмма.. она рассказывала мне много анекдотов от своих родственников, и только потом я узнал, что она также смотрит глупые сериалы. Может в кинотеатре, а может наяву внутри самой себя, чтобы прикидываться современной и мнительной женщиной. В которой можно увидеть личную покорность и достаток чувства собственной важности. Когда бы женский взгляд играл туда-сюда, как знакомая чёрная метка внутри сопровождения облака зрелости. А ты, повернулся и замахнулся на такие же черты, что и у неё, но сам промахнулся от своего образа ревности. И в такой ситуации стал бы обычным болваном, который клеится к женщине и думает, что он один такой на свете - нужен её благородному тону идеального чутья. Я привык к чутью Эммы, но трезвел, когда она видела потусторонние символы и образы на дороге. Может я чего-то не понимал, но уж точно не соблазнял её щепетильный характер, чтобы отнести его к самому себе.
              Так мы начали встречаться и ждать, что чудо может всё таки наступить. Когда придёт зрелая осень или выйдет таким пасмурным дождём, что неловко там же заблудиться от сонного ужаса в своей неокрепшей голове. Я жил недалеко от неё и навещал частенько свою дочь. Ирма уже выросла и пошла в университет, чтобы потом приноровиться к своим подружкам и научить их символической гордости в жизни. Эта жизнь никак не кончалась, чтобы начать что-то новое. Будто бы Кэмерон ходит по кругу и ловит там призрачных мух, в которых видит такие же призраки себя самого. Ты ждёшь внутри и такого образа, но тщетность из жизни извлекает неловкую пользу, чтобы корысть оставила там перманентное неудовлетворение. Где бы можно было скакать, как наездник из личности по судьбе, но не достигнуть ни одной самоцели, а тонко манить свои личные призраки в гуще уже собранных надежд в голове.
              Моя была исконно рыжая и очень опрятная. Мы выходили с Эммой из вагона поезда, как будто бы это была не работа, а приключение. Мне минуло пятьдесят лет, но ужас найти свою старость я оставил, а он наверно оставил меня самого. Наедине я съехал с катушек уже растущей важности объяснить бы, чего сам хочу от себя. Ведь символ моего счастья побуждал меня учить других людей мудрости. Я не был педагогом, но влюблялся в такие причины, где ставишь только ровный свет от окна напротив движения юности. Чтобы потом не любить и осень и мороз, а поучать внутри себя нигилистичного ханжу, в котором я страдал от напыщенной важности странного человека. Катая шары для боулинга или расхаживая в одной рубашке по квартире - я уже стал превращаться в настоящего холостяка. Я им как бы наслаждался понарошку, но в глазах всё же всплывала моя старая семья. В таком положении прошло довольно много времени, пока один серьёзный сон не побудил меня к размышлению.
              Я шёл по асфальтовой дороге, а кругом была бездна. Она начиналась там, где заканчивалась дорога. И только ногой ступишь за край дороги, то можно упасть в эту всепоглощающую темноту и тишину, откуда сам ты не можешь выбраться. Я смялся в комочек чего-то серого внутри своего тела и продолжал смотреть это занимательное шоу. Как говорили мои близкие: «Лучше досмотреть картину до самого конца, нежели перематывать её без конца с одного места на другое и не знать, что с этим делать. Чтобы потом соблюсти свою честь на уже новой киноплёнке из промытой фактами головы, внутри которой и сам не хочешь жить». Эта мысль застряла в моей тонкостенной юности, к которой я приближался семимильными шагами и там я сам не знал для себя - кем буду в таком будущем. Может я смогу освоить ещё несколько профессий? Или найду себе друга почище, чем Джон, чтобы мы занимались всё только практичной деятельностью и мучили внутри, отнюдь, не свои закоснелые мозги.
              Мне навстречу вышла принцесса из белого огня. Она так блистала и норовила сказать мне что-то тёплое и прекрасное, что я не услышал ни одного звука. Только увидел её глаза и сразу влюбился. В такой ситуации не знаешь даже, что лучше для тебя: искать много женщин постоянно или иметь один непревзойдённый символ личной бездны, чтобы потом понимать его всю свою жизнь? Эта леди в белом мысленно позвала меня пройти по дороге и понять кто я такой на самом деле, чего хочу внутри самого себя и как желаю образовать вокруг себя тайные смыслы, чтобы создать идеал своей личности? Я не знал, что ответить этой принцессе, просто кивнул ей головой и нашептал какое-то милое послание к забытой в себе реальности изнутри. Там же на дороге я увидел лисицу. Она стала огрызаться и щипать меня своими лапками, а потом превратилась в медведя и с ревущим гоном прогнала с дороги той же асфальтовой души.
