Готический ворон уставился - в пять

             На моей постели сидело странное сплетение. Оно отражало точки невыразимой жалости и занимало всю мою непокорную совесть, чтобы спросить: «Чего я хочу на самом деле от жизни?». В такой обстановке я провёл бессчётные часы своего детства, и сам того не подозревая усилил свою болезнь, что прикасается и гладит меня прямо под моей задницей. Я ходил в школу в Дюссельдорфе, потому что сам знал, что я Исаак и мне будет можно в дальнейшем наладить весь мой обывательский уровень маленького человека. Я рос в необычной обстановке, что учила меня прямо возле репетитора по английскому языку. Это была Гретэль, она же - самая чудесная женщина на свете. Я всячески её унижал и думал, что она соберёт свои вещи и покинет такую нудную работу. Но выше моих нравственных историй было какое-то новое чувство ребёнка, что после десяти лет мне будет намного легче жить и искать там правду, которой нет абсолютно ни у кого в целом мире. Мой детский аппетит был довольно полон своей арбузной коркой и мчался на всех остановках вперёд, чтобы говорить в свободном тоне уже со взрослыми людьми. Пока моя мать Бриджит не считала, что выйдет сегодня не накрашенной и станет пугать вокруг немецких прохожих, чтобы они потом на неё точно не посмотрели.
            В такой вот арбузной корке было весело и занимательно, пока Гретэль снимала ворох моего мужского вранья, чтобы достичь там хоть немного правильного произношения букв, которые я очень не люблю. Я ненавидел всё на свете, а именно то, что меня не касалось в данную минуту, но выходило из моего немецкого тона и слышалось, как длинная остановка наружу. Туда, на улицу я хотел постоянно выйти, чтобы увидеть что-то новое, не совсем заспанное, а просто обольстительное и очень немецкое. Мне было страшно мелькать вокруг других людей, ведь Исаак был одиночкой и слишком задиристым ребёнком. В таком памфлете гордости и музыкальной оценки быть немного небрежным - ребячилось всё вокруг. Когда я играл с другими детьми в футбол, когда испытывал гордость за своих ославленных соседей, но не прельщался их подвигами, а тонко хихикал в каждое нутро уже давно заведённого часами будильника.
            Я так обожал свои часы, что мой немецкий счёт вывел ещё бы много нулей и обожанием стёртых цифр, в которых можно было бы свихнуться и не жить больше никогда. Мой пёс Ричард рычал на меня, как последний баклан, чтобы его рыжая схватка унимала меня вместе с бульдожьей радостью охватить всё на свете, но не дать ему никакой больше косточки. Когда бы мой вес принимался как за идеальный, но сам для себя я был довольно толстым мальчиком, чтобы не хныкать и не ждать вовсе чуда, а просто сидеть на диете. Такие навязчивые идеи ходили повсюду за домом и в нём, где был я с семьёй на окраине Дюссельдорфа. Очень помню много дорогих игрушек и памятный костюм, подаренный мне родителями на Новый год, чтобы потом я носил его постоянно и был на высоте. Но я предпочитал джинсы и очень бесил этим своих родителей. Они звали меня «Маленьким зазнайкой», чтобы помочь потом определиться с самим собой. Эта схожесть наглости с хитростью придавала мне ещё большей чуткости по отношению к девочкам и они находили мой вызов обществу немного даже родным.
            Я старался родниться как можно чаще и как можно смелее, чтобы через рождение новых идей и замыслов ко мне приходил кто-то сверху и поворачивал рамку моих желаний наверх. Там я смотрелся в своё детское отражение и видел только себя одного, без каких-либо отношений и видимой гордости в любви. Так проходили минуты и месяцы, а жизнь тянулась очень долго, как это может быть в захолустной Германии. Я называл её так, чтобы подчеркнуть мой вызов обществу и тайну, которую я несу внутри символизма спрятанных там идей. Всё бы было хорошо и мои родители стали меня проучать чаще, но не достигали нового ужаса внутри спрятанного благородства мальчика. Я роднился с мечтой, чтобы вырасти и стать командиром подводной лодки, а потом потомственным военным. В таких обращениях гордости мои таланты раскрывались и звали меня на сушу, если я заплывал далеко в моря.
            В чёрный пречёрный день из какого-то колодца мудрости я вышел сам и вывел за собой несколько цыплят. Потом я вывел такую формулу победы, что мне стали верить все мои удивлённые временем друзья, а их было много и даже на другой стороне Германии стало тесно для моей вымученной фантазии. Бриджит налила мне молока и поставил графин в холодильник. А я что-то уставился на неё впритык и смотрел так близко, не отвлекаясь на посторонние предметы целые пять минут. Это так порадовало мою мать, что она стала улыбаться и нервничать, а потом предложила мне пройтись по магазинам, чтобы купить что-нибудь полезное для семьи. Те факты моего взросления, что сам я не могу для себя описать стали привыкать к моей милой физиономии и гласили, что меня скоро снесут как памятник, даже не дав немного выговориться извне. Я не следил за часами, а сами часы следили за мной, чтобы потом понять - кем я являюсь для себя в своей непосильной жизни?  Может я просто много на себя взял или снял слишком личное с окружающей действительности, что теперь никто со мной не хочет общаться? Эта преграда стала невыносимой рамкой для моего сознания и ощущения трезвости жизни, что я не выдержал.
            В основном я играл со своей командой в школе в футбол, но любил и другие виды спорта. Они меня успокаивали и предавали мне трогательный декаданс, чтобы потом я сам принял себя более естественным. На сей счёт много оправданий для ребёнка, но мой немецкий не стал выше моего чувства юмора и я разобщился с этим миром совсем. Делая такую работу внутри символа жизни или мечтая, что стану превосходить этику другого человека - я просто боялся, что выпрыгну, например, в окно, если не удастся сделать что-то полезное. Такая трогательная щепетильность манила меня и обожала мой тайный надзор. Может за своим временем личного ощущения жизни, или чтобы играться просто с друзьями в футбол и ни о чём теперь не думать. Вот мне наступило одиннадцать лет и мой репетитор уже устал со мной. Иметь много дел или тратить время впустую, чтобы потом на экзамене я выдавал только фортеля. Они то и стали для меня роковой и надобной нужностью, в которую можно посвятить целую жизнь и не грезить о пустом тщеславии. Если только ты не становишься немецким мальчиком или стройным принцем, где-то на поводу у личных амбиций, чтобы выпрыгнуть из целой системы зрений на перепутье внутри своей судьбы.
            В один из таких безоблачных дней в Дюссельдорфе было свежо и очень трепетно на улице: гулять или слоняться просто так, как пребывающий аист, которому хочется побольше узнать о себе и о других людях. Так я и делал, гулял со своим другом Колманом, который был моим ровесником и учился со мной в одном классе. Мы были такими заправскими формами туч, без которых небо не обходилось каждый свой день. Как только нас пытались разлучить наши родители или родственники, то мы, скооперировавшись начинали просто нести всякую чушь, чтобы ещё немного погулять или побыть вместе. Так мы двигались к быстрому взрослению и считали свой город обожаемым или последним местом пребывания человека на этой Земле. Я мог кричать часами на улице, а потом подворовывал в магазине немного конфет. Это было так удачно, что мы с Колманом оставались всегда неуловимыми и наглыми, как стая слепых летучих мышей, что просят немного воды. Чтобы потом оставить себе ещё и щепотку человеческого внимания, когда бы, свесившись вверх ногами так легко висеть и не думать ни о чём на этой планете.
            Мой мир оставался не отгаданным, а я думал о своём немецком предназначении. Что бы мог подумать сегодня Исаак в такой ситуации, если бы умер? Мысли на этот счёт приходили и уходили неслучайно и я прятался за мамину юбку так часто, что Колман стал хихикать надо мной. В Дюссельдорфе в тот день ничего плохого не происходило, но вокруг было много птиц и все они кричали на разных языках, как будто ждали приближение какого-то события. Я смотрел на Колмана и ел своё вишнёвое мороженое, а потом тихо хныкал, как много всего на свете интересного, но ничего найти я для себя не могу. Только играю в дурацкие игры и несу своё бремя мученика внутри наследства семьи, чтобы потом разговаривать с бесчисленными юристами об этом. События шли своим чередом и мы с Колманом стали понимать, что мир не такой безграничный как нам кажется. Если могли пройти слёзы или закончиться конфеты, то жизнь никак не могла пройти просто так мимо нас. В ту самую минуту небо озарило рубиновым закатом и сладкий запах из булочной пронёс свой волшебный аромат, чтобы показаться каким-то мистическим и необъятно прекрасным.
