Рассказы. Правильное питание

    Знаете, есть вещи, которые не меняются годами. Гравитация. Скорость света. То, что мужчина, решивший заняться здоровым питанием, превращается в самого невыносимого человека на планете, наравне с соседом, который дрелью сверлит стену в семь утра в воскресенье.
    Это случилось три недели назад.
    Я вернулась с работы. Усталая. В сумке — пакет с магазина, где я купила обычную еду: хлеб, масло, сыр, колбасу. На колбасу даже не смотрела особо, просто взяла ту, которая была у кассы, потому что в голове горел световой индикатор «срочно домой, я голодная, а кот уже третий раз проходит мимо пустой миски с укором».
    Захожу на кухню.
    Он сидит за столом. Перед ним — ноутбук, телефон, блокнот и ручка. Блокнот открыт, ручка в руке. Выглядит так, будто готовится к защите диссертации на тему «Сложные углеводы и их влияние на продолжительность жизни, если верить интернету».
    — Аня, — говорит он. — Нам надо поговорить.
    Это была та фраза, после которой у нормального человека подкашиваются колени. «Нам надо поговорить» в переводе с мужского на человеческий означает либо «я разбил машину», либо «я влюбился в другую».
    — О чем? — спрашиваю я, ставя пакет на стол.
    — О том, что мы едим.
    — Мы едим еду. Это такая субстанция, которая дает энергию и делает жизнь сносной. Например, колбаса.
    Он смотрит на пакет. В его глазах — ужас. Не тот ужас, когда узнаешь, что у тебя рак. А тот, когда узнаешь, что в колбасе, оказывается, есть не только мясо, но и еще пятнадцать ингредиентов, половину из которых ты не можешь произнести вслух без запинки.
    — Аня, — говорит он медленно, как учитель в школе для детей с замедленным развитием. — Ты купила колбасу.
    — Да. Колбасу. Ее едят люди. Я — человек. Я ее ем.
    — Ты знаешь, что там внутри?
    — Вкус. Там внутри вкус.
    Он вздыхает. Открывает ноутбук. На экране — таблица. Первая колонка: «Продукт». Вторая: «Состав». Третья: «Оценка вреда от 1 до 10».
    Я смотрю на таблицу. Потом на него. Потом снова на таблицу.
    — Ты это сам сделал?
    — Это результаты исследований, — говорит он гордо. — Я три дня изучал вопрос.
    — Ты три дня изучал, вредная ли колбаса?
    — Я три дня изучал систему здорового питания. И понял, что мы питаемся неправильно. Катастрофически. Мы вообще не знаем, что кладем в рот.
    — Я знаю, что я кладу в рот. Я кладу туда еду. Потому что я голодна. Сейчас, например, я хочу бутерброд с колбасой. И я его сделаю. И съем. И буду счастлива.
    — Но там же эмульгаторы! — Он почти кричит. — Стабилизаторы! Антиокислители!
    — Они звучат как герои фильма про супергероев, — говорю я. — Эмульгатор — это тот, кто может превращаться в жидкость. Антиокислитель — борется со злом.
    — Аня!
    — Что? Я серьезно. Если они такие страшные, почему они до сих пор разрешены?
    — Потому что производителям плевать на наше здоровье!
    — Производителям нужно, чтобы мы покупали больше. Если бы колбаса убивала с первого куска, ее бы запретили. А так — ты ешь, живешь, и даже иногда радуешься.
    Он закрывает ноутбук. Смотрит на меня. В его глазах — боль. Боль просветленного человека, который понял истину, а все вокруг продолжают ходить во тьме неведения и жевать бутерброды с докторской колбасой.
    — Хорошо, — говорит он. — Я тебе докажу. Завтра идем в магазин. Вместе.
    — Зачем?
    — Буду тебе объяснять. Показывать. Чтобы ты понимала, что мы покупаем.
    — Я и так понимаю. Я покупаю то, что вкусно.
    — Вкусно — не значит полезно.
    — А полезно — не значит вкусно. Я знаю эту аксиому. Ее вывели еще древние греки, когда попробовали вареную гречку без соли.
    Он не сдается.
   
    Утром в субботу он будит меня в восемь.
    Восемь! Суббота! Единственный день, когда я могу спать до десяти, а иногда и до одиннадцати, если кот не решит, что его миска пуста, а это — мой личный провал как кормильца.
    — Вставай, — говорит он. — Мы идем в магазин.
    — В магазин не ходят в восемь утра. В восемь утра в магазин ходят пенсионеры и туристы, которые перепутали часовые пояса.
    — Мы идем, когда там мало людей. Чтобы спокойно все рассмотреть.
    — Рассмотреть что? Творог? Творог не надо рассматривать. Творог надо брать и есть.