              Когда я падал в бездну, то сам не знал, что будет со мной и к чему это меня по-настоящему приведёт. Я точно видел это падение, но воздух обхватил мой мозг и стало темно и тепло. Выше или ниже уже было лететь некуда. Я стал, как будто блуждающим ангелом, который может вытянуть голову и оказаться в четырёх стенах своей новой квартиры. А может просто не оказаться, но жить где-то поодаль от этого несовершенного мира, чтобы лететь туда дальше и уже ничего не хотеть. Будто бы я раздразнил Джона или подумал о его нелепой совести и снял эту моральную плёнку невежества со своих времён души. Эта плёнка скатилась во мне сегодня в тот же сон, чтобы покривляться там, как и Джон перед женщинами, которых я и вовсе не знаю. Может это видение было относительно Рима или я чётко услышал свой ветреный поток маразма в голове, который говорил мне, что не нужно искать в женщинах абсолютного спасения своей души и не нужно смотреть им вслед, как лисицам. Они могут превратиться в медведя и наказать тебя одним движением руки, чтобы тронуть не только твоё сердце, но и всю душу целиком.
              Я так опешил от такого сопротивления в своей душе, что замер в ожидании. Мой нерв пошёл прямо к чёрту, к тому, который был позади меня и искал потёмки на каждой дороге личности. Может они были нужны мне, как летний дождь, но была опять осень и заново этот тщедушный поток караванов умирающей любви искал своей отдушины на берегу моего покоя. Там я не опешил, а подошёл опять к своей бездне, чтобы перевоплотить также чувство в другое сознание. И вдруг, картины разошлись все как одна, и не осталось ничего вокруг. Только тихий шелест моей головы прикоснулся сам по себе к затылку и я понял, что наконец-то проснулся. Я лежал в полной осенней темноте и ворошил там массу воспоминаний. Я думал о разных событиях из прошлого, но мечтал поскорее успокоиться от такого сна. Может лисой в моём сне была Ева? А может это и Эмма, которая постоянно хочет глубоких отношений и привязки к моральному одиночеству, разделённому на двоих?
              Сам по себе я стал стараться не доводить Эмму до бешенства и жизнь стала приходить в порядок. Мы видели постоянно на железнодорожной полосе много приключений. Все они к нам не имели прямого отношения, но символы приходили один за другим, чтобы показать, что мир - это неоднозначная картина мелькающих и цветных снов. А сами мы, как букашки и трогательные формы личного мнения - дышим постоянно себе вслед, чтобы запаять тот старый сосуд ревности, от которого сами гниём. Там же мы отлавливаем кучу негодяев, но все они оказываются нашим отражением в пути меркантильного будущего, что даже оно не светит на все сто процентов. Чтобы выдержать критику и не собрать в комок желаний плохие сюжеты внутри исчезновения своего мира в глазах. Мой вот точно исчез этой длинной ночью. Как будто она сама провалилась и стала терзать мой оббегающий разум на каждой такой дороге в никуда.
              Я просто упал в бездну и выжил, но там не было Эммы. Я видел только черты принцессы, но личности за ней я как-то не заметил. В труде или в морали я стал объяснять себе тот же сон ещё и ещё раз, а потом и Эмма предложила мне пожениться. Мы вышли из этого железнодорожного вагона - уже принятыми и радостными к личному счастью. Как будто поезд немного запоздал за нами и не выключил сигнальные фары, но стал красной полосой мгновенного противоречия в душе. В такой ситуации можно искать себе выход не только извне, но и изнутри, когда не смотришь в лицо партнёру. Я начинал подозревать, что из профессии машиниста я уже вырос и могу сделать собственный бизнес. Чтобы потом очертить свои глаза, как самые выразительные и мужские на том конце Рима, где есть моя особенная примета.