             Колман предложил сходить в местное кафе или пиццерию и достигнуть там вечернего просвещения или может познакомиться с неплохими девчонками. В моей семье было не заведено искать прямо себе невесту, но дышать в спину соседям также было крамольно или неопрятно. Я изнывал от ментальной скуки и тешил себя миролюбивым спортом, где мог играть даже в азартные игры. Так мои глаза понемногу открывались и заставляли менять мой ракурс инертного смысла жизни на нечто более подходящее, чем есть на сегодняшний день. В любви, как в окраске мудрости я считал себя непомерной богатой личностью и не гнал лошадей наугад куда-то, где не найду им стоила или не смогу за ними ухаживать. Я просто боялся всего на свете и безобразничал, как маленький немецкий мальчишка, чтобы понравиться другому себе. Такому же Исааку, который не будет кричать и бояться изнывающего чувства гордости за свою социальную семью. Где достаток был крайне необходим, а ментальная суета стала лишь пренебрежением на долгие дни и месяцы удручённого внимания за собой.
             Когда бы я вырос я хотел съездить в Берлин и устроить там спортивное шоу со всеми причитающимися спортсмену привилегиями, чтобы забыть рутинное время, проведённое в детстве в Дюссельдорфе. Как старое поле шахмат, которое не может пройти бесследно для меня одного, а настанет прямо через считанные минуты и часы, чтобы я жил теперь один и очень долго. Почему я хотел быть всё время один? Может так я понимал, что холод человеческого внимания сможет согреть меня лишь на половине моего жизненного пути, пока я учусь в университете или бегаю за тысячи метров от дома, чтобы быть всегда в самой хорошей физической форме. А не как местные жердяи, которые ноют, что объелись гамбургеров и стали на целый килограмм умнее своих сверстников. А потом, в череде слов и воплощений перешли на другую ступень своего метафизического ощущения храбрости в душе и видят теперь намного больше чем все остальные ребята. Я любил всё на свете мифологизировать и начинал это делать потому, что сам хотел узнать себя побольше. Знать свою реакцию на выдумку и предпочесть врать дальше или не врать вовсе.
             С хорошим чувством юмора в будничную среду я отобедал и пошёл ближе к вечеру прогуляться по двору. Вокруг было много людей. Очень много детей меньше меня. И становилось уже невыносимо от такого шума и гама, где на каждой скамейке лежит по пять детей и все они хором смеются и подвизгивают. Точно хотят перевернуть весь этот мир или попробовать его на свой голосовой вкус. Я отражался в окне местной машины как очень самоуверенный человек. Так я шёл дорогой своей свободы, чтобы видеть не только смертельную опасность перед собой, но и саму смерть. В Дюссельдорфе я занял бы первое место по броскам мяча в корзину или в ворота, если бы играл в футбол или в баскетбол. Но трудности жизни приносили мне куда большее впечатление, чем вечное сражение со сверстниками, постоянно покидающими мой город. Может это было тайное стечение обстоятельств, а может я сам шёл к нему, неумолимо ближе и ближе, притрагиваясь к каждой пылинке на рассечённой местности. Когда бы из школы в магазин можно было пройти за десять минут - я это делал минут за сорок и важно гулял по внутреннему двору, чтобы прийти в спокойное состояние.
             Так что же могло меня будоражить изнутри? Может школьные занятия стали настолько невыносимые, что я засыпал на ходу и просыпался в муках внезапно на уроке? Или в каждой такой рутине я сходил уже, как будто бы с Альп, занимая свой трудоёмкий апломб наедине с мучением быть просто человеком? Но мой возраст позволял мне быть очень простым и даже надоедливым.. В такой же серьёзности я мог бы пережить кучу фантазий и мистического опыта, но так и не поверить в чудеса, которые случаются с местными детьми. Они будто бы сами по себе исчезали, не оставляя и тени своих фигур или памяти в моей немецкой голове. Кто-то уезжал, а кто-то просто пропадал без вести, где неслучайно то, от чего могли бы отказаться все местные горожане. Просто гуляя по улице не по ночам, а днём, как бы подзывая там трепетность и щепетильность к самому себе, а не риск. Я его очень не любил, но моя расчётливость говорила мне, что тайны полученные из моего мозга - никогда не будут приняты другими людьми. Или вовсе не найдут признания на той временной остановке, где остались лишь прошлые чувства и переживания, которые, быть может, кто-то из моих друзей так и не похоронил.
             Занимательной и очень ровно ответственной была только Гретэль. Бриджит же давала ей постоянно очень много советов, как лучше за короткое время найти ко мне подход, как к мальчишке или принять ту таблетку мудрости, что скрасит моё одиночество. В самом себе я не был потерян, но школьные занятия приносили только формулу скуки и не ложились вовсе на общеобразовательные смыслы, в которых я сам хотел бы развиваться. Видно очень творческий или гуманитарный стиль мышления приносил мне трудности в общении с другими детьми. Они могли бы повесить на меня маску ответственности, но несли только букеты с цветами своим преподавателям. Видно меня никто давно уже не замечал, одна только Гретэль скучала по мне, когда видно ждала свою зарплату и нежилась на полпути до своей каждодневной работы. В серьёзности этой жизни могло бы пройти много лет, но я отсчитывал только дни и молчал, как это может сделать Исаак по своим собственным соображениям. Мой немецкий характер заставлял меня терпеть многих моих ровесников, а от дам моего возраста я и вовсе не ждал никакого ответа. Я молчал им в лицо и немел каждый раз, как только смогу взять за руку девочку или сойти за обаятельного компаньона.
             В кругу друзей только Колман понимал меня по-настоящему и ждал, что мы будем строить карьеру вместе или параллельно, когда видишь своего напарника как друга. В таком предприятии главное было не то, как мы будем строить нашу будущую карьеру, а то - какими мы, в принципе, вырастем и станем в головах наших близких и друзей. Забота о своём имидже или тонкая грань, которой можно закрыть даже сложную болезнь сыграли со мной злую шутку. В один из августовских дней я должен был зайти в очередной раз за Колманом и спросить его о какой-то проблеме на учёбе. Но тот куда-то собирался и попросил меня поторопиться. Я быстро стал натягивать на себя штаны и джинсовку, потом натянул кеды и надел чёрный рюкзак. В таком облачении даже самый мощный прыжок был мне по силам и так я выскочил на улицу и побежал прямо на встречу с Колманом. На пути мне попались два дома из серого кирпича и странный фургон, припаркованный около двора. Его стёкла были разбиты, а сам фургон как будто потерпел аварию и не вырулил из трудности быть безопасным для авто.
             В моей голове проносились сотни мыслей и шла щепетильная линия нового стиля беседы. В тот день я придумал сам для себя игру в джентльмена и откручивающийся стиль своих глазомером выведенных ответов. Чтобы мой собеседник был прикручен к моей тайне разговаривать как-то издалека, а в ходе разговоров только мигать глазами и соглашаться на каждое моё предложение. С такой мыслью я выскочил на тротуар и побежал прямо через полосу, где ездят автомобили. Я не думал вовсе о дороге. Я думал только о себе и хотел поскорее расправиться со всеми надоедливыми для меня делами. Такое стечение моих обстоятельств или моя наглость вместе с прозрением дали новую осечку, я не смог говорить сам себе долго, потому что быстро бежал. В такой спешке автомобиль, проезжающий по улице зацепил меня своим смотровым стеклом и сорвал мой рюкзак с плеч, что было крайне не годно для моего дела. Я быстро погнался следом за машиной и уже через несколько минут автомобиль остановился.
             Из машины Фольксваген вышла высокая дама на каблуках и подала мне мой рюкзак. Потом я пожал ей нервно руку, и немного опешив стал отдаляться от симпатичной блондинистой леди на приличное расстояние. В моих глазах всё мелькало и топорщилось, как из огня. Птицы летали вокруг, как будто бы их было тысячи, а погода говорила не опешить в такой немецкой красоте, но только мечтать идти вперёд и не бояться. Я менялся на глазах и открывал для себя мистическое провидение прямо на улице. В разгар такого таинства на меня налетела какая-то странная птица. Видно она сбилась с пути и летела напрямик, чтобы отдать свои концы, но увидела тупик прямо возле меня. Больное животное больно ударило меня по лицу и расцарапало мне немного кожу. Полилась кровь и мне стало немного жалко самого себя и того, что я хотел провести в гостях у Колмана. Внедрив там своё любопытство и дюжий стиль ловкого хитреца, чтобы увидеть тонкие стебли своего весомого разговора и стать уже более полезным человеком.
