Отгадывая сложностью планет - свою любовь

                На неверном случае, когда не можешь говорить, а только молчишь может показаться, что всё вокруг чёрно-белое. Словно бы это нечто прячет за тобой сердобольную трещину из ужаса и мнётся, плотно подползая на коленях, обласканных до невероятной сложности души. Я, как Мэттью был женат четыре раза и все мои попытки урезонить дам заканчивались скандалами, а потом они будто сожалели о случившемся и ставили мне новую капельницу из боли. Она жадно шла по венам и ласкала меня с такой сложностью и невыразимой болью, что трудно прислушаться к самому себе. Как только я понял такую модель изгоя над своей головой, то стал привыкать - иметь внутри неопытную сущность и управлять ей, как космическим кораблём. На втором неверном случае у меня произошёл облом по жизни, где я не достиг почти ничего нормального для своей личности. Я тайно филонил и слонялся от затерянной пошлости дурака, чтобы пристраститься к новому приключению в жизни.
                А жил я в Тулузе и подводил итоги прошлого года, точно расписывая свой многодневный график, за которым можно понять душу дизайнера. Я мог бы рисовать много картин или заниматься лепкой или архитектурой, но дизайн захватил меня куда больше и тоньше, чтобы обратить на то неземное предчувствие души, где и сегодня стою. Я стоял на площади Тулузы и воровал глазами облака. Они плыли по небу внутри белой простыни и одеяла, чтобы запомниться мне и немного сместить курсор твёрдого шага навстречу моей здравой логике. Впереди меня ждала стройная работа и милая секретарша Шарлотта, в которой я не чаял души и которая всегда меня успокаивала. Она почти что убаюкивала мой пульс, когда я разводился второй раз, когда всем моим родственникам это было почти безразлично. Шарлотта придала мне стойкого темпа реальности расти в своих глазах и не давала там спуску, не нажимая на кнопку олицетворения реальности какой-то другой души.
                Я бы пытался её выдумать, но никак не мог, только почёсывал свой затылок в ожидании очередного эскиза для проекта. А проектов было много, их весомость и чувство реальности всегда меня переполняли. Я не был ландшафтным дизайнером, но занимался дизайном интерьеров, дизайном сайтов, а также художественным дизайном бизнес-коммуникаций людей. В Тулузе такого довольства было хоть отбавляй и мне не приходилось долго мучиться и искать себе клиентов. Они сыпались на голову, как из банки с тараканами, но пищали так - будто им чего-то не хватает в их стремительно протекающей жизни. Там же я завывал, как может выть Мэттью. Если какое-то ничтожество запирает тебя на поводу из мнительной природы в судьбе и не выпускает наружу, чтобы полюбоваться голубым небом. Где красками ночных бабочек так хорошо жить во Франции и иметь всю печальность её бесконечной перины мудрости и свежего господского воздуха у себя на руках.
                В моих руках было много бизнеса, точнее он не заканчивался только на дизайне, а подводил свою точку умозрения и в других областях житейской стихии быть человеком. Я мог торговать и при этом ощущал свою точность спокойного тона выше своей головы мира в бизнесе. А моё настроение никогда не зависело от женщин, но очень трогательно имело выход внутри параллельной реальности. В такой реальности я придумал себе художника отношений. Он жил прямо за мной и искал там пар моих гражданских выдумок, предлагая их сразу на опыте успешного бизнесмена. В такой красоте трудно отказать уверенному в себе мужчине. Я был в самом расцвете сил и предлагал много тайн для женского взгляда, чтобы там заострить личную авторскую харизму и сделать новый эскиз. «Пусть он понравится сегодня Марии, а завтра будет выгоден уже Сьюзанне. И обе они найдут для себя неоднородную точку выхода сложности образумиться в такой красоте логики жизни», - так я подумывал о новом проекте и сидел у себя в кабинете.
                Мои глаза наливались свинцовым туманом, потому что уже был вечер и мне хотелось пойти домой. Не то, чтобы отдохнуть, но чтобы приоткрыть завесу тайны на множество сложных причин, которые одолевают меня в отношениях с женщинами. Может мне только сорок пять лет и я не очень выдался внешне, а по росту не сразу скажешь, что игривое сходство с героем станет теряться в безнадёжности случая быть ещё и человеком. Я хотел быть любовником, но иметь свою французскую харизму, тот же манер интеллигента и тонкий аромат прованса, с которым меня может встречать южная Франция. Меня постоянно будоражили стоны морального ада в голове, чтобы я мог обдумать судьбу своих прошлых жён. Их поступки меня выводили из себя и внутри понимания всей сложности и необычности жизни - я всё же мечтал о проникновенной любви. Чтобы чёрно-белый фарфор разошёлся в моей голове и стал другим изображением космической картины гротескного эго мужчины. Где бы я видел не только свои глаза напротив, а искал там отражение своей второй половины в душе.
                У неё много олицетворений и смыслов, но объяснять я люблю внутри художественных примет человеческой психики. Так я создаю свои психоделические образы галантного кавалера и жду, что каждый мой день не закончится таким же обязательным фактом. Их будет много и также много разговоров, чтобы задавать личные вопросы и мечтать привыкать не только к любовной обманке жизни,  но и тяготеть к смотрителю своей тайны рождения. По рождению я был немного греком, но вменял опытный символизм состоятельного дизайнера. В нём мой джентльменский набор уже околачивался вокруг некоторых местных дам и мы дарили друг другу цветы, чтобы показаться всё же заметнее. Выглядеть немного глупее и отзываться только на имя «Мадам» и «Месье». В таких символических отношениях даже моя семья не была мне должна, то имела много недостатков, чтобы считаться там привычкой, оставшейся от жизни. В ней жил я сам и имел свой спонтанный рупор реальности, когда несёшь отжившее чувство с уже приготовленным механизмом, но знаешь, как оно тебя в глазах другого человека облагородит. Сделает, как бы эстетичнее и щепетильнее, чтобы ты выжил внутри космической паутины тайны, в которую сам не верил.
                Я плёл мою паутину из прошлого и шагал по ней такими семимильными шагами, что вся Франция бы позавидовала. Я мог бы командовать целым полком, но отражался в кухонном потолке, как бронзовый актёр из личности, бегущей в никуда. Моя лысина говорила также о многом, чтобы дамы вокруг имели точный манер и фасон. Они прихорашивались передо мной так эстетично, что ввиду моей обаятельной личности - это действие могло бы происходить например на Венере. Чтобы там придать такой ситуации довольно личный характер и харизму, внутри которой мог бы быть скован уже параллельный мир. К такой прозрачности художника я и подошёл. Надев тонкий шарф и чёрное пальто в английском стиле. Я прогуливался по вечерней Тулузе, чтобы увидеть вскоре ноябрь, но принять там природную зиму и отучиться наконец курить. А втайне я мечтал съездить в Бордо, так как в Париже уже был, но не считал себя отставшим от жизни. Просто круговерть слабого канала мудрости достигла моей ровной аксиомы почти что тогда, когда это было бы возможно: произойти или преднамеренно упасть с небес личной выгоды.
                А Шарлотта тем временем писала скорбные пасквили на наших врагов, которые целыми днями клевещут в интернете и на «чёрных сайтах» заглатывают всю пошлость такой же тоски. Может потому, что хотят казаться ближе к идеалу бизнеса или ждут, что люди прочитают клевету и поверят каждой выдуманной строчке. В поисках таких пасквилей Шарлотта преуспела и стала менять окраску своей души на контрастную. Также она стала менять цвет волос, то покрасится в блондинку, то станет пурпурной брюнеткой через месяц и всё как бы, как у людей. Но настроения по-прежнему нет, только идёт парижский липкий дождь и напоминает о чувстве брошенной важности быть здесь настоящим человеком. Когда трезвеешь не сразу, но нужно выдумывать много корпоративных привычек и уменьшать свою капризность почти до нуля. В ней был я и отражал много удовольствия в глазах Шарлотты. Её тяга к прошлому давала ей некий консервативный мир личности, а также снисходительность к нашей европейской жизни. Может тяготеть в такой суете мира к любви было старомодно, но мы старались прижаться друг к другу, как две фарфоровые статуи, чтобы изничтожить весь яростный смысл привилегии наших бизнес врагов. Где ты не ждёшь подвоха от тупости происходящего в глазах, но маешься на каждой остановке, что встречается на пути объективных переговоров.
                Мой человеческий смысл состоял из прообраза разных космических планет. Я вдохновлялся космологией и видел там уморительное провожание своих детских выводов относительного мира неустойчивого и жадного, когда люди на тебя могут просто наброситься. Если они голодные или злые, но такие прямолинейные и обидчивые донельзя, что шелест моих выводов в голове становится тяжкой приметой взять трубку городского телефона и просто её выбросить вон. Мне названивали постоянно домой много людей. Может они не знали куда точно хотят позвонить, но представляли у себя в голове успешного бизнесмена, который имеет много денег и достаток в своей милой критичности в душе. А Мэттью был не одинок в таком космосе сопровождения усталости быть нелюбимым человеком или уставать в своей сложности французской харизмы. Где все буквы алфавита сплетены в такую загогулину, что меньше уже не больше, а больше не меньше. Взять и направить в точность моего личного полёта фантазии, и где-то на выдуманной Венере пристраститься к лучшему потоку выгодного стиля образования жизни для себя самого.