              Лично, я стал дорожить такой формулой счастья, но задавался как Джон. Он выхолащивался около моего подъезда и утверждал, что здесь много преступников и много осиротевших дам, чтобы я немного пригляделся на крайний случай. Этот случай для меня не наступил, а сам Джон в пьяной драке попал в больницу за избиение какого-то пацана, что наехал на него на улице. Он был почти шёлковым артистом и мог часами уговаривать врагов не делать личной мести, а тут оступился. Такое бывает редко и я видел осознание этой мысли в его глазах. Я приехал к нему в больницу и не выдержал, а смело расхохотался. Мы должны были узаконить наши отношения с Эммой, но унисон стал для меня личной тайной. Такой, где нет никого лишнего, а есть только глаза наружу. В них я видел свои карие отражения любви к Эмме. Я нашёл там и Джона, чтобы подпустить немного детства к самому себе. Если мы смогли бы сделать два шага назад, то были бы как неумелые танцоры или медлительные зомби, что ищут кошелёк только в конце своей жизни.
              Когда нет никакой тайны, а только смерть тонет в иллюзиях бренности. Она зовёт тебя, чтобы поговорить о душе, о которой не знает никто в мире. Я тоже не знал о таком существе, но чудеса видел постоянно. Если можно представить Джона в выемке своей категоричности белой гордыни, то там я был его любимым поводырём, который мог бы образумить такие глаза над бесконечностью асфальтовой дороги. Ты её не видишь во сне, но тянешь излишки бренности, чтобы потом смахнуть всю тяжесть этой вековой полосы дороги и просто упасть в никуда. Там, где темно и оползень любви заглатывает маленькие глаза вечности, чтобы твой философский камень стал ещё тяжелее на сердце. Где бы он следил за тобой и всем, что происходит на той полосе прибоя, которую ты сам романтически придумал и стал Кэмероном. Я уже напитался такой чистотой сознательной болезни, но всё же шёл впереди своих ожиданий вечности.
              Я подошёл к кровати и спросил Джона, что он думает насчёт моей жизни, которую мы в прошлом оценили как удовлетворительную? Джон немного ухмыльнулся и запел всё ту же старую песню, что очень хочет домой, когда бы ему прискорбно летать только на одной ноге, как раненый аист. Он жаловался почти на всё и всех, но больше всего он ненавидел свою мать. Она лишила его детства и вынула то самое трогательное и сказочное средство для лечения маленьких пятен на изголодавшейся личности. Где бы ты сам не смог пройти тяжёлые формы морали, а лично погиб. Я стал успокаивать Джона и точной рукой показал ему, что мы устроимся в жизни. Где бы мы не жили, но символически находились в таком необычном и тщеславном состоянии, которое сами бы можем сразу не осознать. Просто напасть на редкий след верного ощущения мудрости. Куда ведёт та же самая жёлтая асфальтовая дорога. Мне было тяжело уходить от Джона, но я сказал, что мы скоро увидимся. Выполнил ли я такое обещание - не помню. Его также снесло в эту бездну переживаний и ухаживаний за своим трепетным мозгом.
              Уже через месяц мы с Джоном сидели в местном кабаке и спрашивали дам рядом о том, что их мучает каждую ночь, чтобы поддеть там их благоразумие. Или спаять новый фарфоровый сосуд из бренности стадного чувства господина и раба, чтобы потом отпустить обоих на поводке наружу. Меня выдавало очень простецкое выражение лица, но тон постоянно менялся. Я стал хуже спать, чем при жизни с Евой, но учитывал такие детали внутри своей новой молодости, что сам забылся кто я такой. В нелепости всех переживаний была опять же моя работа. Где-то на половине пути я задумал было изменить ход расположения собственных часов личности и сам запутался в таком расположении духа. Очень много собирательных образов и так мало смыслов, которые смогли бы подойти для меня - озадачивали сегодня не по-детски. Я слышал даже какие-то шаги в прорицании к лучшей жизни, но пойти на работу всё же было милым делом.
              В один из таких дней зимой я нашёл там тайный знак своей молодости, которую боялся открыть быстро и непринуждённо. Я искал в штанах сигареты и потом нашёл там один знакомый телефон, который мне дали на работе. Эта ситуация произошла из-за технической ошибки, но человека сильно обидели и спаять обратно ту личную выгоду уже никто не мог до конца. Я стал спрашивать о том человеке, но никто ничего не знал толком, а только отнекивались большинство из моих коллег. Тогда я позвонил этому человеку и сам лично извинился, а он предложил мне побеседовать наедине. Исходя из разговора я узнал, что это преподаватель университета Рима, и он всё понимает, но научить жизнь идти без приключений никак не может. Где на каждой ветке много событий и все они пересекаются от ненадобности искать ещё одно одолжение в жизни. Я стал выспрашивать о такой судьбе Майкла. Он немного опешил поначалу, но вышел из трудности, чтобы понять мой вопрос.