             В моей голове бегали злобные мушки, которые кричали и бились, словно птицы в небе, когда я вытер кровь с лица. Я не падал от усталости, но времени оставалось немного и мне хотелось больше всего просто лечь и где-то отдохнуть. Минуя главный подъезд я подбежал к боковому крыльцу и быстро по ступенькам взобрался на свой помост. Потом вошёл в серую дверь и вовсе растворился внутри каменного здания. Так бы я и замер в личном путешествии, но моей догадкой было то, что Колман также что-то подозревал. Он сказал, что ему снилась одна большая птица похожая на ворона и звала его отобедать на следующий день. А потом манила куда-то в другой город, чтобы переехать и ждать свою взрослеющую жизнь на другой полосе прибоя, где нет и вовсе людей. Я смекнул, что это смерть приходила к Колману и растолковал ему значение сна, а после навёл подозрение на его дом, чтобы тот был аккуратен на дороге, когда сам переходит её и не знает, что ожидать на перепутье в будущем.
             Мой мозг переваривал строгое осуждение этой белокурой леди, но я справился сам с собой. Мы выяснили всё, что собственно хотели и мой немецкий юмор вернулся ко мне также быстро, как и исчез. Тогда я создал себе ментальную пирамиду и прятался туда каждый раз, когда Колман недоверчиво смотрел в мою сторону. Так я сам закрылся от его назойливого чувства совести, а потом и вовсе освободился от обязанности бегать туда во двор. Просто я сам стал приглашать его к себе и мы постоянно играли в футбол и переживали то странное стечение обстоятельств, которое могло бы помешать нашей дальнейшей дружбе. Уже через год учёба стала усложняться всё больше и сам я стал немного серьёзнее, где мои мечты не видели уже той детской романтичности, но открывали во мне старый опыт мистики наедине. Я соединял там разные мысли и думал о будущем и о символах, которые могу получить в обмен на такие знания и городские надежды. Одним из таких символов стал чёрный ворон. Он любил захаживать ко мне на окно и вместо крика вороньего трепета - я слышал только урчанье и дрожание стекла от дыхания птицы.
             Видно он сильно привык прилетать сюда и сплетать там гнёзда около дома, чтобы видеть их издалека или смотреть на это действие прямо от моего окна. Когда бы солнышко пригрело его чёрную спину и могло нашептать там массу интересных идей о любви. А сам я не был особенно влюбчивым человеком, но обычным пацаном, что играет постоянно в футбол. Меняя там смыслы один за одним и приготавливая всё новые и новые объяснения для другого цивилизованного разговора со своими родителями. Мне исполнилось тринадцать лет и я сам стал ходить в магазин за продуктами, а после ещё делать некоторые дела по дому. Чтобы не выносить крики Бриджит, которая учит меня постоянно держаться в таком положении вещей, что сам я не могу выдержать смеха, глядя на неё. Веселясь и порождая при этом небольшое хрюканье, чтобы изобразить мутную физиономию - я делался слабым и беззащитным ребёнком. Чтобы мой немецкий начинал мне помогать, не призывая при этом призраков прошлого. А призывать я любил очень много кого. Даже не ведая, что мне станется с такого вымышленного и интригующего действия, за которым я смогу подхватить какую-нибудь психическую болезнь.
             Жизнь шла своим мелким и трепетным чередом и сломала не только мои благородные планы, но вызвала много недоразумений в моей семье. В один из вечеров я вызвал на свою голову какого-то болгарского джина и стал спрашивать его о смелых поступках. Кружась вокруг мыслей и создавая при этом суету в пределе своей комнаты я бегал и веселился, чтобы понять, что он мне ответит на вопросы. Из окон стали доноситься странные звуки и свет в квартире внезапно погас. Мне стало страшно, но выдумка из головы так и норовила играться дальше, не взирая на личные обстоятельства. Было без десяти пять и вечер начинался очень плотной подготовкой к очередным занятиям с репетитором. Я должен был выучить все формы глаголов прошлого и настоящего времени, чтобы потом пересказать их своей учительнице. Я сел за стол и настроился на некоторое молчание, чтобы потом увидеть, как быстро зажжётся свет дневной лампы. Но он почему-то не загорался. На улице было пасмурно, а в квартире была такая серая тень, что видно было плохо даже очертания мебели. Мои глаза привыкли к полутьме и я стал немного щуриться.
             Так я просидел около пяти минут, и вдруг, увидел в своём окне странную чёрную фигуру с вытянутым клювом. Она как бы подзывала ко мне всем своим настоящим вниманием и не отражалась в стекле, но будто бы переливалась в пасмурности этого вечера. Тучи накрыли всё небо и стало ещё чернее чем было пять минут назад, потом наступило пять часов вечера и я немного приблизился к стеклу. Так как это был ноябрь, то мне не терпелось уже, чтобы поскорее наступил уже новый год со всеми своими праздниками и живым общением с людьми. Меня накрыло смутное ожидание, что тень ворона может коснуться меня и я увижу что-то большое и ужасное, но сам я сдержался и вывел формулу строгости по пустоте. В ней я видел улицу и серые стены домов, а ворон, как чёрная фигура на всём этом отражённом прояснении просто смотрел мне прямо в глаза и не отворачивал головы. Тут минута за минутой я стал замечать всю схожесть моего мистического предвидения и старые признаки символизма смерти. И понял, что придётся ждать чего-то нехорошего, а точнее призрака из того негодования ощущений, которое, быть может, Исаак совсем забыл.
             Я был ещё ребёнком, хоть и повзрослевшим и не измерял своей склонности думать о высшем чувстве благородства, которое укрепляет мужчину с годами. Я просто внимательно смотрел на улицу и ждал, что тишина рассеется также быстро, как и ворон улетит напрочь из моего оконного проёма. Ещё в раннем детстве я наслаждался видом ворон на окне, а теперь боялся своей свободы - говорить с ними напрямую. Используя только свой мифологический язык или язык жестов, чтобы понимать то, чего они на самом деле хотят. Но ворон, как сильно оперившийся и нахмурившийся воин смотрел на меня своими крупными и властными глазами, чтобы отдать должное всему привидению мира или призракам, которых я ещё в своей жизни не видел. Может мало вызывал их сам или менял такое же элегантное облачение ещё не повзрослевшего ханжи на свойский тон подростка, который хочет отдать должное и пересесть на другое авто. Моё сегодня было не в состоянии ехать, как будто тот забытый фургон, что съёжился у подъезда и ждал бы меня, как пустое и разбитое прошлое. Я опять думал, что включится свет, но света всё не было и не было. Секунды стали трещать по швам внутри моей головы, когда бы можно было ожидать, что придёт Гретэль. Но в комнату вошла Бриджит и стала очень причитать, что нет света, а репетитор и вовсе опаздывает.
             В такие минуты я думал, что иногда внезапное разрушение планов - это тоже хорошо. Где можно умеючи бегать и распинаться, как жизнь коротка и заносчива, что не даёт даже терпеливо высиживать свои яйца на окне. Так и я думал, что сейчас ворона совьёт там гнездо и будет вечно наблюдать за мной, как будто бы её гротескный и новый взгляд отражает то состояние времени, которое я постоянно вижу. Внутри него очень много готики, а каждый кто заходит в обоюдное и сознательное предпочтение ко мне, то становится таким же готическим гостем. Пусть даже немного обидчивым на свою судьбу, но также решённым, как будто бы всё уже запланировано до нас создателем. Как я и думал ворон немного отвернул свой клюв и стал ворошиться, чтобы выглядеть немного более современным и отточенным. Как птица, которой позволено почти всё на свете, но без которой не обойдётся ни один кареглазый мальчик на этой Вселенной. Мои познания о космосе и планетах говорили мне, что знаки могут менять окраску за окраской, как будто сплетаясь и облачаясь в новую шкурку. Так и я пытался изменить свою ментальную шкурку, чтобы из моего сознания вылетали не только крики, но и мудрые голоса.
             Ровно в пять часов вечера стало ещё мрачнее. Дом почти заволокло огромной тёмной тучей, через которую нельзя было даже поймать мгновение того космоса, которое я мило обожал. Я улёгся на кровать и смотрел прямо на ворона, а он смотрел на меня, чтобы понять кто я.. В ту самую минуту я не знал, кто это: ворон или ворона, но мучился от его пристального взгляда и неотёсанного мгновения, что нужно создавать ситуацию, которой бы вовсе нет. Этот кружащийся призрак готического и потустороннего хаоса мелькал по комнате, чтобы притянуть ко мне очередной символ страсти извне. В нём было много перьев и также долгий пароход отождествления мины недоверия ко всему оставшемуся миру. Я сам нашёл его в таком вот стекле из золота и фаянсовой дружбы, чтобы менять свои привычки на горделивый покой изнутри. Словно бы готика одарила меня своей незыблемой точностью и прямо не говорила, что мне делать и как мне жить дальше. Но всё время показывала разные знаки и пониманием моего трогательного благородства сводила точные стены недоверия в то небо, которое казалось было поглотит всё на этом свете.