                Планетный штиль или планетный космодром заставил меня сегодня выйти на улицу и подсчитать те вложенные средства в саморекламу. Я всё ждал, когда же она даст неимоверные плоды для меня и может для Шарлотты, которая постоянно хотела повышения, но была слита внутри пародии офисной жизни. Она как белка крутилась в том колесе, но порождая затрещины этого фантомного слоя причин быть для меня идеалом в душе. Может просто она была в меня влюблена и искала практичного случая пройти целый век, не закрыв за собой тайную дверь в той же душе. Я понимал её с полуслова и мы дразнили постоянно друг друга, чтобы потом опять принять обличье начальника и подчинённой. Где бы слова могли просто быть заменены обычным офисным символизмом и дизайнерскими приёмами выгораживания своего перед людьми. Так моя жизнь тянулась довольно долго и шла без видимых поражений. Напоминая уютное поле внутри зафиксированной разницы характера школьника и зрелого личностью мужчины, который всех понимает и принимает, но делать для себя ничего не хочет.
                Внутри моих французских приёмов я стал сооружать башню космической важности и занял то место свыше, что мне преподносит такая символическая жизнь. Она открывала давно знакомые перспективы - стать в компании директором или создать личный бизнес и не прохлаждаться вовсе по жизни. Но я тянул до последнего, как и с моей прошлой женой, которую заволокло всяким притяжением космоса внутри заведомо выдуманной причины, когда она ушла. Может Челси и Сандра были намного меня моложе, поэтому стали внутри моих французских привычек, как бы, приспосабливаясь расти и наблюдать за моей нестандартной внешностью. А потом в разъярённой схватке с демоном всё той же мнительной обиды - взяли и бросили меня напропалую, чтобы внутри себе казаться непревзойдёнными женщинами. В которых всё хорошо: и вкус и одежда, и промысел в жизни, но нет только одного - идеального мужа на них.
                Шарлотта была меня моложе на пять лет и ничего об этом не подозревала, точнее не думала об этой сиюминутной глупости. Когда мы игрались словами в офисе или мило наблюдали раскаты грома из огромного окна, что выходило на городскую улицу, где тянулись тени и линии. Они звали меня куда-то обратно в серое прошлое, в котором теней почти нет, но есть много оправданий для женщин, которые меня бросили и молчали теперь в субъективный аэродром своей мнительной стратегии. В такой колеснице событий - Селена была последней женой и очень дотошно названивала мне, чтобы узнать как у меня дела. Она всегда щепетильно подходила к проблеме внутреннего торга с личностью. Когда ты не можешь сразу взвесить все за и против, но оставляешь тонкий аромат удовлетворения на лице, как будто прошлое не имеет значения, а тащит тот же вековой груз. И я тащил его вместе со своим прошлым и с детьми от бывших жён.
                Остин и Рон были от разных жён, но походили друг на друга с поразительной стойкостью моей прежней внешности. Так Селена и Сандра умели привнести свой резвый взгляд на долгую бесконечность внутри моей души, чтобы опять говорить о детях по телефону. Лишь одна первая жена Айрис была очень застенчивой и не звонила вовсе. Мы прожили в доме на окраине Тулузы с ней год и очень щепетильно расходились. Как два заблудших мамонта, внутри которых ещё не до конца растаяли снега могучего космоса дружбы. Но сделать шаг вперёд всё таки пришлось, чтобы понять, что оно, то самое прошлое было для нас ошибкой. Я не очень вспоминал эту мадам, ведь Айрис была тихоней, брюнеткой с миловидным лицом и с маленьким крючковатым носом. Он придавал ей относительную скромность относительно моего мужского ханжества, чтобы пройти там целое поле суеверных ожиданий от любви. В саму любовь я никак не верил, но тихо притворялся, что мог бы сегодня поверить, если зайдёт и моё сердце за грань того ужаса, то называют «женская любовь».
                В какой-то момент я не сразу понял, что могу приподнять даже буйвола для того, чтобы понравиться Шарлотте. Она так всегда мило улыбалась и хихикала, что трудно заметить своими глазами, как хлопают ромашки на её круглом лице. В очередной раз перекрасившись в рыжеватую брюнетку она стояла ко мне вполоборота, чтобы что-то сказать. Наверно важное, ведь работа для неё была такой же фетиш, как и для меня. Она считала приемлемым просто жить всю свою жизнь и работать до потери пульса над своей остроконечной формой рабского безумия в душе. Когда не сразу сможешь понять всю наглость внутри фортуны мира, где тебе хорошо. Ты просто не видишь своего отражения в зеркале и не смотришься туда напропалую, а ждёшь, что следом будет всё новое и новое. Так и она стояла ко мне вполоборота и мило хихикала себе под нос, чтобы соблюсти гражданский кодекс на работе и понять, что это хорошо.
                Я встал напротив такой милой леди и принялся ощупывать свои большие карманы. Они не были большие от моих денег, но шевелились каждый раз, когда я хотел сказать что-то важное в присутствии других людей. Мне можно было это делать когда и как хочешь, ведь продажи зависели от меня и внутри так и таял смутный венец признания от начальника, что меня повысят. Я возвышался и возвышался над своими комплексами мужской обидчивости, а потом заметил на шее Шарлотты небольшую цепочку. Когда я поинтересовался, что на ней висит, то узнал неожиданность. Шарлотта сказала, что носит знак своего идеала, точнее знак зодиака Козерог, чтобы он приносил ей удачу и счастье. Я мило посмеялся и нашёл, что ответить на такое событие из сегодняшней шутки судьбы. Я сказал, что сам я Водолей, и что мы наверняка могли бы притянуться друг к другу из-за такого совпадения знаков. Чтобы потом понять, что будем строить крупный бизнес вместе и всё у нас получится. Она посмотрела на меня с удивлением и прошептала, что может так оно и есть. В глазах у меня помутнело, но выдох говорил, что дальше будет легче и спокойнее - наблюдать за картиной масок из женского природного мозга на душе.
                Не нужно быть анатомически подкованным, чтобы служить своей истинной цели или верить в неё, так ни разу и не осунувшись внутри пьяниц или скупой, тщеславной молодёжи. Я вышел из состояния молодёжи не так давно, а Остин и Рон меняли для меня глыбу теней в том ужасном прошлом на новые краски, которые бы развеселили мой старый и угнетающий мозг. Я говорю «старый и угнетающий», потому что сам имею дело со своим хрупким воображением, которое несло меня впереди моих славных жён. Когда они ни в чём себе не отказывали, то думали, что сидят как принцессы и могут городить всё, что угодно на свой мимолётный счёт жизни. Я не трезвел по этому поводу и не начинал новых отношений, а старался превозмочь себя в старых, чтобы выйти из того субъективного тупика, который нажил за жизнь. На плечи его не переложить, даже когда уезжаешь в командировку, но Тулуза со своим мягким климатом сменяла мой тон на добродушный. И я оставался сам для себя странным, но отчётливым джентльменом, который также ищет чего-то тайного в жизни.
                Распаривая свой галстук на блюдце из зазеркального ужаса я думал, что много событий прожил зря. Они так казались мне более мягкими и необязательными, что потом их можно было бы с газетной точностью выкинуть вон из головы. Я не слышал много клеветы про себя лично, но вот мой бизнес страдал от такого плоского чувства юмора, что даже у конкурентов их ушки могли бы завернуться в крамольную начинку для торта. Так и я собрал всю начинку для следующего утра и дня, но не слушал больше от Шарлотты ни слова. Она перешла на тактовый стиль благоразумной дамы, в которой можно не заметить следов усталости на лице. Пока вечерний воздух согревает твоё изнеможённое тело и не даёт тебе спокойно выйти на улицу и пойти уже домой. В одной такой дороге домой я вышел и прошёл два квартала пешком.
                Я редко делал такие шаги в своей жизни. Точнее не придумывал сплошь тайные знаки на своём пути, чтобы просто дойти до дома. Где-то посередине пути меня остановил один немолодой человек и попросил закурить сигару. Он был одет очень прилично, не свойственно для таких мест, что даже меня насторожило. Втайне я хотел с ним пообщаться и дальше, но он холодно отпустил мою руку и пошёл прочь, огибая клубы дыма за собой. Его тень врезалась в мою память, как что-то необычное и непредвиденное, а сам он оставил плотный стержень искры в моих уставших глазах, которые уже не хотели понимать ничего. Уже перед самым подходом к дому я заметил, что за мной кто-то идёт. То ли это была тень от людей, то ли моё напряжённое сознание звучало где-то и потрескивало в личной выгоде быть известным человеком. Я конечно был известен в определённых кругах бизнесменов. Ведь дизайнеры не такие и плохие люди, и важно отдавать в этом себе непременный отчёт.
                С такой мыслью я прошагал ещё несколько десятков шагов и наткнулся на стену непонимания, из которой торчали брусчатка и серые всполохи какой-то массы окрашенного бетона. Где на глаза не могут попасться никакие буквы, а только витки краеугольной точности - быть сегодня современным и важным господином своих мысленных надежд. Я увидел некое объявление и мне стало не по себе. Ведь что, что, а тайна внутри меня никак не хотела вынырнуть из прошлого, но тонко несла свои пепельные мечты. Отправляя там же мой мозг в неизведанные стили инородного богатства в психике человека. В объявлении было написано, что некий дизайнер, руководитель сектора торговли и сбыта внутри моей компании объявлен в розыск. Что там же, условно и мне придётся иметь дело с законом, но по какой причине - совсем неизвестно! Мои пятки опустились на роковую землю и я стал перешагивать прочь от той лёгкой болезни дрожи, которую только что подцепил.
                Я вошёл в квартиру и замер. Потом замкнулся в ванной и совсем ушёл в свой тёплый и мечтательный мир. Где на одной половине сосуда важности было здравомыслие, а на другой его половине - держалась Шарлотта, которой я решил позвонить. Было ещё несколько друзей из двора и с компании, но они не внушали мне такого же доверия, как Шарлотта. Ведь Джек и Алекс тоже были моими ровесниками и могли мне отомстить из зависти, поэтому я не стал делиться такой новостью с ними. Нагнеталась странная погода внутри меня самого. Я вышел на балкон и снял немного напряжение, а вокруг чайки ютились и ждали меня, чтобы начать верещать как-то по-детски. Ведь природа успокаивала меня и на этот раз, но щебетала как-то по-иному. Заглядывая мне то в правый, то в левый глаз, из которого нет смысла ворчать на свою следующую жизнь. Для себя самого я не был астрологом, но мог вполне реально понять все акценты психологии крайностей людей.