              Уже после разговора мне стало заметно веселее и легче, что сам я не орудую мечтой в назидание другим людям, а слышу только робкие отголоски внутри подсчётов уже не моей трагикомедии. Там много дам и все они ищут во мне некоего клоуна или развесёлого дружка, чтобы потом собрать кубик из неизвестности по-своему. Где физическое окно возможностей не станет докучать нам обоим и не стихнет от предательства внутри самой души. Эта роскошь символизма чутья стала для меня роковой. Я насытился таким спокойствием от преподавателя, что не мог уже жить по-прежнему. Меня разносило то вправо, то влево и тонкий стиль моей мраморной харизмы одичал куда-то навылет, где ему самое место. Тихо спать - это также не моя личная привычка. Видно я сам заложил её внутри своей головы в детстве, чтобы обогнать ту солнечную мысль на перепутье благодарности от самой жизни. В которой ты сам не знаешь ради чего живёшь и ищешь такую же мадам для любви. Мне было легко искать продолжение трагикомедии и считать часы уже в глубокой старости. Будто бы жизнь не закончится уже никогда.
              Я тайно подмигнул ей монетой безгрешного зверя одиночества и мой рыжий стиль прошёл со мной в ту запертую дверь, откуда уже не возвращаются. Там же я умер на восьмидесятом году жизни, что оставило во мне много новых впечатлений. Будто бы Кэмерон не может прожить жизнь впустую. Он подкрался к сакраментальному окну безгрешности и выжидает теперь всё то могущество, что люди могли бы получить при жизни на этой Земле. Где нет благороднее рыцаря, чем ты сам и нет отвращения внутри твоей личности, а только горстка пепла на сквозной готической рамке олицетворяет другой день в бытие. Я вошёл в него и ни о чём здесь не жалею. В моих словах также нет вольнодумства, но бездна превратила меня в тончайшего аристократа своей форменной закалки, чтобы опять и опять смотреть в зеркало закоренелой надобности быть джентльменом. Я провёл такие мечты в жизни и сделался наиболее искусным материальным пером мудрости.
              Если огни внутри моего имени смогли бы познать такую личную обязательность, то они познали бы Эмму. Она сделала на железной дороге себе карьеру, состоялась как мать и тронула моё сердце больше обычного. К лицу ли современному говорить такое, но в обращении к символу счастья - она стояла совсем недалеко. Где-то на перегоне многих рельсовых ответвлений и мечтаний прожить со мной обыденность и не умереть. Конечно не от голода, а от постоянного смеха и личности, в которую можно сразу влюбиться. Где не делаешь много движений к своему идеалу, но ждёшь его тень и смотришь, когда он по-настоящему придёт. В твою жизнь или в жизнь твоих близких, чтобы не очерстветь и не попутать мир с войной, но чтобы отрезветь на перепутье мнительности и множественной обиды. Так я делал постоянно в своей жизни и не хочу убирать сложные мысли извне бегущей матрицы наверх.
              Она пробежала сегодня и лучше бы бежала так и дальше, где я лежу в кровати и думаю, что не умру никогда. Я точно знаю, что мой сон будет теперь в порядке, а мнительная принцесса из белого цирка личности не станет мне притворяться гордыней и не уйдёт. В вагоне такой же редкой белизны и щедрости от судьбы, или внимательно прислушавшись к полёту фантазии, что хочешь полюбить. Лучше бы меня любила только внутренняя любезность, а гордыня, как личное сожаление в опыт говорить в никуда - тянула бы на выход из неопределённости, чтобы собрать пазл. Он стал мне странной бездной, и каждый раз когда я соединял нужные грани, то падал к личному ожиданию всё больше и больше. И так проходило всю мою жизнь, пока тени прошлого совсем не сошлись в комиксообразное поле личных надежд. Может их стало очень много, ведь в Риме у меня были тысячи знакомых. Да и по всей Италии я не искал вывода для пребывания личности в одиночестве. Так и прожил всю свою богатую на впечатления жизнь, чтобы просто понравиться другим людям.