    Он уже одет. В спортивных штанах, кроссовках и футболке с надписью: «Заряжай свое тело». Наверное, это новая религия. Секта последователей правильного питания. Мой муж — теперь ее пророк.
    Я иду.
    Магазин. Большой, сетевой, с овощным отделом, где все такое яркое, что кажется — овощи светятся изнутри. Я смотрю на помидоры. Красивые. Красные. Как на картинке.
    — Эти помидоры, — говорит он, беря один в руки и вертя его, как гранату, — выращены на гидропонике. В них нет ни вкуса, ни пользы. Только нитраты.
    — Откуда ты знаешь?
    — По цвету. Настоящие помидоры имеют неравномерный окрас. А эти — как лампочки.
    — Мне нравится, когда они красивые.
    — Тебе нравится пластиковая еда?
    — Мне нравится, когда не надо мыть три килограмма помидоров с грядки, а потом вырезать у них черные пятна и плакать над урожаем.
    Он кладет помидор обратно. Берет другой. Тоже вертит.
    — А эти — недозрелые.
    — Откуда ты знаешь?
    — У них зеленый хвостик. У спелых хвостик должен быть сухим.
    — Хвостик, — повторяю я. — Ты теперь эксперт по хвостикам.
    Я беру помидоры. Кладу в тележку. Не глядя. Шесть штук. Он смотрит на меня с укором, как священник на грешницу, которая пришла на исповедь и вместо «грешна» сказала «а давайте поедим мороженое».
    Идем дальше. Молочный отдел.
    — Йогурт, — говорит он. — Ты обычно берешь этот. — Он указывает на розовую упаковку с надписью «Фруктовый вкус».
    — Да. Он вкусный.
    — Ты читала состав?
    — Нет. Зачем мне читать состав, если я читаю роман Толстого?
    — Роман Толстого не повлияет на твой холестерин.
    — А йогурт повлияет?
    — Этот — да. Смотри, — он поворачивает упаковку, — там сахар на втором месте. И крахмал. И ароматизаторы.
    — Он сладкий. Потому что сахар. Я люблю сладкое.
    — А я хочу, чтобы ты была здорова.
    — А я хочу, чтобы ты перестал читать этикетки.
    Он берет другой йогурт. Белый, без надписей, с виду напоминающий сметану, которую оставили на солнце.
    — Натуральный, — говорит он. — Без добавок.
    — Сколько там сахара?
    — Ноль.
    — А вкус?
    — Кисломолочный.
    — То есть это просто кислое молоко?
    — Это полезно. Там пробиотики. Лактобактерии. Ацидофильные палочки.
    — Они звучат как персонажи «Властелина колец». Ацидофильная палочка — это то, чем Гэндальф сражался с балрогом? Потому что балрог — это явно сахар.
    — Ань.
    — Я серьезно. Я не хочу есть пробиотики. Я хочу есть йогурт, который пахнет клубникой и не требует от меня философских усилий.
    Он кладет белый йогурт в тележку.
    Я смотрю на него.
    — Я это есть не буду.
    — Будешь.
    — Не буду.
    — Тогда съем я.
    — Ешь. Но я куплю себе розовый. И буду есть его. И ты не посмеешь меня остановить.
    — Это шантаж?
    — Это защита прав потребителя. Я — потребитель. Я хочу сахар.
    Он вздыхает. Знает, что спорить бесполезно. Но не сдается.
    Колбасный отдел. Поле боя.
    Он останавливается у витрины, как генерал перед наступлением. Скрещивает руки на груди. Смотрит на колбасы, будто они враги, которых нужно обезвредить.
    — Что ты хочешь взять? — спрашивает.
    — Докторскую. Или молочную. Или сервелат. Все, что не светится в темноте.
    — Сервелат — это эмульсия из субпродуктов, — говорит он. — Там нет мяса.
    — А что там?
    — Жир, шкура, костная мука, усилители вкуса, красители, консерванты.
    — Звучит как рецепт блюда из ресторана высокой кухни. «Эмульсия из субпродуктов с костной мукой в обрамлении усилителей вкуса».
    — Ань.
    — А что? Если подать это на белой тарелке и полить соусом, никто не отличит.
    Он берет палку сыровяленой колбасы. Темную, морщинистую, похожую на корень мандрагоры.
    — Вот это, — говорит он торжественно, — настоящая колбаса. Там только мясо, соль и специи.
    — Она выглядит как то, что нашел в лесу грибник, который заблудился на три дня.
    — Она дорогая. Но полезная.
    — Она дорогая, потому что продавцы знают: такие, как ты, готовы платить за надпись «без добавок» больше, чем за саму колбасу.
    Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Продавщица за витриной делает вид, что раскладывает товар, но на самом деле она подслушивает с таким интересом, что у нее уши сейчас завяжутся в бантик.
    — Давай так, — говорю я. — Мы берем две колбасы. Твою, которая дорогая и полезная, и мою, которая бюджетная и с эмульгаторами. Ты ешь свою. Я — свою. Никто никого не учит жить.
    — Это не компромисс. Это капитуляция.
    — Это называется «брак», дорогой. Иногда ты уступаешь, иногда я. Сегодня уступаешь ты.
    — Хорошо, — говорит он. — Но я все равно буду тебе объяснять.
    — Объясняй. Я буду отключать слух. У меня хорошее воображение. Я буду представлять, что ты говоришь что-то романтичное. Например, про то, какая я красивая утром перед кофе.
    — Ты красивая. Даже с немытой головой.
    — Вот это комплимент. Запомни. И скажи мне его в следующий раз, когда будешь читать лекцию о вреде глютена.
    Глютен — отдельная песня.
    Мы идем в хлебный отдел. Я тянусь к батону. Белому, мягкому, с хрустящей корочкой. Он пахнет детством. И маслом. И счастьем.
    — Глютен, — говорит он.
    — Что — глютен?
    — В этом хлебе глютен. Он вызывает воспаление. И вздутие. И усталость.
    — Я ем этот хлеб двадцать лет. У меня нет вздутия. У меня нет усталости. У меня есть муж, который портит мне аппетит своими лекциями.
    — Усталость может быть скрытой. Ты просто привыкла.
    — Знаешь, что еще вызывает усталость? Твои объяснения состава каждого продукта.
    Он берет безглютеновый хлеб. Он выглядит как картонка, которую распечатали на принтере. Коричневый, плоский, без пор. С надписью «био» и какой-то травой на упаковке.
    — Попробуй, — говорит он.
    — Не хочу.
    — Хотя бы кусочек.
    — Зачем мне кусочек, если я знаю, что мне не понравится?
    — Ты не знаешь. Ты предвзята.
    — Я предвзята потому, что у меня есть вкусовые рецепторы. Они работают исправно. Они говорят мне: «Аня, бери белый батон». Я слушаюсь. Я — хорошая хозяйка для своих рецепторов.
    Он вздыхает. Кладет безглютеновый хлеб в тележку. Я кладу белый батон.
    Он смотрит на меня. Я смотрю на него.
    — Ты положила батон, — говорит он.
    — Да. И ты не выкинешь его, потому что это будет неспортивно.
    — Ань.
    — Что? Ты хотел компромисс? Получи. Мы берем оба. И будем жить долго и счастливо. Каждый со своим хлебом.
   
    Возвращаемся домой.
    Раскладываем покупки. Он — свои полезные. Я — свои вкусные.
    Кот приходит, нюхает пакеты. Ему все равно. Кот ест свой корм, который я покупаю в том же магазине, и не читает состав. Потому что кот умнее нас. Он знает: если вкусно — можно. Если невкусно — не надо. А все остальное — это человеческие выдумки, чтобы оправдать то, что мы едим траву вместо нормальной еды.
    — Ань, — говорит он, стоя у плиты. Он готовит себе гречку. Без соли. Без масла. Просто вареную гречку, которая пахнет больницей.
    — Мм?
    — Ты не хочешь попробовать?
    — Гречку? Я люблю гречку. С маслом. И с котлетой. И с подливкой.
    — Это неправильно. Масло — это жир. Котлета — это жареное мясо. Подливка — это вообще химия.
    — А что правильно?
    — Правильно — это когда еда сохраняет свои природные свойства. Когда ее не перерабатывают. Когда она максимально близка к земле.
    — Гречка и так близка к земле. Она росла на земле. В поле. Ее собрали, очистили, упаковали. Что еще тебе нужно? Может, поехать на поле и жевать ее прямо с грядки?
    — Ты издеваешься.
    — Немного. Но с любовью.
    Он садится за стол. Ест свою гречку. Я делаю бутерброды. Белый хлеб, масло, докторская колбаса. Вкусно. До слез.
    — Ань, — говорит он, жуя свою безвкусную кашу.
    — Ну что еще?
    — Ты серьезно не переживаешь за свое здоровье?
    — Переживаю. Я переживаю, что если я буду есть только то, что ты мне предлагаешь, я умру от тоски.
    — Тоска не смертельна.
    — Попробуй месяц питаться без сахара, соли и жира. Посмотрим, какой у тебя будет тоска. Или не будет. Потому что ты превратишься в овощ. В полезный, органический, выращенный на гидропонике овощ без вкуса и хвостика.
    Он молчит.
    Я ем бутерброд. Кот просит кусочек колбасы. Я даю. Кот ест, довольно жмурится.