                Ведь в самих краях, я, как смелый психоаналитик разбирался не хуже, чем настоящий профессионал. На меня легло небольшое успокоение, а потом полоса какого-то странного вида проткнула моё сознание и там я увидел себя самого со стороны. Как и любой другой гений я возвышался над своим олицетворением смелости, чтобы потом понять его ещё дальше и глубже. Чтобы пройти всю череду пакостей и неприятностей, но понять их через символы и знаки. В моём будущем их было очень много и я начал собирать их из цифр поначалу, а потом, перекликаясь из странных обстоятельств, которые наводили меня на мрачные мысли и не давали полностью раскрыться перед женщинами. Может я сам потух в таких отношениях или рассеялся от грусти в подобии собственной лени и того же мрака, но моя атмосфера важного смысла наблюдала как бы сама за собой. В таком же настроении я стал ходить по комнате и ощутил прохладу, как будто что-то превосходящее меня опомнилось и настало прямо сейчас. Пока я сам ещё не настал внутри своих переживаний о прошлом и смысловом пути, что проживаю в Тулузе. Когда внутри всё горячо и слаженно, то Мэттью не горбится и не стоит просто так. Он смотрит прямо перед собой, чтобы задумать новый полёт и найти счастье с женщиной.
                В обложке моего счастья было всё, но не было реального человека. Того, к кому можно прижаться и приспособиться так быстро наедине, где сам себе не осознаёшь личное презрение от точности мира надежды, что хочешь того же самого. А вкратце, что сам хочешь понять другого человека, но видеть при этом его черты, как не запаянный сосуд из материального блага внутри личности. Я стоял так и думал, что сегодня пятница и мне не нужно впадать в бахвальство, чтобы иметь при себе всё, что мне необходимо. Трюфели или сладкий ром, а может пару элитных сигар с запахом мандарина меня бы успокоили. И с такими мыслями я сделал заказ в местном магазине. Потому что пришёл в своё самое сокровенное впечатление: гордости и самодовольства от настоящего хаоса, который может обуять всех моих врагов. Пока я думал о таком положении вещей, мне позвонили в дверь.
                Опираясь на меткий выстрел из бетонной стены я заглянул в глазок и нашёл там плотно стоящего курьера. А ещё я увидел его удивлённые глаза и задумался спросить его, всё ли нормально.. На этот счёт меня перехватили и он сам подытожил свою систему моральных ценностей, чтобы поднять нужный алгоритм тоски. Он сказал, что очень долго добирался до моей квартиры, но встал, как истукан и нашёл мой дом почти случайно, как бы, вглядываясь со стороны местных пустырей и кустов. Такое описание меня порадовало и я увидел у него странную вытянутую шею. Она была бледного вида и сам он был точно упырь - весь в серых тонах. Как будто окрашен какой-то краской из местной галантереи, что не может сойти с его не расторгнутого чувства любви к работе. Мы стали мило болтать и тут у меня закружилась голова.
                В глазах всё потемнело и вышло наружу, будто мне неугоден этот мир. Он как цепкий пёс схватил меня за щёку, а потом я стал приземляться на руки какому-то мужчине. Очнулся я уже на своём диване. Что-то терпкое было положено мне под нос. Около меня стоял мужчина в голубом и сватал прямо в квартире с новоиспечённой болезнью. Мне показалось это немного смешным и сам я опешил. Ведь ревизию здоровья я давно не проходил, а пятидесяти лет мне ещё не было. Тут то настало протрезвление и сам я начал подозревать, что таю, как лимонное мороженое, которое стекает на мой офисный пиджак и расстраивает всех вокруг таким ужасным видом. Меня быстро успокоили эти два человека. Там на самом переходе от тоски к обмороку я стал намного сильнее себя прежнего. Ведь видел всю точность самовыражения, которая может биться об лёд, пока я работаю на износ. А Шарлотта будет учить меня не впадать в агонию и не печалиться, что все мы не вечны, а только трогаем этот мир одной рукой, пока боимся заснуть в своей квартире.
                В эту ночь я не боялся уснуть, но жажда мучила Мэттью очень страшно. Меняя свои окраски то на нежность, то на удивление волка, чтобы приберечь такую же слаженную конфетку наутро, и потом - понять, как дико мне было жить теперь одному. Ведь я был аналитически подкован и смог точно проанализировать всё своё личное состояние. Внутри которого мог бы пребывать жуткий стиль эпитафии над самим собой и витиеватое поле надежд - быть недоделанным дураком в наитии женщин, с которыми люблю общаться. Я жил не для себя, а просто так по-французски, где говорил себе только слова снадобья и любви, а прошлое быстро забывал, но возвращался к нему по необходимости. В такой болезни самостоятельной ломки важнее всего принимать себя таким как ты есть на самом деле. Ведь истина - не барышня, но тащит за тобой много справедливости и важно уметь вынуть её в нужное время перед собой. Точнее объяснить себе самому внутри сознательной поддержки разума, приковывая внимание женщин ещё больше.
                Я жил также как и раньше, но мои мечты постоянно менялись. Они, то превращались в мутную киноплёнку, из которой хочется убежать на другой фильм с иным сюжетом, то в страшное предсказание ведьмы, которая тебя не любит и глазит. Дотронувшись до тебя только одним глазом, чтобы чутью было также страшно стоять перед ней и молчать. В таком обстоятельстве глазил себя самого только я один. Я решился выпить рома и стало как-то иначе внутри, когда не знаешь, где заканчивается и где начинается вечер, в котором живёшь. Мои вены налились стойкой плёнкой маразма и стали тащить меня покурить. Я нисколько не сопротивлялся и пошёл на балкон, от которого веяло таким предательством, что страх высоты. Нет, я не смотрел вниз, но смотрел на свой смартфон. И в эту минуту я увидел там сообщение от Шарлотты. Она написала, что странно себя чувствует уже весь день и может подхватила какую-то заразу или болезнь и не знает, что ей делать.
                Я понял, что мы больны одной и той же болезнью. Там же я не стал ей ничего говорить про себя, но увидел в этом знак приближающего жизненного юмора. С меня скатилась череда странных новостей, но, увидев объявление на улице я стал немного скромнее и перестал искать разговора с незнакомыми мне людьми. Уже на следующей неделе выяснилось, что меня подставил коллега из другого города, где располагалась наша сеть. В компании пока ничего не знали, но проверили налоговую и стали выяснять детали такого безумного чуда, которое казалось мне просто мифом. В нём я увидел свет интеллигентной болезни внутри сатиры. Если не хочешь думать, как выбраться из чужой ситуации, сплетённой воедино в одном коллективе - просто промолчи или не делай ровным счётом ничего. Юлить и убеждать других людей было не в моём стиле и я оставил всё, как прежде. Я стал присматриваться к коллегам и увидел много непонятных вещей.
                Например, то как они себя ведут после работы или то, как образуют свой отдых в компании, даже во время отпуска. Моей болезнью не стала слежка за другими коллегами, но свет из картонной коробки прорезался прямо над моим левым ухом. Мне слышалось, что они обсуждают меня за углом офиса или на перерыве, а потом Шарлотта сказала, что несколько людей уволилось по странным причинам. Когда ты сам не боишься пойти навстречу своей судьбе, но видишь только образы и предчувствия за спиной, а потом проявляются и линии логики, откуда это всё началось. Мне было обидно, что художнику не найти места впереди коллег, а дизайн только за основной обёрткой меняет такие же тени внутри мужчины, но не даёт понять ровно ничего. Что я был должен сам себе и мечтал выйти за рамки своей личной паутины счастья. Где гложить свою свободу было так хорошо и опрятно, что я вполне мог бы стать хорошим поваром или горничной на службе у богатой семьи.
                С такими мыслями я нашёл свою подушку и лёг спать, но сон не шёл ко мне, а сопротивлялся. Я видел тонкие черты своей психики. А ещё увидел там Шарлотту, что воет волком, чтобы хоть немного понять меня настоящего и пропустить дальше. Куда-то туда, где я не буду никогда один и не стану мешать ей - чинить свою женскую судьбу и быть нужной другому мужчине. При этой мысли у меня скривилось лицо и я стал исходить липким потом. Наутро я проснулся весь изнеможённый, будто вампир пронзил своими клыками весь мой мир и тело наизнанку. Чтобы выпить такое количество крови, что даже я не смогу это понять за всю свою одушевлённую жизнь. В теле, как наяву в силах такого бахвальства - я встал и начал собираться на работу. Когда я увидел свой мобильник, то не сразу понял в какое чувство он повергнет мою душу сегодня. Диагноз был преждевременным и очень опальным, а я трепетал, находясь между агонией ада и своей щепетильностью аристократа.
                В сообщении было написано, что Шарлотта заболела какой-то тропической сильной лихорадкой. Её несло из стороны в сторону и мне поэтому пришлось положить её в больницу. «Ну вот, теперь работать с другой сменой придётся», - подумал я и подсобрался, наблюдая за своим выражением лица. В зеркале его не было видно, или казалось, что никто его не увидит вовсе. Как будто бы я стал простым вампиром и необычный трюфель из головы превратился в мою закадычную подругу юности, которая меня не любит. Я также не люблю её, но ревность укладывает мне тропинкой ту дверь, из которой зияет чёрная дыра вечности. Войти в неё - значит навсегда погибнуть, а выйти - значит перейти на сторону уже других отношений и вытерпеть себя самого. Я встал как страус на середине комнаты и принялся отсчитывать свой бледный космос внутри головы. Потом позвонил своей сменщице Элле и принял твёрдую позу, поговорив с ней, как поток с квантовой частицей души.