              Меняя воображаемые миры на мифологический космос туда и обратно. Где нельзя прикоснуться к самому себе, но есть не воплощённый Кэмерон, который видит всё дальше и яснее. Он ждал меня в самом конце такой волшебной сказки, чтобы говорить только хорошие слова. Я пожелал ему спокойствия и трезвости, чтобы никогда не сдаваться в неопределённости в суматохе лет. Если сможешь просто исчезнуть и быть таким как есть, но менять воображение на достигаемый стиль привычки умирать. Я приручил себя при жизни умирать и воплощаться, и зная, как к этому относится Эмма - учил её проявлять свою женскую красоту. Бегать по утрам и читать свежую газету, а потом понимать, что лучше она уже не получит внутри своего рождения быть человеком. И это только одно из начал моей псевдореальности, куда я могу отлететь, минуя всех преследователей и важных вампиров.
              Уж их я насмотрелся очень много ещё при жизни. Чтобы обезглавить одного из них мне пришлось прямо таки выпрыгнуть из своей мифологии быть человеком. Был вторник и шёл дождь, а на полосе железной дороги возвышался шлагбаум. Он торжественно указывал мне длинную ночь на перепутье моей схожести с ночным монстром. Я стал приглядываться издалека и нашёл там тень, которая стояла на дороге. Тень не двигалась, но в этот же момент её увидела и Эмма. Она стала опять нервничать и думать, что мы задавим какого-то прохожего, но я сразу её успокоил. На путях никого не было. Там лишь были отражения летнего дождя и прохладный августовский вторник. Чуть стало темнее и тень стала двигаться в нашу сторону. Мурашки скопились по обе стороны от лица, ведь неясно было - человек это впереди или чудовище какое-то. Наподобие среза из ужастиков и внутренней борьбы представлять глубину человеческого лица в темноте.
              Я сжал руку Эмме и мы приготовились что-то делать. Дождь усилился, мне стало страшно. В ту пору мы ещё не были женаты с Эммой, но доверяли друг другу достаточно прилично. Я рассоединил свои опытом согретые глаза до самых белков и сузил критерий поиска причин. По ним я стал сжиматься внутри всем телом, чтобы схватить оружие если что. Или позвонить на главную станцию и передать, что какой-то ненормальный хочет забраться в главный вагоне поезда. Тут меня осенило, что можно просто заблокировать двери, что я и сделал. Эмма смотрела на меня с каким-то вожделением и начинала уже ласкаться, чтобы забыть эту форму мысленного чувства опасности. Оно подходило всё ближе и снедало моё отношение внутри - быть простым человеком. Словно гипнотический гений завёл со мной серию разговоров, а потом и сам разговорился, чтобы достать до самого сокровенного страха личности во мне. Сегодня он, как будто смотрел на меня вослед и повторял фразы из личного сходства со внутренним демоном.
              Там же этот гений заставил меня вспомнить всё на свете: от моих школьных походов втайне за сигаретами в детстве до юношеского маразма и случайных свиданий уже в зрелом возрасте. Я так и не понял, что меня объединяет с Эммой. Мы были совершенно разными людьми, которые не могут ни себе ни другим приготовить ничего путного. Только спрашивать с тревогой и многозначительностью о разуме превосходящем этот мир или что-то читать на данную щекотливую тему. Я конечно не верил в пришельцев или другое иноземное явление, но сам любил периодически читать фантастику. Может для того, чтобы проснуться навсегда мозгом и понять, что ты один в целой Вселенной. А может для того, чтобы ощутить свою схожесть с горизонтальной плоскостью маразма людей, которые опускают тебя по мелочам и хотят, чтобы ты также притворялся и ждал их реакции наедине со сломленным здоровьем.
              Оно меня сегодня не подвело, как не подводило и до этого. Я вооружился пистолетом и стал тихонько смотреть на край окна. Потом я засмотрелся на край зеркала, находящегося на улице того самого главного вагона и думал, что уже пронесло. Как вдруг, в ту самую минуту в дверь стали стучать. Причём с такой силой, что даже тяжеловес бы соскочил со своих железных цепей и глухо пригнулся от звонко звенящего железного апломба, не характерного для данных мест. Я начал кричать: «Что вам нужно? Мы работаем, не мешайте!» - и при этом издавать какой-то похрипывающий стиль гортанной усталости своих нервов. Может голос просто сел или мне стало убого видеть такую серую чащу пелены непонимания между мной и человеческой тупостью на работе. Там же я устроился не ради денег, а чтобы состояться профессионально и в такой точке взросления пройти свой номинальный подъём внутри джентльмена. Чтобы потом постоянно обыгрывать в покер всяких разных людей, которые в чувствах ещё не состоялись, но звенели своим самодовольством и мялись о сумрачные звоны в материальной душе.
