Богема

Всё это богемное говно начинается обычно в районе одиннадцати вечера, когда уже достаточно выпито, чтобы поверить в собственную значимость. Они собираются в этих крошечных квартирах-норах в центре, где стены пропитаны запахом старого табака, спермы и дешёвого вина. Свет тусклый, как их будущее. На стенах — плакаты с давно умершими гениями, которых они считают своими духовными братьями, хотя единственное, что их объединяет с Бодлером или Беккетом — это неспособность платить за квартиру вовремя.
Девушки здесь всегда немного потасканные, с татуировками, которые должны были обозначать бунт, а на деле обозначают лишь то, что в семнадцать лет им очень хотелось, чтобы их наконец заметили. Они говорят о феминизме, о телесной автономии и о том, как капитализм нас всех насилует, при этом охотно раздвигают ноги перед любым, у кого есть хотя бы намёк на культурный капитал или кредитка. Их вагины — как входной билет на вечеринку, где все делают вид, что презирают буржуазию, а сами тайком проверяют лайки под своими «смелыми» постами.
Мужчины — ещё жалче. Тридцатилетние «поэты» с бородами, которые должны скрывать отсутствие подбородка и характера. Они цитируют Делёза, курят траву и жалуются, что «система» не даёт им расцвести. Система, ****ь. Система — это когда тебе тридцать четыре, а ты всё ещё живёшь на деньги родителей и называешь это «сопротивлением». Они трахают этих богемных девочек с видом мучеников, которые приносят себя в жертву на алтарь искусства, хотя на самом деле просто кончают в очередную пустую оболочку, которая вчера постила в инстаграме строчку из Рильке.
Разговоры всегда одни и те же. О том, как всё вокруг пошло и вульгарно. О том, что настоящая литература умерла. О том, что они — последние хранители чего-то подлинного. При этом каждый из них готов продать свою «подлинность» за один удачный пост в телеграм-канале или приглашение на фестиваль, где раздадут бесплатное вино и возможность потереться об очередного куратора.
Я сижу в углу, пью их дешёвое красное и смотрю, как они медленно гниют в своём маленьком театре. Они думают, что живут ярко. На самом деле они просто нашли эстетичную форму для своей ничтожности. Богема — это не бунт. Это удобная клетка для тех, кто слишком труслив, чтобы быть обычным, и слишком слаб, чтобы быть великим.
К трём часам ночи кто-нибудь обязательно начнёт плакать. Кто-нибудь обязательно трахнется в ванной. Кто-нибудь обязательно скажет, что «завтра всё изменится».
Завтра ничего не изменится.
Они проснутся с похмельем, с чувством лёгкой экзистенциальной тошноты и снова начнут выкладывать в сеть свои «глубокие» мысли о том, как мир их не понимает.
А мир просто проходит мимо, равнодушный, как всегда.
И в этом, пожалуй, единственная честная вещь во всей этой ****ой богеме.