             Когда нет света и нет тепла, а ты лежишь, просто как ребёнок в своей кровати, то ощущаешь притяжение самой Земли и планетное отождествление своей мужской самости. Ещё бы немного самостоятельности и громких хлопков и я, может согнал бы эту назойливую птицу со своего окна. Ведь в Дюссельдорфе может показаться, что всё на свете идёт своим чередом, но не проходит мимо тебя и вовсе. Я только отражаюсь в изменчивости этой милой сиюминутной тяжести взросления, но жду, что моё поколение детей будет умнее, чем предыдущее. На такой паузе в комнату зашла Бриджит и сказала, что больше не видит смысла ждать Гретэль. Видно она сегодня не приедет, но будет долго извиняться из-за отмены занятий и потом нарастит свою манеру учить внутри английским словам ещё больше. Чтобы я стал хорошим специалистом и видел в этом свой потенциал в дальнейшем, когда смогу выбрать своё профессиональное будущее. Даже, если оно будет соединено со спортом и не даст мне спокойно жить в семейной обстановке, а вынудит постоянно переезжать с места на место.
             Ведь никогда не знаешь, откуда может прилететь к тебе такой вороний гость, чтобы напророчить ровно в пять часов твою великую судьбу или слететь на другое поле переживаемого тобой ужаса. Чтобы ты стал, как будто бы метафизической ювелирной игрушкой и выманил свой ловкий человеческий мир наружу, чтобы объясниться с другими людьми. Так готические знаки завораживали меня всё с большей и большей силой и не давали мне прийти к согласию внутри себя самого. Чтобы улица всегда оставалась открытой и чистой для такого подростка как я, а Дюссельдорф был слепым отражением моей гордости и понимания расти здесь примерным человеком. На втором ожидании своего мира я ставил конечно богатство и в нём хотел провести всю свою оставшуюся жизнь. Чтобы девушки и дамы, которые мне приглянутся стали бы блуждать день ото дня, как смелые вороны и думать мне в личное поле любви также долго, как и сам я сегодня захочу. Ведь мистика окружала меня повсюду и блуждала, отнюдь, не на моей человеческой стороне, но вокруг той старой башни стремительно растущего человеческого ужаса, чтобы найти там выход.
             Я ждал, что найду сегодня выход в компьютерных игрушках и стану мелькать между пушек и метких стрелков, наподобие моих мыслей, а потом, когда наиграюсь, то пойду спать и выну там свои мечты из подсознания. Где им можно было бы проложить другую дорогу к личной метафизике времени или не спать вовсе. Ведь кошмары снились мне с периодической стойкостью и взывали всегда к личной выгоде - быть для себя более нужным и любимым. Такая форма эгоистического смеха или тайный знак, от которого можно бы выиграть только во сне. Наяву же летают только птицы и не дают мне покоя от муки и дерзости не спать по ночам. Я вывел такую душевную теорему давно, но сегодня этот знак на окне насторожил меня намного больше, чем прежде. Я не ставил для себя задорного правила искать смысл внутри символизма, но думал в скором времени поменять свой стиль жизни.
             Вместо просто спортивного образа жизни я хотел разбавить свой досуг компанейской беседой, а может уже стал бы ходить на школьные вечеринки. Там много дам и моя ответственность не давила на меня и детские мечты, чтобы просто отсиживаться и ждать чего-то. Потусторонний ветер почти закончился и я оказался в своей мистической равнине. В ней не было конечно никого, в ней не было света и также не мелькала моя мать. Она тихо прижалась к стене и сказала, что уже позвонила в ремонтную службу, что скоро могла дать свет. Я напомнил себе эдакого жонглёра, который улавливает тонкие струйки своего жизненного обихода мудрости и не даёт опустить руки никому вокруг. Но при этом смотрит в тайное окно, которое сегодня показывает мне обыкновенного ворона и в его клюве я вижу тысячи слов символического завершения этого вечера. Забыв о понятном свете вокруг рассуждений я скатился в прорубь уже другого тона мысленного призрака. Я ждал его очень долго, и когда он сам подошёл ко мне впотьмах, то ноябрь не оказался таким же колючим и опасным, как и любой из последних месяцев в году.
             Я тонко ждал завершение этого года, так как в следующем мне должно было исполниться уже четырнадцать лет, а это очень важная дата для меня. Я достигал почти полного совершеннолетия и мнил, что девочки вокруг захотят отпраздновать такую дату и не будут одиноки в своих женских мыслях. Набрав глоток сухого воздуха я стал вспоминать, что было на прошлом уроке с моим репетитором. Когда бы один глагол заходил за другой, а вокруг неоконченных предложений только и стояли бы зыбкие стены непонимания, что делать дальше. Говорить или нет Гретэль, что я просто не помню или мнить, что задумался и опять говорить своё? Я так сжался, что мой мозг стал выдавать апокалиптические картины, а воздух вокруг покрылся какой-то тяжёлой плёнкой и мог меня накрыть уже внутри готикой, как будто бы я умер. Но этот психологический склеп рассуждал обо мне и для меня в каждой такой расщелине мирного хаоса. Я притворился сам для себя, что не помню, что делать вечером и наслаждался взглядом птицы до самого конца.
             А он конечно же не наступал и мои веки уже почти прилипли к нижним, когда в комнату опять вошла Бриджит и позвала ужинать. Там, на самой оконцовке этого смутного и странного дня нам дали свет и вокруг воцарилась настоящая пустота. Когда я вдруг зажёг свет в своей комнате, то увидел как ворон посмотрел на меня в свой последний раз и улетел восвояси. Он видно также был удручён таким вот непониманием, что можно жить в городе и при свете. Дюссельдорф не отличался такой же харизмой, как и этот одинокий ворон, поэтому я наклонился к своему последнему полёту метафизики и понял, что буду ждать его снова. Точнее буду ждать эту птицу и её странный готический символизм, в котором она передаёт мне тихие метафизические приметы. Чтобы говорить о надеждах жизни в городе и вить там свои последние гнёзда, не отражаясь в стекле на каждой умственной остановке. Может сам город создал такую атмосферную прозу быть вороньей стеной, но я думал мысленно безразлично, чтобы ничего не хотеть.
             Ведь хотеть в моём возрасте ещё слишком рано, а от больших желаний я смогу скатиться в подобие западающей звезды. Где в каждом таком космическом окне я мог бы найти свою метафизику вечных человеческих примет, но к сожалению летать как ворон я не умею. А просто пошёл сегодня поужинать и насладиться омлетом с беконом и старой формой маминого пирога с яблоками. Чтобы немного почувствовать свой тихий гнёт перерождения во что-то явственно приятное и мысленно необъяснимое, что подойдёт только мне и точно сегодня. Как и мои следы джентльмена, которые преследовали меня на каждом моём шагу и не давали раскопать правду между мыслью моей и мыслью чужой, но думать, что я не вру вовсе. Я припоминал такие мгновения внутри личности, но испытывал всю строгость к выгоде быть простым человеком, а не говорящим вороном, выглядывающим из соседней ветки. В нём можно было бы точно сказать кто я такой на самом деле? Где мои прилежность и качество обхождения с дамами, а где я могу быть дураком, чтобы играться в местный футбол? Когда ты сам не знаешь, что готика уже выстроила там твой уровень личной метафизики и пристально смотрит в такое отражение верности - быть гротескным и очень привлекательным подростком.
             Я быстрыми движениями запрыгнул на стул на кухне и стал наслаждаться маминым вечерним пирогом. А потом, ко мне подбежал радостный Ричард и стал мне лизать бережно руку, как будто он видит в ней кусочек своего лакомого пиршества или предвзятый собачий ужин, достигающий его острых ушей. Меня ждали опять томные ночи и такие же беседы с Гретэль, а потом простая сдача экзаменов. И вот, у меня уже есть целый диплом об окончании курсов по английскому языку и я могу им похвастаться перед нашими школьными девчонками. Это было бы здорово - напомнить себе кто я такой и передать может суммой мнений ещё один непонятный сигнал для себя самого. Такого опытного и приятного, как мой настоящий Ричард, что окружает меня своей рыжей хваткой и прячет уже не кость в зубах, а целый стиль моего прикосновения жалости. Я никогда не жалел его, как собаку, но видел в нём неугомонного друга и смысл такого качества творения, что может понять только ребёнок. Нет, не подросток, а обычный ребёнок, который ещё не очень соображает, что к чему.