                В моём положении можно было бы и дальше идти по такой нервной окалине и не мучиться, но знаки стали преследовать там всё глубже и глубже, не давая моему подсознанию выбраться наружу из свойской болезни играться с самим собой. В такой игре не было выигравших и проигравших, но весомость доводов заставляла строить новые мосты передо мной в обществе. В них я также шёл по Тулузе и ждал, что мне наступит скоро пятьдесят лет. Выживание или болезнь сердобольности сменили мой прыщавый тон юности на вычерк, за которым не хотелось почти ничего. Может я втайне ненавидел себя также близко и связно, что мог бы говорить словами, не утруждаясь принять их в необычное поле наград - стать для себя обыкновенным семьянином.. В таком положении вещей моя галантность сыграла бы внутри меня только тщеславие и открывала бы второй круг рождений и смертей. Я шёл по нему, не представляя, что рожусь снова, но родился и был безбрежным от своей погоды слов.
                На своей же работе я стал очень осторожным и сказал Элле, чтобы она мне не писала по пустякам, пока она замещает Шарлотту. Потом, по прошествии нескольких дней я поехал проведать уже и Шарлотту. В больнице было гладко и светло, будто бы слетели все маячки от моих чувств и превратились в единое «нечто». Где теперь они светят там мне и хотят узнать кто я такой внутри своей скелетной выдумки души. Я почувствовал её так отчётливо, что стал мифом сам перед собой, а потом зашёл в палату к Шарлотте, ни на кого не обращая внимание. Выдумка или реальность гостили сегодня на моём бледном лице и я не стал снимать своей белой маски. Я тихо прошептал, что всё будет хорошо и мы все поправимся, так и не разу не наглядевшись в бездну, которая манит своими огнями, куда-то вверх. Чтобы ты сам почувствовал Царствие Небесное и понял, что не один тут прохлаждаешься и блюдёшь законный мир субъективного переживания ужаса жизни. Может я никогда не стану Шекспиром или Кантом, но пройду свои круги ада, чтобы увидеть планетный всплеск такого же мужества в мыслях и чувствах. Когда я прикасался к психологии планет, то сам наливался такой жаждой, что трудно превзойти метафизику времени.
                Тяжело было только моим коллегам. Я стал постоянно ныть и капризничать, что без Шарлотты очень много погрешностей на работе и неплохо бы понять, как их исправить. В моём воображении это был человек очень юркий и хитрый, но мне не хватало смелости признаться себе в этом. Логика как бы уводила меня в другую сторону, чтобы споры и придирки разводили ещё больший кошмар на работе и не давали никаких возможностей выбраться. Я наслаждался таким амфитеатром служителей любви. Когда на работе много успехов у людей, но ни один не должен мешать по-настоящему твоей работе, чтобы тебя, быть может, в будущем повысили. Эдакий кодекс от зазнаек и поиска постоянно личной выгоды, чтобы обращать внимание на тонкости в работе, а не на себя самого. Так моим прежним желанием было совместить мою личную жизнь и работу в полноценный градус моих переживаний и жить дальше.
                Знаки земли притягивали меня как планетное нечто, я пылал жадностью таракана, чтобы узнать их поближе или хотя бы притронуться к ним, пока это можно сделать. Так исходя из планетной психологии я вывел себе некую формулу надежды и стал её вести день за днём, а потом увидел и личный стиль психологии прозрения будущего. Он ровной стеной выманивал мои самые сокровенные тайны, чтобы побольше узнать меня самого. Это были все те женщины, которые у меня были в прошлом и даже Шарлотта не давала мне покоя. Она также льстила и жалась ко мне, но духу ей не хватало унять свой искусительный мир идеалов внутри женщины. Когда наступила апрельская жара я пошёл немного прогуляться и вдоль дворов и смещённой пепельной брусчатки - я увидел тонкий намёк на свои мечты. Передо мной шла Шарлотта и несла какие-то сумки. Они были такие огромные, что даже в старый чердак можно было всё это не вместить. Так на месте мы разговорились и я узнал, что буду теперь работать с Эллой постоянно. Потому что Шарлотта перешла на другую работу и забылась там, как нигде в другом месте прежде.
                Все мои догадки, почему так могло произойти - не стали меня подогревать, но я озадачился не по-детски. Утратой это не назовёшь, что внутри таблеткой также не проглотишь и сам я на минуту загрустил. «Очень прискорбно и плохо. Как же я теперь буду один там мучиться?» - спросил я и нервно нахмурил брови, чтобы было как-то тяжелее и вкрадчивее говорить о том, чего и сам пока не знаешь, но видишь впереди себя в сложных очертаниях. Мне и тяжкий груз таких разговоров не ложился на плечо, но символы стали заполнять всю мою жизнь подчистую. Когда я нашёл ответ внутри себя самого, то выдохнул и перешагнул от этой мысли в слепую бесконечность души. Ей конечно было всё равно на то кто я есть и на моих детей, но сам в себе я не отчаивался. Я горел, как факел внутри сознания, которое было сцеплено будущим и гнало этот поезд на какую-то следующую остановку. Я успел туда прыгнуть и решил предложить Шарлотте общаться и дальше.
                Она нисколько не смутилась и даже поинтересовалась, как поживают мои сыновья? Мы ответили друг другу улыбками и стали приспосабливаться к такой новой реальности.    Когда до конца не знаешь кто кого убьёт в следующую минуту, но ждёшь постоянно нокаута, а мысли обрываются, как чёрные провода на линии смерти души. Дни стали идти как-то быстрее. Я выходил с работы и звонил Шарлотте и там, представлял планетное нечто, чтобы играть внутри правила ставить точку не посередине строки, а только за ней самой. В такой философии ужаса на кон было поставлено всё, но мои труды не пропали даром и я стал получать большую надбавку к зарплате.
                По вечерам я общался с разными женщинами и притворялся тихим и обманчивым плутом, а с Шарлоттой я был безграничным циником и даже мёртвая мысль не могла сбить меня с толку. Но подползала ко мне очень осторожно, чтобы не обидеть на своей линии проникновения в очередную ситуацию при общении. С людьми, как в культуре раздора - бывает очень трудно и слабо идти, но конфликтность не моя черта характера и я просто смирился. Ведь быть обычным мужчиной куда проще. Где дизайнер не видит плотный шёлковый наряд внутри своей леди, а быстро намекает ей на ещё лучший фасон, чтобы приобнять её всё ближе и ближе и затем и самому подрасти. В жизни такой середины мне было достаточно и самостоятельность не стала уже такой навязчивой, как раньше. Космические мысли приносили много плодов и я стал почти проницательным провидцем внутри бизнес логики. Когда такой подход был нужен или необходим, но становился реально выполнимым только в моих руках. Так я достиг своего золотого часа и стал директором компании. Дизайн мне был нужен совсем не для этого, но шёлк, исходивший из внутреннего обаяния говорил, что дальше я увижу необычные знаки судьбы и найду им тепло в собственных руках.
                В ту пору Рон уже сам женился и был неимоверно счастлив от такой перспективы - пройти все круги ада, не держась за руку со своими родителями. Остин же собирался уехать и вовсе в Германию. Он и Селена, его мать, постоянно снились мне последнее время, чтобы найти там потайное окно и придумать новую космическую точку поворота души, от которой я зальюсь весь красной краской. Быть может потому, что я их бросил много лет назад, а может в душе у меня растаял плотный цветок мироздания и всё в голове перемешалось, как внутри личного поля выгоды. Когда ты сам её уже никак не ждёшь, но водишь вокруг за нос чёрного ворона и говоришь ему, чтобы он не каркал на твою будущую жизнь. Как бы, представляя, что сам в будущем станешь таким же вороном и сметёшь им форму слепой наглости, поднабравшись у друзей хороших шуток. Я не писал изумительных пьес по ночам, но смотрел постоянно сериалы по телевидению. Они так будоражили меня, что сплотили весь мой тонкий юмор вокруг неизвестности, где-то позади. Там я не рассуждал очень строго о себе и о своей мужественности, но радовался, что стал директором компании.
                В таком водоёме гордости во Франции я провёл много лет и также много утекло вопросов и ответов. Чтобы потом мои сыновья смогли бы вобрать в себя немного воздуха и спросить меня о чём-нибудь эдаком. Я их никогда в реальности при жизни не жалел, но понимал тонкий стиль юмора. В нём было много предрассудков, а также много психологической астрологии. Я находил интересным тот мир, когда ты складываешь много факторов себе в обыденное время на работе или дома и видишь, что есть одна закономерность. В ней был не только я сам по себе: годный и интеллигентный мажор, которому всё по плечу. Не задавая много вопросов - уметь быстро уговорить клиента или друга на смысл своей затеи, а потом сделать ещё одно мнимое пари. И таких пари было, отнюдь, в целую вечность, столько, что и сам я один устал их считать и менять смысловое и умственное подобие в чертах. Я называл это: «Идти по своей логике жизни и находить там много правильных вещей в голове».
                Так и моя голова повернулась сегодня не в моё детство, а куда-то в иную сторону, преграждая мне область за виском. Я искал выход внутри психологии, но не смог толком ничего понять. Меня переполняли эмоции, ведь нужно было развиваться дальше. Когда я всматривался в вечернее небо и настраивался на пульсирующие там планеты, то думал о ничейности говорящего сердца. Что оно уже никому не нужно и нет того выхода или входа, чтобы забиться через иную артерию и не вспомнить свою формулу прежней любви. А мои соседи и друзья смеялись надо мной, что даже в престарелом возрасте можно быть чудаковатым романтиком. Через которого, как через Мэттью легко переступить порог, словно бы он был дверной. Или сесть на шею странному другу, чтобы тот не выёживался и не думал, что всё получил быстро и также легко по жизни. Наблюдая свою органическую форму из офисного планктона под рукой, и предлагая по жизни всякую всячину несъедобным ракушкам из женского мозга. Чтобы потом, опёршись на свою риторику - только вкратце разговаривать о погоде или лежать на пляжном отдыхе и не хотеть вовсе ничего на свой ненужный и жизненный счёт.