    — Видишь? — говорю я. — Кот одобряет.
    — Кот не знает, что такое холестерин.
    — Кот знает, что такое счастье. И оно пахнет колбасой.
   
    Вечер.
    Мы сидим на диване. Я пью чай с сахаром. Он пьет ромашковый настой без сахара, потому что сахар — это «белая смерть».
    — Ань, — говорит он.
    — Да?
    — Ты не думаешь, что мы могли бы… ну, найти какой-то баланс? Не перегибать палку.
    — И что ты предлагаешь?
    — Меньше жареного. Меньше сахара. Меньше колбасы.
    — А больше чего?
    — Больше овощей. Больше цельных продуктов. Больше… разнообразия.
    — У нас и так разнообразие. Я ем разнообразную колбасу. Докторскую, молочную, сервелат. Это же три разных продукта.
    — Аня.
    — Шучу. — Я ставлю чашку. — Слушай. Я понимаю, что ты хочешь как лучше. И я даже готова что-то менять. Но не все сразу. И не так, что я — темная лошадка, а ты — просветленный учитель.
    — Я не учитель.
    — Ты ведешь себя как учитель. Ты объясняешь. Ты доказываешь. Ты показываешь таблицы. А я просто хочу есть. И чтобы меня не контролировали.
    — Я не контролирую.
    — Ты смотрел, что я кладу в тележку. Ты комментировал каждый помидор. Ты читал этикетки на йогуртах. Если это не контроль, то что?
    Он молчит. Долго.
    — Я просто волнуюсь, — говорит он наконец. — За тебя.
    — Волнуйся, но не души. Любовь — это не список запрещенных продуктов. Любовь — это когда человек ест то, что любит, а второй человек сидит рядом и не говорит, что это неправильно.
    — И все?
    — И все. Иногда — достаточно.
    Он смотрит на меня. Я смотрю на него.
    — Ладно, — говорит он. — Давай так. Ты ешь, что хочешь, но хотя бы пробуешь то, что я тебе предлагаю.
    — Раз в неделю.
    — Два раза.
    — Полтора.
    — Не бывает полтора раза.
    — Тогда один раз. Но если мне не понравится — я не ем. И ты не обижаешься.
    — Договорились.
    Мы пьем чай. Он — ромашку, я — черный с сахаром. Кот спит между нами. В квартире тихо. За окном — фонари, машины, обычная жизнь.
    — Знаешь, — говорит он. — Твоя колбаса все-таки воняет.
    — Твоя гречка пахнет картонкой.
    — Мы странная пара.
    — Ничего странного. Мы — нормальная. Просто у каждого свой способ любить. Твой — через этикетки. Мой — через бутерброды.
    Он улыбается. Я улыбаюсь. Кот чихает.
    И я понимаю, что здоровое питание — это не про то, что мы едим. Это про то, что мы готовы пробовать новое. Даже если это новая гречка без соли. Даже если это старая колбаса с эмульгаторами.
    Главное — не есть молча.
    Главное — есть вместе.
    А все остальное — дело привычки. И чувства меры.
    Которое, кстати, не написано на этикетке. Но есть внутри. Если его не забить таблицами и списками вредных добавок.
   
    На следующее утро он просыпается первым.
    Идет на кухню.
    Я слышу, как гремит посуда. Потом — запах.
    Гречка? Нет.
    Яичница. С маслом. И с колбасой. Моей.
    — Это что? — спрашиваю я, заходя на кухню.
    — Завтрак, — говорит он.
    — Ты же вчера говорил, что яичница с колбасой — это инфаркт на тарелке.
    — Я передумал. Инфаркт можно отложить на потом. А ты сейчас голодная. И вообще, — он ставит тарелку передо мной, — компромисс.
    — Полтора раза?
    — Один. Но с маслом.
    Я ем. Вкусно.
    Он ест свою гречку. Гречку без масла, без соли, без надежды.
    — Ты не хочешь кусочек? — спрашиваю я.
    — Не хочу.
    — А попробовать?
    Он смотрит на мою тарелку. Долго.
    — Ладно, — говорит он. — Один раз.
    Я отрезаю ему кусочек колбасы. Маленький. Он берет, кладет в рот, жует.
    — Ну? — спрашиваю я.
    — Вкусно, — говорит он. Удивленно. Как будто открыл что-то, что знал всегда, но забыл.
    — Это эмульгаторы, — говорю я. — Они делают жизнь лучше.
    Он смеется.
    Я смеюсь.
    Кот смотрит на нас и не понимает, почему мы такие довольные. В его миске — обычный корм. Без эмульгаторов. Без сахара. Без радости.
    Но он нас прощает.
    Потому что кот — он умный.
    И не читает этикетки.
;;;;;;;