             На том самом месте я споткнулся и застрял между стульями на кухне, чтобы Ричард сделал очередной прыжок и выхватил у меня из рук вечерний бутерброд, чтобы полакомиться его основной мясной начинкой. В такие минуты мне было довольно весело и я смеялся без толку, а потом хватался за свой большой живот. Потому что сидел постоянно на диете или потому что менял свои привычки каждую неделю, а потом сравнивал, как Исааку там будет хорошо: жить и нравиться внутри обстоятельного хаоса жизни, который можно рассекать прямо в себе. Почему я не хочу рассечь этот хаос завтра или в другой день? Может он просто вышел мне не в ту дверь в Дюссельдорфе или стал немного маленьким и я его не вижу? В такие минуты мне было боязно признаться самому себе, что виляя хвостом, как собачка я не смогу выиграть пари в этой жизни, но пребуду там настоящим человеком. А если я захочу стать там немецким командиром, то мне придётся искать другие подходы к людям и ждать, что новое приключение не станет таким же детским и предсказуемым, как с Ричардом на кухне.
             Быть школьником было для меня вполне привычным, но не таким как хочется, когда ты сам не знаешь, что тебе делать. Я славил всё большое и инопланетное, а учился просто в немецкой школе в седьмом классе. В моей приоритетной учёбе вышло так, что я сразу не понял, кем хочу стать на самом деле. Быть командиром - это всегда приятно, но что может быть приятнее этого? В чём я могу пристраститься и ждать своей не очередной стихии внутри космоса, чтобы потом иметь ещё больше друзей и преданных товарищей? Я часто задавался такими сложными для ребёнка вопросами, но часы, шедшие как-то не по-детски меня сильно напрягали. Я рос не от того, что я хочу расти вообще, а от того, что так задумала мать природа. Так, как она задумала рождение воронят или следила бы за томным взглядом аиста из-за угла, где-нибудь на африканском континенте, внутри тропической растительности и гущи такого же природного вида жизни. В моей жизни, например, всё шло чередой, как по ролям или по футбольным правилам.
             Сегодня заходил Колман, а завтра уже бы зашёл Луис, и все они были для меня актёры одного и того же жанра. Я видел их лица, улыбающиеся, как после дождя, когда от пота они с разбега открывают дверь и капли такой вонючей жидкости летят прямо на меня. Я быстро отбегаю от них, а они просто смотрят и вливают уже существо другого размаха. Такое, чтобы ночью мне было критично: спать или думать о новом мироустройстве, в котором немногие немецкие мальчики могли бы говорить так откровенно о лучшей жизни. А я ведь всё время говорил о ней очень откровенно и желал быть внимательным к другим людям. Только одну Гретэль - я щекотал постоянно за нервы и мучил своими мужскими детскими щупальцами, чтобы она выучила мой мозг также трепетно и быстро, как должна это сделать немецкая фрау. Которая смотрит на тебя так пристально и не видит больше греха или изъяна в твоих детских и монолитных глазах. С такой лёгкой мыслью после ужина я лёг спать с ощущением завершённости полного дня или может полного цикла такой же критичной воли - быть самим собой. Когда Исаак и сам не знает, что сможет понять в следующей точности своих размышлений о людях, а они в своём ментальном восприятии найдут там много придирок и вылепят нового снеговика. Чтобы привычка притворяться маленькими стала бы постоянной и держала свой человеческий стиль прямо перед глазами этих людей.
             На следующий день был уже декабрь. Началась пора такого сумрака, что хочется прижаться нервно к подушке и не просыпаться вовсе. А может дорожить тем, что у тебя есть или измерять свой шар Земли, той планеты, которая окутана вечным туманом рассуждений. Я так долго изучал этот стиль биологии, что стал бы профессором, но мой мозг сегодня больше настроен на спортивные соревнования. Они поднимают мой дух и не дают выйти за рамки личного тщеславия, а иногда и вовсе с успехом помогают справиться с плохим настроением. В таком же стиле я справился и сегодня с моим настроением, а точнее с тем, что мог бы Исаак себе сочинить, пока он игрался в смартфон. На нём все игрушки были выдуманной реальностью, но активный спорт не позволял мне лежать долго и ныть в подушку. Когда я встал - я первым взглядом посмотрел на своё большое окно. Оно так меня сегодня радовало, хоть на улице было очень пасмурно и элегантно по-немецки обходительно. Когда суровый северный ветер бежит к тебе, но не воет, а только помахивает своим размеренным шагом, чтобы приготовить другое поле совершенного хаоса внутри своей мимолётной формы бытия. Я взял её, как может взять сегодня маленький футболист и начал сочинять такие длинные монограммы, что мог бы придумать Исаак и не тревожиться, что его не поймут окружающие люди.
             В комнату вошла Бриджит. Может она не знала, что я хочу увидеть отца, но считала, что её приход сегодня был важнее и намного откровеннее, чем могло мне показаться на этом дневном свете. Я оделся и в поисках заныканных конфет спрятал руки к себе в карманы, а потом поел немного шоколада на завтрак. К такому меня приучили многие годы откровенной диеты, ведь я считал себя немного толстым, но отрицал это перед своими друзьями из школы. Они не видели во мне никакого изъяна, но сыпали шутками по другому поводу. Потому, постоянно отвлекаясь от школьных занятий и мешая мне в привычном смысле этого мудрого слова. Я был знаком со многими учителями и породнился внутри с премудростью обращения на «ты». Но с каждым учителем всегда говорил вежливо и так меня и прозвали в школе: «Вежливый мальчик». Потому-то и мне давалось всё легче чем другим детям, я знал, что в подростковой среде я буду более импульсивным и может натворю много дел, поэтому подстелил себе солому и ждал, что это сработает. Тут, мне показалось, что небо стало темнее, а я стал напоминать себе какого-то пришельца внутри скафандра, что хочет его снять. Такое нагнетание было в воздухе декабрьской погоды и ждать оставалось недолго.
             Наступило воскресенье и мне нужно было ждать Гретэль. Она не пришла вчера, но может исправит своё мнительное отношение сегодня и будет мне также нравиться внутри не выговариваемых английских слов. Я так быстро повторял слова за Гретэль, что она всегда смеялась от моей каши во рту. Ведь говорить по-немецки куда намного приятнее и удобнее, а может даже проще. В моей голове крутились массы какого-то музыкального шума или сам я надеялся, что стану там выговаривать такое количество букв, что буду непобедим. Так я дрожащими руками закрыл немного окно занавесками и думал уже пойти попить чай. В моих переживаниях было много ночных кошмаров, но они отговаривали меня играться от степенной формулы риска и мучить в такой суете внешнего хаоса. Он создавался сам собой и был безвреден, но сам по себе мог принести просто сумасшествие. В комнату вбежал Ричард и облизал меня с головы до ног, что тогда я сразу мог бы подумать, как он сегодня прекрасен. Как его рыжая шёрстка ласкается внутри моего тока жизни и детского восприятия, а также лежит на виду, чтобы сам я мог приучиться играть с собакой.  Разобрав свои вещи я стал думать о вчерашнем вороне и о его пристальном взгляде.
            На моих глазах уже прошлого много минут, но все они были как-то по-новому необычно связаны между собой. Может я сам в своих глазах заигрался сегодня с реальностью и вынес там чувство своего превосходства, но руководил только тонким чутьём мальчика? В таком зрении даже моя репетиторша была необычной дамой и в неё можно было бы влюбиться. Набрав в рот воды я прополоскал его и почистил зубы, но к своей выдумке ещё не прикасался. Точнее я сам, как Исаак не знал, что буду делать сегодня на выходе из моего обучения языкам и как потом я стану проводить трудный воскресный вечер. Но почему он стал таким трудным? Я сам заставил его стать таким или он принёс ко мне такое воображаемое и длинное переживание, что сегодня я не смогу уже убрать его никогда? Я стоял у зеркала и начитывал себе какие-то стишки из футбольной песни, а потом быстро прихорошился и увидел даже спортсмена в самом расцвете сил. Какой может победить своего избыточного врага или геройски распнуть такую химеру, что мифологические ужастики просто бы не смогли передать тяжесть внутри излишнего вида в своём жанре хоррора.
            «Так бы и стоял, как держатель личности перед своим отражением», - подумал я сам и засмеялся. Точно не видел внутри себя почти никакого изъяна и другие люди не могли бы увидеть уже изъяна в моём мозгу или в характере. Этот день ничем был не примечателен. Только ожидание Гретэль снимало с меня вопросы по поводу моего дальнейшего обучения. Ведь делать иногда перерывы так приятно и трогательно! Я ждал и ждал и вот наступило двенадцать часов дня. Часы пробили ровно полдень и стук их каменных колёс воткнулся в моё немецкое сердце, чтобы прибежать туда и обратно и опять пережить испытание гордости в себе самом. Ведь я ещё не такой большой, как мне может показаться, но уже всё вижу и слышу, а также принимаю на свой счёт, где никогда не буду один. Молодость - ведь это не приговор и сам я могу не убыточно сегодня мнить себя хоть космонавтом, но делать при этом полезные и практичные вещи, которые бы облагородили мой вид человека и сделали бы мои надежды ещё более счастливыми и правильными. Прямо так, как я хочу или захочу в будущем.