                Перемежая такие мысли мои дни стали идти очень долго, а сам я стал замечать, что мне чего-то активно не хватает. Я хватался руками за своё сознание и глядел между нравственной почвой людских переводов - туда и сюда, а видел только пустоту на кромешной форме лица. Её нельзя было сшить ниткой или воздеть, как каркас нового здания, чтобы потом всё быстрее и быстрее поднять свой сварливый нос. Сберегая такую форму маразма я всё ещё думал, что выберусь, но тяжесть на моих плечах вылезла сама по себе. Когда ты сам втайне не можешь греметь посудой дома, где никто вовсе не живёт кроме тебя, но тщишься, что будет когда-нибудь пребывать. Я разузнал, где работает Шарлотта и решил её подкараулить после рабочего дня. Просто встал напротив выходной двери и стал мелькать глазами на выходящих прохожих. Они тащились очень неохотно и пугались моей странной физиономии прямо у выхода из серого большого здания.
                Шарлотта перешла работать в какую-то фармацевтическую компанию и смелость её не знала предела, чтобы толком не соврать. Ведь она быстро открыла двери, и очень удивлённая со смеющимся и морщинившимся лицом также быстро выпрыгнула из двери. А я тайком подкрался и вынул букет роз, чтобы помочь ей приспособиться к окончанию такого трудного дня и также мило улыбнулся. Её глазами я схватил такое же разнообразие субъективной догадки, что всё хорошо, но выше и выше хотел бы бежать отсюда на какой-нибудь крейсер внутри безлюдного океана душ. В мире такой банальщины хоть отбавляй, но делать было нечего и я прямо сказал Шарлотте в лицо, чтобы она немного улыбнулась. Видимо моя просьба подействовала на неё ободряюще и тайна сошла с её мучащегося рта, где я услышал просто: «Ок». Такое повторение моей идиллии можно было бы ожидать и дальше, но я терпеливо взял её за руку.
                Там, на самом дне неприязни и ханжества я сказал, что мы должны чаще общаться и не верить в различные чудеса, что происходят не по нашей воле. Шарлотта очень удивлённо взглянула в моё лицо и немного хихикнула. Она не привыкла, что мужчина дарит ей надежды на будущую жизнь прямо на улице, да ещё и возле выхода с каждодневной работы. Потом мы пошли поужинать в один местный ресторанчик, где в неё можно было бы собрать очень много тайного вымысла и прочесть наяву. Когда не трогаешь женщину рукой, а мысленно заводишь с ней разговор, тяготея к наивности самой ситуации, чтобы не впадать и самому в отходчивое детство. Только там я всё время разговаривал с планетным монстром и он охотно мне отвечал, сразу подвывая, что будет тяжело, но сам я выберусь. Только теперь не понятно из чего я должен был выбираться, когда женщины сами создавали себе трудности. На что Мэттью поддразнивал лишь шёпот от идейности сделаться на этой планете не самым плохим человеком.
                Я жил конечно не роскошно по меркам олигархов или старых зажиточных накопителей социальной мудрости. Они все были, как тонкое зеркальное окно напротив моей уже поспелой зрелости. Ведь после пятидесяти можно уже не думать о прошлом, а будущее заставляет читать не ту газетную вырезку, а выбирать просто слова из понравившегося стиля в статье. Может это странно прихорошившаяся глупость, в которой нет надмения и старой гордости быть для себя любимым, а просто читать что-то для отвлечённого внимания. Наедине с собой это конечно придаёт уверенности в завтрашнем дне, а вовсе на личном полёте своей будущей жизни не говорит ровным счётом ничего. Чтобы ты сам растаял в руках и оказался запертым в хрустальном доме какой-нибудь женщины, что доказывает тебе о любви и снисходительности быть настоящими людьми. Но что такое - быть «настоящими людьми»?
                Мы не выгнуты на картоне времени и лежим на поверхности такого же космоса, чтобы тлеть вместе с космическим нечто и образовывать там сгустки чёрных дыр. Мы плотно превращаем свой выдуманный мир в ещё более глубокую фантазию и держимся на расстоянии других людей, чтобы они любили нас больше и чаще. А потом, приспособились бы к немощной удаче и выиграли бы например в лотерею, оправдав своё умение притворяться тихоней и никому об этом не говорить. В таком придуманном парадоксе сознания и держится то самое «нечто», чтобы придавать честности самому себе и ждать, когда в следующий раз откроются двери Вселенной или подадут другую руку. Может она стала для меня женской в прообразе Шарлотты, но я ловил удовольствие, когда мы гуляли наедине и думали, что мир не упадёт нам на голову и вовсе. Как будто и ворон не сможет накаркать на ту же голову, что ждёт свой предрассудок и не сдаётся, пока не получит с лихвой от честности внутри создания собственных желаний.
                Я всегда желал женщинам только добра, но внутренний демон иногда поднимал свою хвастливую голову, чтобы приоткрыть там говорящее «нечто». В этом сосуде много язвительности, но больше всего предрассудков и вся эта канитель субъективного добряка смотрит теперь на твою дверь и вниманием привлекает жалость и подобие кости в любви. Так и я смотрел в глаза Шарлотты и не мог понять, что мне нравится в этой смелой женщине? Может её рот или странная затухающая улыбка, когда уголки рта сникают так быстро, что она даже не успевает пройти до конца фразы. А трепетно и сжавшись теряет всю константу идеала и смотрит, потупив взгляд на тебя. Этот взгляд я запомнил надолго и он иногда приходил в мои спонтанные сны, чтобы в белом отражении женского мира увидеть также и свой прежний возраст, чтобы поговорить о личном. А может приподнять эти уголки её бледного рта и высмотреть там аналитическое «нечто», как за тесьмой уже другого сознания - быть для себя современным джентльменом и терпеть много трудности и боли.
                Как-то Рон преподнёс мне трудности, как настоящий французский шарманщик. Он попал в тюрьму и ждал, что кто-то его спасёт, но не отваживался попросить о помощи и просто ждал и сидел, как покойник на своём выверенном месте. За него могли бы дать выкуп, но он молчал и блистал своей эрудицией в камере, а потом нашёл там ещё одну современную идею, чтобы уподобить мысленные мечты и выделить свой взгляд ещё более крамольно, чем раньше. Он просто набил лицо одному человеку там же, когда его отпускали на свежий воздух ненадолго, где были его сокамерники и шатались там, переговариваясь о побеге. Потом это происшествие дошло и до меня, где я быстро схватил свою одежду и поехал прямиком к нему. Туда, где не радуют больше ни глаза ни души, а стоит тюремная ограда и хнычет, что тебе повезло на этот раз. Но повезло как раз не мне, а Рону и я дал за него приличный выкуп денег и отобрал надежду у местных маргиналов отомстить моему сыну за приметливые руки и острые клыки.
                Всё бы ничего, но Рон был очень недоволен. Он смотрел на меня с каким-то подозрением и мял постоянно сигареты в руках. А рядом проходили люди и также, нам сталось сегодня - быть немного сумасшедшими, что бы не говорили вокруг странные взгляды всё тех людей. Растроганный постоянным блужданием планет в голове я представил Венеру в самом расцвете её гордости и стойкости, где она могла бы приникнуть даже к немощным. В такой обстановке я чувствовал немного себя убитым горем, что никак не могу помочь своему родственнику, и вот, решение было найдено. Я помог Рону решить его мелкие проблемы на работе и мой глаз обаятельного менеджера и сегодня сыграл стойкие формы такого же убедительного отца. Вокруг всё завертелось и приняло форму уже другой планеты. Какая это была планета - я не знаю, но тот тупик прошёл и больше не возвращался ко мне никогда. Я ждал всё и ждал, но тайна моего перевоплощения не приходила в голову. В один из майских дней, в разгаре весны, когда уже все почки набухли, а тайные планы вышли из своего презрительного обнищания на свойский берег переговоров, чтобы задумать что-нибудь новенькое. Я стал мечтать о других планетах и представил уже Нептун, как он своей голубой каёмкой закрывает мой стиль вокруг перемены и отражается, чтобы придать больших сил.
                В то время у меня было много новых знакомых. Может моя зрелость сыграла там не последний ток упомянутой гордости и желания стать уверенным в себе мужчиной. Но я выдержал и стал таким, что можно было даже гордиться и следовать такому расположению моего духа или внутреннего чутья. Я стал замечать, что ко мне притягиваются водные знаки зодиака и все они мечтают дать мне то, что я хочу или возможно захочу в следующий момент времени. Я трогал себя за сердце и не верил в свою получившуюся удачу. На днях меня пригласили на важную выставку, а потом на телевизионное шоу, чтобы я сам смог подумать о своей городской застенчивости небольшого человека. А потом с юмором и с расстановкой преподать уроки уже успешного бизнесмена, который рад поделиться своим многомерным опытом на людях и ратует за такое снисходительное «нечто». Не время было молчать и в отношениях, я видел, что Шарлотта тянется ко мне также быстро, как и уходит в сторону. Что-то заставляло её постоянно мучиться и я не мог её спасти от таких наваждений, а только лично и покорно говорил.