              Моя душа конечно не ушла в пятки. Кэмерон был готов ко всему. Чтобы пришпорить коня или отодвинуть нервной рукой тяжёлый засов, но больше всего Кэмерон был готов к удару судьбы. Когда рядом стоит хрупкая женщина, то нужно пройти стадию морального превосходства, чтобы иметь при себе немного терпения и субъективных черт. От которых все мнительные дамы станут потом твоими и поймут прелесть защитников на кону опасности из глубины нечто. Там же я знал, что за дверью простой человек. Может он заблудился в трудностях вечернего Рима и не смог найти дороги обратно. А может увидел тайный знак и вышел навстречу поезду всегда подпитым. Меня смущало моё сложное воображение, которое норовило в каждый такой раз опять приподнять завесу тайны и выйти наружу, как из пыльного комода.
              Я стал за секунду мечтателем из молчаливого космоса, чтобы приобрести своё значение человека и окутать тайной эту ситуация в душе. Там в бездне много символов, но мой сегодня был «Кэмерон». Я слышал его зов и шёл к нему навстречу, когда хотел объясниться и прочесть то же значение в глазах Эммы. Тогда я отодвинул Эмму назад и сам быстрыми движениями руки открыл ту самую дверь. Когда не можешь изничтожить свой космос сознания, а ждёшь, что что-то чёрное вывалится тебе наружу или схватит и станет менять сложившуюся ситуацию в жизни. Одно действие и одно противодействие изменило также и ход моих мыслей. Мне в лицо подул свежий вечерний ветер и может он стал символом моего благополучия, чтобы воспрять духом и не падать больше в ту пучину ненормального космоса мыслей, где я стоял один и читал знаки в глубине своей души.
              Эмма приготовилась к схватке, но за дверью никого не было. Мы были так напряжены, что устали от этого состояния ожидания встречи с необъяснимым. Когда я закрыл дверь обратно, мы решили поехать дальше и отогнать поезд в депо. Туда, на крайнюю точку рельсовой совместимости прошлого и будущего, где нет той самой схватки с мечтой, а только один составной вагон из множества примеров объективных причин. Я налил себе воды в стакан и стал рассуждать уже по-новому. «Мы не попали впросак, но видели нечто, что очень ужасало со стороны. Также тяжело и неохотно, как могло бы встать нам поперёк горла и выдать уже новые проблемы в жизни. Поэтому пойдём сегодня домой. Мы скорее всего отмучились и завтра не найдём и следа такой странной активности из пережитого уже сегодня», - сказал я немного и добавил для Эммы. «Если станет плохо, то ты звони или вызови врача. Пусть посмотрит нервы и сделает свои выводы, может быть это просто погодная форма слабости нас изнежила тут. Когда работаешь много можно попасть в странные ситуации соприкосновения с нечто», - тут я засмеялся и напряжение спало, но внутри меня прошёл холодный ветерок, напоминающий о моём мужском достоинстве.
              Так бы и было всё слажено до этого дня. Но криминальный душок стал усиливаться в городе и Эмма это очень чувствовала. Она постоянно ждала подвоха, но справлялась со своими трудностями. Ведь даже хрупкой женщине нужно выживать на изменённой любовной основе, которая уходит корнями в будущее, которого ещё нет. Мы постоянно общались с Эммой после работы и я делал всё возможное, чтобы той не мерещилось странное на путях. Или, чтобы она стала мне говорить об этих ситуациях более спокойно. В таком возрасте иметь здравый рассудок - это важно и мой путь к символической стойкости внутренних нервов сработал, как мне это и было нужно. В один из дней, когда была жара. Летом в такой погодный и тихий вечер Эмме опять стали мерещится тени на рельсовой полосе. Сгущающиеся тучи предвещали грозу, чтобы разрядить жаркое и пустое поле наших переживаний о будущем. Там же мы стояли около поезда и видели, как главный вагон мерцает на фоне кроваво-красного заката на небе, которое охватывает большая чёрная грозовая туча.