             На такой оптимистичной ноте пришла Гретэль и мы провели несколько сложных уроков. Их трудность была в том, что я обижался на каждую лишнюю букву в слове, которую не мог просто выговорить. А Гретэль смеялась и меняла мой тон необщительного ребёнка на свой благородный дамский стиль уже уверенной в себе учительницы. Которая хорошо знает все приметы и тонкости своего ученика, а также может подсказать Исааку его наибольшие ошибки, когда он в точности повторяет их одна за другой и так ведёт себя несколько раз. В моей жизни не было большего чувства радости, когда такие занятия заканчивались и я мог просто выдохнуть: глубоко и надлежаще выпукло, чтобы изменить там свой стиль мальчика на стиль уже состоявшегося подростка. Я мог бы состояться по-немецки, но в сущности мой социальный промысел был творческим и пока я не освоил тех сложных предметов, чтобы знать точные науки и владеть ими. Я разом смахнул такое одеяло своей внутренней гордыни и вспомнил, что я Исаак. А потом закрыл быстро лицо руками и увидел, что внутри моего портрета есть одна странная и очень мнительная черта. И это был чёрный ворон. Он так пристально ощупывал меня своим взглядом, что руки могли бы сами протянуться к такому бы смутному видению, но я удержался.
             Утренний гипноз подходил к концу, а я снимал с себя второе рождение Исаака и уже поменял привычку учиться на привычку думать об отдыхе. Я пошёл смотреть телевизор и мои любимые программы. А в частности: несколько сериалов о мифологических приключениях в стиле готического детектива и ещё разные шоу для детей, которые могут быть полезны в таком возрасте. Я ещё не могу припомнить, что снилось мне внутри после ночи, а уже ищу опять подушку, чтобы полюбиться там и думать, как мне будет хорошо. Может эта была обычная усталость, а может мой немецкий гений захотел немного отдохнуть. Как и я, прихорошившись как следует перед вымученным днём, чтобы вечером может увидеть опять сидящего ворона. Подходили минуты и грезили мне, что день пройдёт довольно спокойно и без нравственных самокопаний. Но я молчал и ждал, что будет происходить уже после нового года. А точнее, как я буду праздновать свой день рождения в конце января и стану уже четырнадцатилетним. В моём смущённом состоянии - это было бы неплохим продолжением такого чувства радости и счастья, что скрасило бы серые будни, оттягивая постоянную усталость от учёбы и пристальные взгляды родителей.
             Я вынес много нравственных уроков от других людей, но больше я любил с ними просто общаться. Так, ни о чём или ни о ком, а по философской логике, чтобы, мечтая родить себе массу противоречий в голове. Такой подход давал мне сразу много плюсов в жизни и мой детский мозг начинал бурно работать, чтобы, играясь с собакой мне стало бы легче играться также со смыслом, который я хочу донести до других людей. Эта особенность придавала мне немного изящества и норовила будто открывать второе дыхание в жизни, а может понимать свою внутреннюю сущность более мягко и современно, чем это можно было бы обещать самому себе наедине в душе. О таком бы я мечтал и думал, как о самом себе, но с радостью припомнил бы и другое чувство времени, где я брожу по улицам, а птицы вокруг подмигивают мне и хотят отвечать только на свою правду. Я нашёл такую правду в себе самом и после просмотра телевизора уселся опять за компьютерную игрушку. Я играл так быстро и так активно, что руки постоянно уставали и сменяли одна другую, дабы добиться естественного перемещения по столу. В такой ситуации мне могло показаться, что прошло пару минут, хотя прошло уже несколько часов.
             Я вытер пот со лба и увидел, что уже стемнело. Ведь в декабре ночи становятся такими зловещими и чёрными, а вечера подражают им и на немецкий манер говорят, что думать слишком поздно. Не так, чтобы было думать темно, а потому, что уже хорошо и так: сидеть и говорить о чём-то настоящем и детском, а не думать на взрослые темы о будущей профессии или рассеивать гипноз другого существования на этой Земле. Ко мне в комнату зашла Бриджит и сказала, что я могу уже поужинать или просто съесть мороженое, но я отказался. Сославшись на то, что сам немного устал, но теперь буду держаться до последнего, чтобы не толстеть от сладкого и не расползаться. В моей детской философии всё было прозрачно и точно по-немецки, когда мне было хорошо, то я видел призраков жизни внутри. Когда мне было плохо, то я ничего не видел, но ощущал постоянный страх, который сковывает мои ноги. Так как я был почти спортсменом и вёл спортивный образ жизни, то моя психология была предельно ясна. Я сам себе доказывал теорему внутреннего ужаса и сам на неё отвечал, но молчал, когда меня унижали другие. Некоторым могло показаться, что Исаак слабохарактерный, но это совсем не так.
             Я менял таким образом свои эмоциональные и социальные маски, а потом вздыхал с облегчением, чтобы коснуться там тайны уже моего более сакрального мозга. Когда ты постоянно один и можешь пребывать в таком состоянии очень долго, но всегда видишь вокруг людей, когда учишься или ведёшь социальные споры. Внутри моей школьной программы было очень много уроков и предметов необходимых, но я выбирал из них самые-самые. И когда нужно было налегать на необходимые предметы все сразу, то я перед экзаменами выбирал сначала полюбившиеся, а потом уже домучивал остальные предметы. Так я развивал свои ментальные и жизненные интересы и выдумал много способов, чтобы избегать - находиться мне или нет под чужим социальным мнением или увлечениями. Так, мой друг Колман очень любил азартные игры. Он тайком бегал в местное казино и его друг там вместе с приятелями веселились постоянно по выходным и звали меня. Но мой подход был другим, может не таким азартным и я постоянно отказывался от его предложений, на что Колман и вовсе обиделся и перестал мне предлагать это. Для меня это было выходом, но гораздо было приятнее заниматься спортом или играть с Ричардом, чем сидеть в подобном заведении.
             Мои мечты и на сей раз не подходили к концу. Ведь в конце года может напасть какая-то скука или принять свой призрачный образ тоски, который будет постоянно давить на тебя. Ведь детская психика ещё тонка и очень уязвима, но длится всё это безобразие недолго, а после праздников опять идёт свободный и тихий мир прямо в руки и радуется тому, что он есть. Такая европейская философия давала мне некоторые надежды на принцип жизни, а может поднимала мой детский тонус, но больше всего я мечтал о встрече с тем чёрным вороном. Он манил меня постоянно, а я ждал прихода вечера и стихал, чтобы мучить себя вдохом такой неопределённости и просто ждать. А ждать оставалось недолго. В пять часов вечера мне захотелось немного полежать и отдохнуть и я с гнётом непреодолимого труда мальчика взгромоздился на свою кровать. Я видел только очертания тёмного декабрьского неба, а также видел тот странный пейзаж, что может говорить тебе о свободе мысли на этот счёт. Что ты живёшь, живёшь сегодня и не знаешь, что будет завтра, а завтра уже точно знает, что будет завтра и не говорит тебе, а молчит. Я также молчу в такое детское воображение и жду, что мои знания будут мне по-немецки отвечать и ждать, что каждые капли дождя приблизят меня к такой разгадке.
             Которая нарисует мне небо или краски внутри обоюдной и видимой уже новой картины жизни, как будто Дюссельдорф не стал менять мой очередной стиль будущего. Я сам поменял такие черты на восходящий день праздника и буду думать ему навстречу, чтобы искать там только добрые и ласковые глаза. Такие идеалы удивляли и вместе с тем успокаивали меня, также трогательно, как могут в глазах успокоить и все надежды на будущую удачную социальную жизнь. Когда в тревожности нет немецкого смысла, а есть только ты или твоя человеческая основа, говорящая этот мир или внутренний предел мнений о нём. Я трогательно лежал и смотрел в закрытое окно. Занавески отливали голубоватым светом и мне показалось, что это кусочек неба прикоснулся внутри тёмного вечера, чтобы скрасить мой отдых. Я вздохнул и натянул на себя махровый плед, чтобы получше всмотреться в обыденность этой моей вечерней комнаты. Она была наполнена какими-то благовониями или тонко приятными ароматами, чтобы пробудить во мне ещё более незамеченный немецкий внутренний вкус. Так я казался сам для себя более элегантным и похожим на джентльмена. Который не водит за нос других людей, но живёт прямо в Дюссельдорфе и понимает всю схожесть своей мрачной карикатуры жизни с другими мыслями из призрачного нечто.