                Мы болтали по телефону очень много. Сначала внутри было раздирание, а потом, как будто упала стремительная обёртка из городского ханжества и я сам превратился в глубокоуважаемого принца. В таком смысле я просидел много лет и не могу себе точно сказать - чего хочу до сих пор от жизни. Получить или оставить в прошлом, но чтобы потом опять это найти и придумать уже новое объяснение для личности моей и другой. Такой другой личностью стала Шарлотта. В её глазах я был почти что идеальным и менял свои маски направо и налево, а потом мы цинично это обговаривали и ждали, что приключится «нечто» уже с нашей головой. И вот, в один из таких моментов это стало происходить. Сначала внутри всё разгорелось красным как яд пламенем, а потом стало сверкать внутри обоюдно созданной атмосферы самокритики, чтобы менять свои года на уже прошедшие и самоутверждаться. Я не стал терять ни минуты пока отвечал на очередные хитрые вопросы Шарлотты, а потом, вдруг, предложил ей переехать ко мне. На такой паузе многие бы женщины сломались, но я нёс свою фортуну так хорошо и лаконично, что меня теперь не сбить с толка. Лежать можно легче - недели сидеть, когда Шарлотта ответила мне согласием и стала, как будто родным человеком.
                В приятной атмосфере легко забыть все свои призрачные надежды и ужасы давно ушедшего прошлого. Так я и сделал, но прочёл перед этим давно внутри задуманное письмо, которое отослал сам себе. Наделяя там себя самого какими-то сверхъестественными привычками. Я смеялся очень долго, когда вспомнил о таком письме и стал размышлять о трудностях прожитой жизни с женщинами. Если нельзя такое терпеть, то я бы не стал, но мой французский лаконичный язык утверждал сегодня бурю других эмоций. Чтобы потом закрасить такую же щепетильность внутри красноречия быть ещё и тюфяком, который не может в жизни ничего толком сделать. Просто смотрит вокруг свой планетный коллапс в голове и мает такую же теорему о долго прощающей хитрости, которую сам же себе и создаёт. Я жил теперь с Шарлоттой и отнимал много власти сам же у себя в такой маленькой голове. Что можно задуматься, как туда умещаются в таком количестве мысли и лежат там пластами недоверия к людям, и молчат о своей судьбе годами напролёт?
                Время не шло на меня, но заглатывало внутри ту непомерную тайну, что сам я нашёл в Шарлотте. Может потому что был объят её красотой, а может потому, что нам покровительствовал Сатурн. Он сам по себе распознавал систему хаоса в сложной жизни и дарил тёплую любовь и веселье, чтобы социальный отдых приносил максимальное наслаждение. В нём прошли мои года и не стало даже пресловутой бытовой атмосферы. Которую могут ненавидеть многие или любить от неё отказываясь, но страдать в жизненном одиночестве. Так через планетные и зеркальные поля я нашёл отражение своей совместимости с другими людьми. Может по натуре они были совсем не французами или жили в других городах. Но моя запатентованная гордость быть джентльменом несла во мне заряд уже другой любовной болезни. Теперь я боялся потерять Шарлотту и нёс её на руках своей французской игры, в которой любил играться вничью.
                Так я любил наблюдать сюжетные линии и ходы логик своей дамы, чтобы та снимала поочерёдность грациозного тока и перевоспитывала уже моих детей, а не меня. Может там можно меня утешить, что мы прожили много лет в общей идейности быть грозой всех субъективных неудач. Но в таком прообразе астрологического чувства я нашёл свою единственную планету и она называлась - Шарлотта. Меня можно называть лжецом и пройдохой, но точно подводить черту такого наглого и субъективного мужчины, что скажет всю правду и не опустит руки, когда плохо. Я отдыхал со своими друзьями довольно часто, но Шарлотта видела мои увлечения помимо работы и никогда не всматривалась в долгий фарс жизни, чтобы ненавидеть себя. Может Сатурн помог мне любить многих людей или создавать там чарующую редкость стихийного тока манеры, из которой не хочется выбираться.
                Я бы и сам не стал это делать, но предпочитал работать большую часть времени, где игрался бы с ненавистью уже на профессиональном уровне. Там я сломал не одну преграду и выменял тот же стойкий миф, что можно нести на своих руках не только прошлые переживания, но и удачу. От неё у меня завывает в груди и идёт тёплый дождь, чтобы приспособиться к личности уже категоричной и видеть не только несколько планет, а все планеты на той высоте, что хочешь рассмотреть сам в людях. Ты ищешь их прообраз как идейную психологию и наслаждаешься, когда твоя тайна становится уже городской легендой и манит к тебе многих людей. Внутри лунки мудрости или вытаращив глаза на женщин в упадке своей свободы - я долго держал тот же природный инстинкт, который меня вывел на светлый мир тоски. Теперь я тоскую не по своему прошлому, а только внутри понурой благополучием жизни и тянусь к своим внукам и детям, чтобы преподать им новую шутку о выверте на плоскости этой Вселенной.
                Когда твой физический мир не знает, чего сам он хочет сегодня и когда космологический ужас затрепещет и вынудит тебя приблизить к лицу невыгодного партнёра. А ты уставился на него и не смотришь больше ни в какую другую сторону, только качаешь маятник раздора и ждёшь, постоянно ждёшь.. Я ждал такой самостоятельной личности и она пришла ко мне в образе женщины. Шарлотта была внутри предпринимателем и научила меня многим штукам, а точнее, как выглядывать за чужие глаза и при этом не смотреть в своё отражение хаоса. Ведь жизнь может продать тебя за бесценок или стать совсем не годной для такого как ты джентльмена. Внутри психологии личности я не думал пропасть вовсе, но жизнь в Тулузе приноровилась менять окраску моего лица очень часто. Дело в том, что переживать свою молодость было делом непростым, но характером я был совсем не скучный. Эдакий непоседа и влажный отпускник, за которым могла бы побежать даже неуверенная в себе дамочка. Я старался не впадать в личную казнь преимущества быть для себя непонятным, но затихал перед Шарлоттой, когда разговор заходил в тупик.
                В таком же состоянии были он всё хотел отравить мою жизнь или менял меня на бесценок, и как бы, поворачиваясь вполоборота снимал шляпу перед расставанием. Я нашёл в таком компромиссе твёрдых решений много обычного чувства юмора и шутил, надевая там маску случайной любви. Может это было слишком доверчиво и благородно для меня, но прообразы планет вытащили мой мир на другое основание видеть надежды. Я стал программировать свою реальность всё выше и выше, но не понял, что сам уже толком постарел. В таких проверенных вечностью глазах я нашёл в себе много открытий, чтобы завернуть их в такое же тёплое одеяло и выменять на стиль уже иной. Так, меняя день за днём тащились мои глаза около Шарлотты и смотрели на меня, как будто я сам был вороном от предвкушения покаркать и сделать что-то необычное. Например подарить слепой подарок на годовщину свадьбы или сводить Шарлотту в какой-нибудь ресторан.
                В щепетильной атмосфере гладко выбритого ужаса и в таком же новом свете мудрости быть себе не обязанным по гроб жизни - я и жил. Томил своих детей от Шарлотты и менял на личный выдох мудрости уже другие космические планеты. Может Марс или Юпитер, чтобы поглубже рассмотреть каждую трещинку в глазах своей избранной жены. Чтобы начать говорить с ней по-другому и не терять внутри аппетита, когда что-то не получается. В такой разнице молчаливого катания по сугробам мудрости на южной стороне Франции мне преисполнилось уже много лет. Я не считал их количество и не буду дальше таким делом заниматься. Просто я  нашёл в своих глазах нужное поле пережитка, чтобы хаос стал для меня властным и людским. Я сам приручил его внутри своей социальной работы. Там же я придумал логическое «ничто», чтобы сделать личный выдох субъективной страсти и выдумал всё новое и новое наедине с Шарлоттой.
                Сквозь предсказания и стержень, в котором много людей и можно предугадать любой вымышленный мрак. Можно увидеть даже тяготение в тщеславной позе личной выгоды к другому человеку. Когда не любишь его вовсе, но планетный ток подрагивает между твоих эмоций и жил, чтобы подсказать тебе всю сложность уже переживания внутри. Это эхо внутри психики. Оно живёт во мне как ложная планета и соприкасается с той теоремой о будущем, которую я сам хочу взрастить и не боюсь упустить из рук. Ведь в личности и на работе всё складывалось в нужные концы, а начала я сам себе придумывал и видел тайное оформление уже переведённых строк извне. Надо мной и через меня Мэттью летал как бабочка, но уводил в свой странный полёт очень много людей. Он как будто вкрадывался и искал там опору для жизни, а потом планеты как прообразы личной страсти помогали понять эту картину в душе. Тоска за тоской и всё растворялось из негодования быть приличным семьянином, но жить внутри рабочей среды и менять свои глаза на чужие. Когда в дымке такой атмосферной лжи ты сам не видишь стихийного олицетворения космоса, но сам он уже держит тебя за руку. Помогая и ратуя за каждый всплеск эмоциональной глубины переживания и страсти, что может быть твоим воплощением.
                В таком же расцвете гордости мужчины в средних годах, или перемежаясь из стороны в сторону уже в более поздней роли быть оценкой судьбы. Я стал замечать, что именно эти формы планет тяготеют в приличности ко мне, и когда я вижу их материальный оттенок как поведение личности, то смотрю на человека как родного. Ощущая там видимый блеск в каждом сердце идейности и тайны, которую мог бы составить, как художник в личности. Я рисовал много и мои картины уже сами стали помогать мне над свежестью раннего утра принять тот гипнотический хаос природы, чтобы понять его. Может оттенок серости или погодный коллапс наедине со своей природой, чтобы она стала отвечать как-то по-особенному. А Шарлотта задела бы меня вопросами о страхах, что гложут её субъективный стиль дамы и дают выманить старые тайны за новой завесой спокойного тона в любви. Это усложнение планет дало мне много в жизни, но те черты, что видел я не сразу, то обнаруживал уже в своих семейных отношениях. Они были как-то запрятаны и съедены, чтобы потом возникнуть из ниоткуда и дать росток свежей мудрости на таком же картоне из первобытной страсти внутри.