              Её как бы немного поднесло на блюдце нашего самолюбия, чтобы потом пойти и устроить себе праздник. Была пятница и сталось во внутреннем голосе - страдать сегодня по-особенному, привыкая к личности, как будто бы к своей собственной обиде. Я был так обижен на то, что мало всего происходит из наших побуждений, что вокруг меня сияло поле глубочайшей тоски. Я не верил особенно в чудеса, которые приукрашивают в прессе, но искал себе мнительное перо надежды, чтобы обрадовать Эмму. Мы же жили так неровно и внутри очень трепетно, чтобы поезд мог двигаться внутри наших желаний и сопровождать их повсюду. Он стоял и ждал, когда мы заведём этот железный короб из ожиданий вместительной тоски по человеческому счастью, чтобы продолжить нашу работу и закончить её совсем. Я посмотрел на часы. Было девять часов вечера. Моя смена подошла и ночные волки вышли, чтобы дать ход другой смене уже в пути к дальнему переезду.
              Там я отпрянул на два шага назад и опять закурил. Эмма стояла передо мной и играла в какую-то игрушку на смартфоне. Может ей нравились завитки из старого пережитка логики проживания жизни, но стояла она, как классическая леди из тридцатых. При этом, не меняя своё выражение лица, а только подмигивая на плавно стоящий закат на небе. В этот момент её глаз немного скосил в сторону, где стоял поезд. Её глаз стал быстро дёргаться и звать на помощь, но рот ещё не открылся полностью, а всего лишь нашептал линейную мантру для новой встречи. Эта встреча была мне немного знакома и управляла несколькими секундами на каждом таком пережитке или перегоне её свободы быть женщиной. Вдруг, Эмма закричала и подняла руки вверх, чтобы указать на то, что происходит в том направлении, где стоит поезд. Он точно стоял на месте, но когда я повернул голову в ту сторону - поезд почему-то двигался вперёд и главного вагона уже не было видно.
              В такой ситуации трудно сказать - кто виноват в непредвиденном происшествии и я несколько опешил. Потом, через несколько секунд мы сообщили об этом происшествии на главное управление движением поездов и стало немного не по себе. Ведь, когда выяснилось, что происходит, то нам сказали оттуда, что в поезде совершенно никого нет. Нет и никогда не было, а только пустота сопротивления этой жалкой материи схватила меня за горло. Потому что я ожидал теперь штраф или выговор на работе за такую оплошность или иную форму изменения маршрута. Кто-то слетел с катушек и побежал вслед за поездом, чтобы успеть на него подсесть или подпрыгнуть, а потом достать до главного вагона. Кто-то поехал на машине и решил обогнать поезд, чтобы потом взгромоздиться на него и стать железным покорителем самой страшной истории у себя в голове. Может это был призрак, который похитил мою прелесть и теперь несётся на всех порах наутёк от людей?
              Он как бы зажимает своё время за Земле, чтобы проехать ещё немного вперёд, но является уже мёртвым и не может выбраться из такой реальности. А я иду ему навстречу, пока он дышит мне в спину и ищет сигареты у меня в кармане. Я стал немного зол, что не смог помочь в такой ситуации, но выменял немного случая постичь свой символический стиль поведения Кэмерона и взглянул на Эмму. Там я сказал ей, чтобы она не боялась неприятностей, но искала им ощущение важности в своей судьбе или в своей жизни, когда не знаешь ничего и ожиданий больше. Где вода под камень не течёт, а поезд сам не едет по рельсам, не крадётся, как хитрый зверь, чтобы обезуметь и начать тискать твою грудь издалека. Может я чего-то не понимал в этой жизни, но прожил её стоически и в своей особой нравственной самопародии. Чтобы потом также облачиться в милого вампира и вилять настроением людей, когда им скучно, прикорнув, сидеть и думать о не свершившемся прошлом. А потом мнительно читать новости и ждать ощущения чуда, которое может произойти только из символа любви и принять форму ангела или Бога. Я также принял свою форму Кэмерона и стал себя даже уважать, что прожил достойный стиль самопародии и выучил много песен о любви, в которых будто задумываюсь о своей замечательной судьбе.
              Линия тоски, как бездна проложила во мне отпечаток гордости за мою профессию, а сам я проложил себе рельсовый подход, по пути которого и иду. Я вижу зрением несмышлёного ребёнка, но грежу, что окажусь опять на этой Земле и повторю свой путь обратно. Где бы сам увидел Эмму и её выразительные глаза, тонко очерчивающие всю строгость монументальной лирики в женщине. Как будто бы Эмма пострадала из-за меня и стала на работе зависеть от моих решений, а потом раскрепостилась и вылезла из своей раковины на сложно выпрямленное небо. Оно было в тот вечер кроваво-красным, как экзальтация свойского спокойствия, которое начинается перед грозой, но которое никогда не закончится. Ни в этой жизни ни в будущей, где мы будем стоять и вести разговоры о наших отношениях, чтобы повзрослеть и припасть к самости уже полноценных людей. Этой трагедией души мы страдали с Эммой много лет.