             В такое нечто я бы сам погрузился, но мне стало немного скучно просто так лежать. Я поднял глаза и увидел своего прежнего друга прямо на своём окне. Он был таким же чёрным и смотрел на меня как-то очень сентиментально и с неким подозрением. Когда на небе нет светлых отражений, то ворон смотрится как-то более гротескно или карикатурно, как покрытый обликом мрачного наблюдателя. Такого идейного, что сейчас войдёт в твоё открытое окно или сломает его прямо у тебя на глазах, чтобы рассказать тебе пару нужных анекдотов. Может о жизни, а может о том, что я должен был следующим летом поехать уже в Дортмунд. А мой отец Оллард мог бы говорить мне много всяких шуток уже про людей местного характера или по-другому изменять свою сакраментальную беседу, пока мне самому не понравится. Я было опять увлёкся рассуждениями о жизни, но думал постоянно об этой птице и о том, что она прилетает ровно в пять часов. Может это её самое подходящее время? А может готика в такие минуты или часы славит наибольшим тоном внутри своей череды мечтаний или ведёт с тобой наиболее интересный разговор? Мне было бы также интересно узнать о моём будущем. Может этот ворон предсказал бы его мне или нашептал такое слово мудрости, чтобы я запомнил его на всю свою жизнь.
             Пройдёт ли она в Дюссельдорфе или нет - я не знал, но моё зеркальное отражение снедало меня постоянными вопросами и ответами. Как будто бы я ждал решения сам у себя и никак не мог получить его, а только шёл навстречу самой тупой шутки, что верит уже внутри символа жизни. Так бы и лежал много минут, но смотреть на ворона стало мне тяжело и я решил подойти к нему немного поближе. Моя неосторожность не стала его пугать и он не улетел, а только стал невероятно смелым и очень большим. Может это моё воображение раздуло там временные пороги важности быть себе лишь человеком, но при этом видеть ворона, как будто бы это не птица. Может это символ моего успеха или таящийся сигнал, который приходит ровно в пять часов? Он мог бы мне сказать о чём-то правильном в жизни или предупредить о некой тайне, что нисходит и пока ещё не проявляется. Я видел там не только готику или мгновение радости, но также и глаза этого преданного ворона, который постоянно хотел мне что-то сказать.
             В своём блуждании вероятности я не стал бы иметь соперников, но стал бы собирать другой пазл внутри разговора с судьбой. На будущее я наметил конечно больше, чем сможет сделать даже смелый Исаак, но не эта вещь тревожила меня. Я ждал, что в будущем мне придётся распрощаться с моей семьёй и ждать внутреннего успеха уже самому, когда тебе нельзя иметь должные глаза, а надо. Так среди друзей - помощников я не нашёл, но надеялся в будущем, что мне всё таки повезёт. Так может это был внутренний сигнал из будущего, который прилетает ко мне на окно ровно в пять часов? Он садится, чтобы подумать со мной о встрече и развевает там сонный мрак декабря, чтобы после нового года всё точно бы получилось или стало меняться в красках, как никогда прежде. Я ждал такого момента всем сердцем, но из меня выходили детские ожидания и мечты. Я верил, что желания материализуются, но чтобы они постоянно повторялись - ты должен быть бы в хорошей форме. Я конечно был в такой форме, но идеалом по жизни не хвастался, а только прижимал к сердцу свои компьютерные игрушки.
             Они спасали меня с детства и стали менять мой тревожный сон на внутренние и трогательные ощущения надежды. Так я оценивал Колмана более объективно и не ввязывался в его приключения, но мучил его разными советами. В моей стихийной борьбе с самим собой стало бы обычным делом - иметь соперников по дружбе. Но все они учились со мной в одной школе или играли в местный футбол, чтобы далее я имел более точное представление о своей жизни. Меняя такие маски на самые сокровенные желания - можно поменять и свою личность, что также меня очень радовало. Я был не очень послушным ребёнком, но всё время спрашивал себя: «Чего я всё таки заслуживаю большего, чем могу дать другим людям?». И в такой обстановке мне было более приятно сегодня наблюдать готического ворона или ждать, что меняя свои маски и ворон сменит свою и превратится в победителя этого мира. Я также радовался, что скоро он улетит, но мои глаза так быстро двигались от этого странного пейзажа за окном, что ворон, казалось, следит за моими глазами также быстро и пристально.
             Птица клевала какие-то крошки на подоконнике и стук её обращённой формы звука отдавался у меня где-то внутри затылка. Я устал слушать такую картину и включил музыку, но даже это не отпугнуло птицу. Она просто посмотрела на всё это действие в моей комнате и как будто улыбнулась мне в ответ. Я хотел было вовсе закрыть штору, но решил посмотреть ещё немного в глаза этой странной птице, чтобы понять её поближе. Тут, ворон подошёл немного ближе к стеклу и постучался клювом прямо в стеклянную раму. Как будто бы сам он хотел услышать тот немецкий и готический ответ на моё предложение поужинать вместе. Я не расстроился от такого внимания, но прищурился немного и стал расплываться в навязчивой улыбке. Ворон это увидел и начал махать крыльями, немного поднимаясь с лапки на лапку, чтобы то ли прихорошиться, то ли рассказать мне ещё пару новеньких анекдотов. В такой обстановке и закончился бы мой весёлый вечер, но тут в комнату вошла Бриджит.
             Она видно услышала музыку и хотела поинтересоваться - не нужно ли мне чего-то ещё этим щепетильным и милым вечером. Но увидела странную птицу на окне и видно подумала, что я наблюдаю или наслаждаюсь местной природой и животным миром в одиночестве. А может нахожу там свободу внутри детского самолюбия, чтобы потом мой немецкий характер закалился и стал бы таким сильным, что можно было бы похвастаться ей и своим ребёнком. На такой мнительной и оптимистичной ноте я стал говорить Бриджит, что у меня всё хорошо, и что завтра мы пойдём на улицу гулять уже вечером. Меня ждал трудный понедельник и такой же важный ворон на окне, если конечно он прилетит навестить меня ещё хоть несколько раз в жизни. Я не был сентиментальным мальчиком, но стал приспосабливаться к другому смыслу, нежели моя учёба. Чтобы разбавить атмосферу нагнетания перед экзаменами мне понравилось общаться среди воронов или быть им чем-то полезными. Может они интуитивно принесут мне в будущем удачу и станут мне покровителями уже моей давно намеченной социальной цели.
             Так я радовался и этим задумкам, но больше всего хотел найти общий язык с некоторыми преподавателями в школе. Когда бы можно было сдавать экзамены без нервов и в полной уверенности, что ты не один такой на свете. Как может показаться учителю, который видит тысячи детей и обращается ко всем примерно одинаково. Такое желание выделяться нравилось мне больше всего и мой новый промысел был в жизни - обозначиться, чтобы стать лучше среди других учеников. Когда ты просто Исаак для себя, но твой трудный характер скрыт за завесой готической тайны. Как будто бы ты сам ворон и сидишь на своём притворном окне и ждёшь, когда внутри жизнь принесёт тебе нужную корку хлеба. Я думал, что наблюдая за птицами я разовью такое воображение, что мне будет и в одиночестве также хорошо. Но минуты за минутами я стал понимать, что всё таки жизнь не обходится без дружеской беседы, в которой может проявиться даже такой как я.
             Оллард и Бриджит не позволяли мне чересчур далеко отходить от дома на долгое время. Но сегодня с утра я решил после школы прогуляться через квартал и придумать себе новую затею на будущую жизнь. Почему мне это нужно? Просто всё осточертело и хотелось чего-то свежего и нравственно идейного по-немецки, чтобы то совершившееся чудо могло уложить меня на лопатки, а я бы лежал и дико смеялся. Чтобы потом моё хорошее настроение удивляло бы меня ещё больше, что сам я смог подобрать к себе нужные ключики любви и был очень нежен. В таком приподнятом настроении я вышел из дома. В Дюссельдорфе всё звучало под музыкальные шаги времени, а актёры на улицах то подпрыгивали мне в хаотичных движениях с сумками, то складывали свои большие улыбки в рот, полностью набитый философией разума. В такой вот разумности я стал снедать свой мозг вычурной информацией из прошлого, чтобы немного успокоиться я позвонил Колману и узнал как у него дела.
             Там также всё было спокойно, но тревожные родственники не спускали глаз с необъяснимой точности мира Колмана. Каждый раз, когда он выкидывал очередную немецкую шутку и говорил с ними по-английски. Я знал, что Оллард и Бриджит не станут мне помогать в моих повседневных делах и уставился на местное серое здание. Его огромный фасад напоминал мне колонну тесно насаженных поведением глыб камня, что были так изящно прибиты к основанию. Я молчал на такую красоту немецкого архитектурного зодчества и думал, что когда стану взрослым, то обязательно найду местного архитектора и задам ему много каверзных вопросов. Например, о том, что моя внутренняя классика могла бы походить на мой образ жизни, но я был простым европейцем. Я слонялся и ждал, что моё утро станет не последним, а день пройдёт как и у всех детей. Но это были только серые идеалы моего будущего и настоящего, а не мечты, к которым можно стремиться и ждать. В такую пору я любил много философствовать и угадывать в тонких линиях смысл художественной готики. Как будто бы я был тот художник, кто рисовал и думал прямо это обо мне, но сопоставлял такие гениальные трагедии в своей голове, минуя восторг.