                И когда мне уже стукнуло семьдесят лет, то мои страсти вокруг поутихли, как мотыльки, которым чего-то не хватало в жизни или мудрости, что слетела и ратует не того кто бы хотел её получить. Я был в Монтобане и мой диалог с местной фауной зашёл в тупик, когда после очередного разгара на вечеринке я вышел на улицу и весь промок до нитки. Был август и дождь шёл постоянно, чтобы понять, что обоюдность - не самое прекрасное место на планете Земля, а ты - не самый красивый мужчина. С которым хочется отобедать или пожить немного, чтобы понять, что ты всего лишь дизайнер. Я нашёл место под козырьком местного дома и стал отсиживаться, глядя, как большие капли влажной воды текут повсюду. Наливают свою мнимую жажду себе и мне за шиворот, а потом поднимают свой пепел небес, чтобы ещё раз прикорнуть и не дать сбить себя с толку. Так я смотрел и думал, что нынче не могу ничего делать, только летать, как пресловутая бабочка и делить не съеденный бургер с кем-то лучшим кто был бы мне дорог. Под козырьком ютились ещё две леди и мне стало интересно с ними поговорить.
                Так, я спросил у одной: «Который сейчас час?» - и стал немного интересоваться, перекатываясь с ноги на ногу, о том, что эти милые дамы делают в такую погоду на улице? И тут, я услышал типично французский юмор, в котором узнал самого себя и моё запоздалое детство, чьим тоном эти милые мадам смотрели на меня уже повзрослевшего и странного, чтобы опешить самому в себе. Я был видом довольно моден, не скажу, чтобы ложился под дизайнерский шик местной молодёжи, но с виду выглядел моложе своих лет намного. Дамы немного занервничали, а потом, видя мою неуверенность в себе - просто рассмеялись. Им было интересно - кто я такой и откуда? Сколько мне лет и знаю ли я испанский или итальянский язык, а потом, одна дама сказала, что всегда искала такого мужчину, как я. Я был так обескуражен интересом в свою пользу, что пригласил Джанет и Веронику в местное достойное заведение, чтобы узнать их поближе и побольше.
                Дамы оказались меня моложе лет на сорок, но выглядели весьма прилично. Работали они в местном мелком бизнесе. Одна - в какой-то ювелирной компании, а другая - в строительной фирме. Меня отягощало то свойство внутри внимания людей, что сам я самолично притягиваю их, даже когда не хочу этого делать. А сам мой вид предательски говорит об ином, что я также заинтересован и топчу здесь землю около дома, чтобы увидеть или специально познакомиться с дамами в зрелом или молодом возрасте. Я конечно не выглядел, как простецкий парень, в котором много бургеров и самоназванной гордости в глазах. Но жизненная жилка подсказала сегодня, что я найду себе интересных собеседниц и моя поездка не будет такой унылой и запятнанной только работой и склочным выяснением обстоятельств на ней. Я не был бароном или гротескным вампиром внутри своей гробовой замочной скважины и не ложился в свой запаянный гроб по ночам. Но внутри так сладостно источал влекомые нити готики, что дамы поверили во все мои сказки и стали ко мне прислушиваться.
                На следующий день по совпадению сиюминутного чутья или наваждения природы - дождь вовсе окончился, как будто бы и никогда его не было. А только тон в привлекательном смысле объяснения неба заволакивал мою душу, чтобы опять встретиться с этими интересными женщинами и понять кто они такие на самом деле. Источник моего чутья пригвоздился на том небесном входе, где я напоминал летящего чёрного ворона или сороку. Я так смотрел на своих собеседниц, что мой пристальный взгляд мог бы проесть у них на душе вековую плешь. Когда не сможешь найти отдушину внутри себя самого, а тянешь постоянно время, чтобы твой дух перемежался на расстоянии с той нужной тебе планетой, которая помогает в данный момент. Тогда я провёл ещё один эксперимент и представил Венеру в обильном влиянии её солнечных лучей или того, как она сможет проявиться на небе и предстать во всём своём интуитивном цвете мудрости. Я так долго представлял эту планету, что сам в неё влюбился и вывел бы уникальный код юности, от которой мифы падают тебе на голову и трещат.
                Дамы таращились на меня, как на инопланетянина и стали приговаривать, что могут даже составить мне компанию и дальше. Но моя ситуация подходила к концу и я разобрался с медлительным заказчиком, в котором вывел для себя сонный стиль привыкания к минуте психологической гордости. Она одна отражала мой сегодняшний цвет зрелой мужской свободы, где я планомерно парировал и ценил каждую минуту, прожитую наедине с самим собой. Тогда бы на меня налетели уже бы не тысячи воронов, а стаи таких резвых девчонок, чтобы нанести свой сокрушительный удар и дать мне юности внутри моей увядающей харизмы. Ведь мечтать можно было бы о многом. Я не спал ночами и все мои попытки увеличить прибыль давали только половину цены от той жизни, которую я вкладывал сам в личный возраст души. Там же я ощущал свойское прикосновение старости, а Тулуза дарила внутри городского молчания только тон пепельной сырости и южно климатический образ понятия быть человеком.
                Так как я вырос во Франции и сменял три тысячи масок за всю свою вымышленную жизнь, то даже Шарлотта не могла увидеть мои козни внутри маломерного вранья, что сам я подаю ей на ужин иногда и молчу. В нём были ростки благородной болезни и европейская точность, как смысловое представление удивительной важности нравиться самому себе. Достигать удовольствия там, где я живу и меняю свой стиль аристократа на новый BMW или мчусь по шоссе, чтобы увидеть глазами незнакомые мне памятники оставленной природы. В тех глазах застыли не только мои причины быть здесь счастливым, но также иметь всё под своей рукой и не отчаиваться в самую трудную минуту. Я откупорил маленькую бутылку виски и налил женщинам, а они стали на меня смотреть, как будто на природное «нечто». Хорошо, что не на природное «ничто» или «никто», а то бы я обиделся и подумал, что сам я выходец не из этих мест, а моя кровь или обожание стиля французской сатиры не дают мне славы и уверенности в самом себе. Там же я задумал и дальше общаться с этими красотками и видеть в них прелестниц, как будто бы я их преподаватель или наставник. А может потом и взять бы к себе в компанию, чтобы от души повеселиться на той моей вечеринке и устроить им небольшой всплеск дизайнерской мысли о года.
                Я все их прожил в Тулузе, почти безвыездно и могу смело предположить, что в другом месте мне не будет также хорошо или спаянно легко, как в своём городе. Шарлотта постоянно названивала, как будто чувствовала, что будет несчастлива, если со мной что-то произойдёт или сам я скачусь. Если смотреть на карту её желаний, то можно бы было сделать небольшое резюме, что пройти Шарлотта смогла бы только два шага, чтобы не упасть на середине пути. А то и вовсе учесть своими мыслями одну тайну, что подстерегает её за поворотом, вместо тысячи таких же, которые ждут её уже целый век и не хотят пробыть и секунды без внимания людей. Но при всей стройности и строгости такого обаяния Шарлотта очень любила менять свою внешность и делала это так забористо, что напоминала свойский комплекс борьбы с самой собой. Это бывает в периоды личного или возрастного кризиса, но у неё это было всю жизнь.
                И так шло до поворота внутри моей целостности и зрелости, когда бы я стал замечать, что жду ответа Шарлотты каждый день. Молчу в трубку смартфона и опять жду, что прилетят тысячи грачей и отлупят её за нескромность и важность опаздывать каждый раз на встречу со мной. Иметь при этом сонный или не выспавшийся вид и говорить со мной на разных языках. Но такое обаяние и свежесть в исчезновении рамок при общении сделали из меня спонтанного ловеласа и сам я, того не подозревая стал цеплять и притягивать к себе ещё больше людей, чем хочу. А хотел я, отнюдь, не много, но ждал постоянно какого-то законченного рока и в созвездии например Льва или Овна, а получал ничтожность от слов своих друзей. И покой, в котором созерцательно видел обаятельное созвездие Водолея или Стрельца. В такой ситуации нет ума терпеть маленькие гадости, идущие от жизни, но внушению я не поддавался и даже сейчас под напором милых дам - я ждал их сочинительство из пустого «ничто».
                Сам при этом залезая в юркую раковину и требуя всё новой порции любви, чтобы было о чём поговорить или кого расспросить невзначай о слабостях стареющего мужчины. В чьих глазах сливаются под паутинной рябью словесной пустоты маленькие и хрупкие ресницы и молчат, когда им отвечают в трубку смартфона плохое сообщение или вовсе не говорят. Я звал на помощь не часто, а мои родственники не просили такой помощи и вовсе. Это не было запоздалым решением в стиле французской или итальянской драмы, но считалось нормой предела покаяния перед сложившейся жизнью. Также и моя долгая жизнь шла туда, куда её ведут планетные блики, и как только я замечал, что небо становится пурпурным и тяжёлым - то искал себе оправдание и соединял свойский подход с женской глупостью в душе. Так в меня проходило то человечное поле людей, если оно вообще существовало когда-нибудь и ждало уже на новой остановке в годах. Их было много и жизни я не видел ни маленькой ни большой, но дизайнерской и обходительной, как в точности мой французский язык.
                На нём я говорил свободно и молчал также мило в сторону, не дыша, когда видел пристальное внимание леди. Под дуновением тысячи таких же комплиментов можно сделать свой образ зрелого тона человеческой красоты и вылепить уже не чудовище из грязной каморки бизнеса. А властного и обаятельного бизнес предпринимателя, в котором дамы могут найти томного покровителя их тайных и страстных желаний. В такой компании и созреть было бы одно удовольствие, чтобы не трусить или важничать, что ты выше других людей на голову. Что сам ты отрастил такую вторую голову и можешь прилепить теперь многоярусный стиль манерной боли отвечать всё невпопад и жить так, как хочется только тебе самому. В дамах я видел много секретов, но главный был внутри черты той планеты, которую я так сильно хочу разгадать. Она висела у меня над головой и манила своими тысячами атомов, чтобы потом, после приближения к ранней формальности я сам отнёс ей жадные блики внутри своей мужской красоты.