              Она забавляла меня всякими колкостями и искала много выводов из рассуждений, а потом стремилась всё переделать на свой лад. Пройти путь становления женщины опять и опять и найти в нём своё особенное своеобразие, чтобы подчеркнуть стиль сильного человека. Мы поженились с ней случайно, точнее на спор, когда отдыхали с друзьями на какой-то современной вечеринке. Потом опешили от своего решения и пристрастились жить вдвоём. Нам было хорошо и уютно, а потом мы обзавелись детьми и стало надёжно, как в космосе, который имеет свою бесконечную картину продолжительной болезни в душе. Она тянется к тебе через Млечный Путь и собирает за собой множество артефактов, чтобы превратиться в неземное ответвление твоего же морального зеркала в жизни. Когда ты не ждёшь никого, ни здесь ни там, но ищешь песок своих воспоминаний и качество из него уже везёшь в поезде души.
              Сегодня он наклонился ко мне своей железной головой и приготовился не упасть носом в грязь, а прожить достаточный стиль перманентного ужаса и найти в нём весомую отдушину. Чтобы потом кружить с дамой сердца в танце своей современности и играть на нервах уже первобытных вампиров. Которые тащат свой запоздалый мир из ниоткуда и превращаются в лёгких призрачных гениев, по которым ты видишь поступки людей. Где бы форма слезы только отражалась от настоящей деятельности внутри артефакта реальности, а не происходила на самом деле. Где ты ведёшь свой стальной вагон и не можешь уже повернуть назад, туда, где пропал между обломков прошлого и закрылся личным астралом. Мне туда идти как-то не нужно, но играться на нервах у людей я не буду. Ведь машинисты не должны поучать мир людских желаний, но чётко видеть дорогу из жёлтого песка, на котором построена ожидаемая реальность. Где поезд сможет и пройти и проехать, как будто бы он - человек.
             А ты - надсознание из прошлого и будущего, которое тащит за собой груз не объявленной сложности в такой вот рельсовой схватке с велением души на манере людей. Где ты любишь их, а они отвечают по-свойски или молчат в дороге, чтобы не мешать своему личному стальному поезду довезти тебя до нужной остановки и не пропасть. В песках такой муки, где нет ещё никого, где стать в душе - поглощённая принцесса и отражатель вымысла над небытием. Чтобы точно сковать движение мысли над некоторой сложностью пускового механизма внутри личности и не делать того, что может ускорить бег частиц по волнам уже происходящего извне. Ты же ждёшь его в космосе и на небе, ты плачешься, что стал играться ребёнком и снял первобытный космос, как трогательную картинку своего же счастья. А потом выключил материальный коллапс, чтобы достигнуть своих желаний и везти всё тот же груз по необъятной среде человеческого поля желания. В твоём надсознании стали происходить изменения и плотность превысила тайный знак, чтобы отчётливость твоей самопародии сняла шляпу и увела тебя от горя и нужды. Но сам бы ты видел этот мир первозданным и практически совершенным, где идеалы служат твоему имени и не могут пройти дальше космоса из тысяч звёзд.
             Чтобы они и сами загорались и тлели тогда, когда могли и слушали твои презренные формы актуальной мудрости, когда тебе плохо или смешно. Где тайна представляет редкое поле изменений и плотности внутри движения души символа, который ты ищешь в себе самом. Сегодня он подошёл к моему сердцу и я увидел Эмму такой как она есть на самом своём бесконечном прообразе верности. Между личностей разных и мудрых, между слитых уровней обязательства и громадного тона быть в душе милой принцессой. Чтобы белые розы в такой же красоте её личности только дополняли стиль жизни Кэмерона и отражали взгляд ментального космоса в его душе. Где бы отношение и роль отношений перешла бы странную основу профессионального тона дружбы и вновь постигла свой парадокс юности перед судьбой. Не долго думая о новой встрече и тайне, чтобы зажать руки в привычном символизме приветствия и доказать себе самому, что любовь всё таки существует. Когда бы ты ждал её открытый взгляд и мельком улавливал тени на своей манере обращать внимание не только на кончик носа личности, но и на даму сердца, что стоит рядом с тобой и предлагает опять пойти потанцевать.




Рассказ из сборника прозы: "Бездна символизма совести, которая молчит".