                Так я влюбился в природу и ждал, что новый полёт бабочек станет для меня таким же самоотверженным шагом, чтобы говорить и думать всё правильно и чётко, не на авось. Я никогда не жил на авось, но под чёрной тучей вороном стыло и моё бледное Солнце внутри переживаемой гордости мыслей о жизни. Которую я, быть может, прожил или смогу прожить, не касаясь своей хладнокровной харизмы, но отражая стиль умозрения мужского чутья. Ведь все женщины вокруг и Шарлотта обещали мне сотни комплиментов и утверждали, что моя старость никогда не будет одиночеством. Как вызов обществу или странное поле пережитков, на которое не хочется обращать внимание, но которое держит тебя за сонные встречи с друзьями и дрожит по чуть-чуть. В моей атмосфере космического чувства зрелости даже Остин и Рон стали, как приготовление части целого внутри созданной черты обаятельных планет. Я вижу их каждый день на тёмном небе и не вижу вокруг своей старости, а только харизму, которую могу прочитать, чтобы достигнуть покой. Он без странных объяснений стал меня подзывать на вечер уже внеземной реальности и нести на плечах такое сумбурное представление о смерти, что я перестал бояться.
                Будто бы смерти и нет вовсе. Нарочно или в правду, но в смысловой форме, когда летаешь и манишь свойский разговор между собой и ничтожностью жизни на нашей Земле, то не знаешь во что в конце превратишься. Этот мир я заподозрил и забыл так давно, что притворился, что не помню в кого сам для себя превратился и не вижу той складности мгновения понять кем стану уже в будущем наедине. В такой утопичности французского шика и памятника для зрелого мужчины я стал уже сомневаться во всём, но черты, идущие от меня не чередовались, а ставили всё новых и новых людей. Отгадывать сложностью планет свою дорогу в жизни всегда тяжело, но я становился всё ближе и ближе. А одна из таких планет покровительниц уже стала приходить во сне и мелькать передо мной, чтобы я не думал о плохом. Когда я замечал такую оплошность в себе, то очень маялся и шёл на работу не выспавшимся. А позавчера я стал уже паниковать, что и вовсе не вижу черт планетного монстра, а вижу только людей на своём жизненном ходу.
                Моя социальная карьера не была для меня каторгой или ничтожностью, без которой я не смог бы прожить. В такой тоске даже хрупкий ребёнок ошибся бы или не понял зачем он сам находится на этой Земле? В такой социальной карьере нет начала и нет конца, чтобы видеть людей такими как они есть и не слышать ничтожный всплеск характера тревожной зрелости, но млеть наедине с самим собой. Я тревожился абсолютно попусту и не вышел может только своей непокладистой бородой. Которую сам повадился носить и мучить этим Шарлотту, как будто бы внимание стало для меня тонкой чертой о чём-то естественном поговорить. Если не хочешь притворяться или не можешь, но гложешь рукав своей старости, то ищешь там свойские черты, чтобы угадать в душе такое же зрелое зеркало надежды. И если в него ты сам упал, значит человек является по-настоящему твоим и не будет тебе мешать идти дальше по жизни. Но может статься и совсем иная ситуация.
                Как-то внутри меня проскочил такой симптом и я нисколько не обиделся на тонкое предчувствие сатиры из образа разговора. Я задал немного вопросов и стал на голову выше своего собеседника, а потом почувствовал корыстный стиль между невзгод и распинаний о несостоявшейся молодости, и понял, что нам не по пути. Это был всего лишь мастер по пошиву одежды, он так бодро на меня смотрел, что ждал милого снисхождения. Так и его наглость ждала, что выше уже не прыгнет, но будет когтями царапаться и выть по каждым из перил внутри манеры быть лучше чем есть. Я бы назвал этого человека «Назойливым бароном эпохи», когда его внутреннее чутьё происходит не из его головы, а только из социального мнения, подверженного течениям эпохи. У таких аналитиков напрочь отсутствуют свои убеждения и нет как бы корысти, но есть внутренние зрачки, чтобы подумать дважды и не ждать своего часа. В такой из часов я сам зашёл внутри к этому человеку в душу и понял, что выгнусь от скорби, если буду с ним общаться.
                По этому поводу можно много переживать или искать в себе повод начать заново всё строить, как мог бы построить Мэттью перед своими открытыми глазами. Чёрно-белый мир не разрушился, глядя воочию, но выжил бы во мне, когда там захочет оказаться Шарлотта. Она была так старательна и мила, что подала к обеду вкусную индейку и внутри её рецептов я тоже видел снисходительный мир идеала женского чутья. А мог я разрушить только своё самолюбие или катящийся камень, который смотрит на меня прямиком или летит мне навстречу. В таком искусстве всегда прибегаешь к понятию ренессанса, чтобы иметь более глубоководный взгляд и не тащить «Гениев эпохи» на своих вымощенных от усталости руках. Они так и остались позади, чтобы казаться мне только чертой той самой любви, где есть зрячее и бездонное озеро надежды на свою может маленькую, но всё же жизнь. Где ты идёшь и идёшь, а тебе всё покоряется или дышит в спину, но не хочет меняться от твоей формы материального беспокойства.
                Эдакая магия эпохи или черта, в которой глаза начинают привлекать своей европейской харизмой, чтобы говорить и говорить о большей честности с самим собой, но не заниматься подчистую эзотерикой. Ведь спать тогда станет просто мучительно или неестественно, как будто бы сам ты попал в такой же сон или не водишь себя за хвост обстоятельств, а сам он водит твою мерную физиономию о тон идеального счастья вовне. Я видел такое отражение времени в своих детях и вижу их в себе, так как я Мэттью и немного постарел уже, чтобы ославить не только свой род, но и подобие тонкого французского чувства юмора. Ведь нельзя же ждать планетного тока внутри экзальтации вдоль мира всю свою жизнь. Они также как и мнимые идеалы, то рождаются, а то затухают, но всматриваются в твою прошлую жизнь и видят там совсем немного ужасного. Это немногое и есть то детство или прошлый выдох субъективной жажды быть человеком.
                В таком же напутственном хаосе звёздного тока судьбы я вышел сегодня на улицу и понял всё своё социальное значение, как будто бы держал сам себя за руку идейного превосходства. В своей работе, а может вокруг, где много вечеринок и таких же обаятельных женщин и все они ждут меня на тёплый ужин, чтобы понять проблемы Мэттью. Но в каждой такой ментальной встрече с судьбой нет правил плохого тона, а есть заводной тон общей Вселенной, где чертой внутри ужасного хаоса являешься ты сам и не видишь только свои ослеплённые яростью глаза. Когда засыпаешь и когда ты сам просыпаешься, но вытянешься так в кровати и нет уже вокруг ни Тулузы, ни древнего Рима. Ты как бы замер в негодном ожидании мира надежд и смотришься в своё художественное кредо, чтобы ещё кого-нибудь наказать. Если сможешь или выглянешь из такого же окна, поставленного на верность перед собой или будешь мелькать через смысловые градации людей и вовсе переплюнешь понимание своей свободы в будущем. То знай, что ты стал художником своей современной реальности, и где-то твой зомби мастер уже ходит впереди тебя такой злой и нахальный, что нет числа мыслей, чтобы удивиться.
                Если лень или печалиться стало не модно, но ты отжил уже странный возраст, всё также возрастающих надежд и ждёшь, как колосок в вопросах и ответах, что качество жизни твоё улучшится. Оно конечно придёт к тебе навстречу и выманит немного золотых монет, но выше этого ты станешь сам себе не угоден. Потому, что стал идейным сатириком и важничаешь на такой остановке души, где не смотришься в образ планетной черты, а сам её уже проводишь, как личность трезвая и нравственная. Моя признательность для женщин не отходила далеко от моей французской харизмы и я видел далеко в глубине своей потёртой временем души не только колокола от затерянных рамок вечности, но и твёрдые образы людей. Они зарождались и гасли, как планетное нечто, но не приносили мне психологического чувства полноты жизни. Так я вывел для себя целую мину оголённой лжи природы человека. В ней я стал сам бы себя ненавидеть, но учить такой мудрости, чтобы успокаивать каждый день воспалённые нервы.
                Эти нервы - это моя прошлая жизнь и поток дизайнерских мыслей, от которых не может отойти каждый бизнесмен, что ищет идеальное родство внутри своих человеческих проблем. За каждой чертой зрелости я находил всё новые и новые облики такого мира любви, чтобы заново внутри себя постареть. Или прикинуть, как буду унижаться перед дамами в приятной улыбке, что не хочу больше общаться. Старый BMW и светлый оттенок мудрости говорили мне, что даже поседев, внутри своих переживаний я найду то качество игры с годами, которое мне поможет. Оно выйдет в таком образе, что предстанет опять новым человеком или скомбинирует тысячи слов на воздухе той самой прохладной любви, если зрелость уже не может опомниться от возраста своей маститой потери. Я вывел там внутри свой мужской разговор на достаточный тип значимого ренессанса и теперь он идёт со мной в каждую мою дорогу и мыслит моими же правилами стихийного самомнения. Когда я идти то уже и не хочу, но молчу как старый дизайнер и отвлекаюсь на правила жизни по пустякам. Эти маленькие леди не сносят моего длинного носа и целой игривости внутри харизматичного образа личности, в которой можно затронуть нечто. Как что-то совсем притягательное, что никогда тебя не притянет, но будет витиевато ждать на каждой своей остановке человеческого возраста мысли между планет.




Рассказ из сборника прозы: "Бездна символизма совести, которая молчит".