             Тонко прокатываясь по гениальному стилю монументальной живописи, или делая па прямо на улице, чтобы отогнать злой дух, кормящий асфальтовые грозы и низлагающий тернии прямо к любви космических звёзд. Внутри у меня забурлило в животе и я поторопился в школу. Когда я зашёл туда был понедельник, а когда вышел - была уже пятница. И такое ощущение складывалось у меня каждый раз, как я задумывался о новом смысле своей маленькой жизни. Может быть подростком не так уж плохо, но Исаак знает, что ему лучше и где ему провести день. В школе все ребята проводили много экспериментов над самими собой, но внутри гневного тока свободы - только характеризовали свой любимый вкус или цвет, для короткого облика счастья в жизни. Почему для короткого? Просто они не понимали, что такое длинная жизнь по-настоящему и к чему она могла бы привести, будь они такими. Могучими или очень странными долгожителями, о которых знает целый свет или снедает такую форму благородства их разнообразных чувств. Когда я вышел из дверей школы, то мне в лицо подул ветер и просквозило такой переменой погоды, что стало не по себе.
             Просто зима на улице меняла свои краски каждый день, и с этим я сам менялся на каждой такой остановке. То Солнце мне засветит в правый глаз, то Луна обожжёт тонкое чувство ревности, чтобы я сидел и думал о планетах и о том, как на них хорошо всё таки жить. Ведь быть Исааком нужно только в крепком скафандре и с небольшой дыхательной трубочкой, которая помогает тебе дышать в космосе. А может приготавливает уже к полёту на другие уровни неземного измерения. И так, пока я полностью не погружусь в свою чёрную дыру или в ту антиматерию, где увижу свой бросок в нежеланное прошлое, чтобы понять - насколько оно было заблуждением. Как мне казалось оно: порождает и мучает такие формы сознания, но бежит внутри и нянчит уже других людей вокруг. Я наклонился и стал ждать, что моя рискованная игра выйдет из под контроля, но сумел себя удержать и выпрямился, стоя прямо. Там же на улице я пошёл мелкими шажками прямо через асфальтовые сугробы, и как будто, заминаясь на полпути. Почему же мне всё так тяжело давалось?
             Я был слишком молод и моё презрение само по себе не подходило для такого возраста. Только вызывало внутренние сожаления о семье. О том, что отец или мать разойдутся или достигнут там уровня моего презрения и вокруг уже вся картина такой слабости рассыпется на маленькие кирпичики. Собрать их я не сумел, понять тоже было сложно, хотя я искренне старался. В таком положении презрения я прошёл много шагов и миля за милей стало понятно, что улицы Дюссельдорфа никогда не закончатся. Может я сам закончусь для себя самого, но вот асфальтовые будни точно прикрепят мой сонный разум к мечте, о которой я никогда доселе не знал. Я выпрямил спину и спросил у мимо проходящего человека: «Который час?». На что мне было указано, что уже больше пяти часов и тогда я решил поторопиться домой. Я шёл немного быстрее и рассматривал местную форму домов, чтобы за тенью их продолжения увидеть и свою собственную судьбу. Мне было нелегко жить в Дюссельдорфе, но поднимать этот серый перрон на тонкие глади всемирного космоса дружбы.
             Я любил дружить с Колманом и с Оливером, а также с Менно, но больше всего меня трогали их слезливые человеческие мечты. Будто бы они знали всё детство уже весь свой возраст и события наперёд, но понимали, что достигнут этого не скоро. Впитывая лишь разочарование и мелкие отличности их странной натуры - они хотели жить как все, но стремились покинуть семью довольно в раннем возрасте. Я менял такие привычки на свою скромную натуру и утверждал, что будет целесообразнее вести мой здешний разговор не только с моими родителями, но и с преподавателями из школы. Например, когда я говорил с Гретэль - она дико извивалась как лань, но слушала меня с огромным почтением. Будто я был для неё такой кавалер и робкий джентльмен, который видит её пронзительные синие глаза. В такие моменты я понимал, что взрослею, но поднимаю там тяжесть, похожую на железную гирю и может сам того не узнаю, как подниму уже сто килограммовую гирю.  И стану потом профессиональным спортсменом и ловким джентльменом, который легко сможет уговорить любую даму на почве сложности уже её странно протекающей жизни.
             Пока я шёл по улице - ко мне навстречу шёл некий гражданин. Он был ужасно одет, весь неопрятный и видно пьяный. Я быстро посмотрел ему в глаза и ужаснулся.  «Такой молодой и лицо у него такое доброе, но вид просто отрицательный. Точнее, отрицающий всю эту реальность, чтобы было не глупее, чем на самом её краю», - с такой мыслью я вошёл в свою парадную и приземлился прямо в лифте на пятнадцатый этаж. Там было много дверей, но больше всего мне нравилась моя - она же коричневая точка долгого брусчатого тона внутри моей не пережитой вольности и мечты. Я хотел было пережить её сам, но вынужден был позвониться в дверь. Мне открыли и внутри, вдруг, запаялась улыбка, чтобы стать ещё более привлекательной и добродушной. Меня накрыло семейным теплом и уютной обстановкой, а вокруг всё было привычно и чересчур щепетильно строго. Я отмахнулся от навязчивой идеи пойти поужинать и вступил в свою наивысшей надобности комнату. А точнее, вошёл туда, чтобы опять увидеть своего гостя и ждущего взгляда, внутри которого так не хочется закрывать свои глаза.
             Я увидел свои знакомые занавески, но птицы там не было и внутри я даже расстроился, что ворон не прилетел. Так я ждал всю неделю, что он прилетит ко мне на окно и даже, в один из таких дней я сам призвал ворона. Но пустая комната, а также то пустое детство не давали мне внутреннего покоя. Я радовался только компьютерным игрушкам и жил, чтобы раздобыть немного полезной информации. Может для того, чтобы правильнее себя вести с девушками, а может потому, что Исаак хотел стать взрослее. Он был внутри сам, как тёмный ворон, который садится на такое же окно, напротив своих соседей или друзей. Потом не знает, что ему сказать или сделать, но говорит всё точно так как если бы ему нужно было бы обещать прилететь ещё хотя бы один раз. В такой вот готической атмосфере я быстро перекусил и заснул. А снились мне чудовища из космического тока ментального происходящего, в которое можно было бы засунуть по меньшей мере уже тысячи таких созданий. Я решительно проснулся рано утром, а белый свет сменился на тёмное и почти полуденное блуждание из занавесок. Под которыми торчал карниз и внутри него также не было ни одного подходящего ворона. Когда я смотрел на такой пейзаж, то быстро собирался в школу и не мучил себя тайно внутри маразматического происхождения. Но если вокруг дул какой-то метафизический ветерок, то мне казалось, что сейчас свершится таинство.
             Так я научился ощущать символы Вселенной, её метафизику прошлого, настоящего и будущего. В которое, ты может веришь, но ещё не знаешь, как будешь жить дальше и с кем. На такой вот перемене реальности мои мечты были прозрачными и сухими, а я был всего лишь Исааком из Дюссельдорфа, чтобы играться внутри пленительного сознания разума. Я будто бы рассекал такое сознание пополам и видел в нём трагическую формулу своего настоящего рождения. Вернее, я видел только часть этого смысла, который могли бы вложить мои родители при жизни, а Вселенная внутри воссоединяла мои мечты уже за гранью такого ощущения вечности. Я нёс её постоянно и думал, что стану более умным и богатым, но детское воображение не подсказывало мне - каким именно образом. Я ощущал только холод за своей прямой спиной, но смотрел вычурно и глупо, чтобы ненавидеть пустоту внутри самого себя. Так как же она, вдруг, образовалась и стала моей тайной гостьей, выходящей наружу лишь изредка, чтобы поговорить?
             Я мнил себя немецким гением или немецкой машиной, которая сделает такое открытие, что заставит поговорить о моей жизни, как о большой. Или сделает меня огромным камнем, который может перекатится из прошлого в будущее, чтобы соизмерять такую ночь над Дюссельдорфом и обсуждать бы других людей, но не себя. Я не занимался самокритикой, но был ещё молод и не думал о будущих приключениях и событиях в жизни. Моя ненаглядная точка зрения подводила меня к самокритике, но я бывал во многих уголках своей Вселенной, чтобы представлять человека всё лучше и лучше. Как того ворона, который смотрит тебе в душу и не знает, что ты сможешь стать уже его второй половиной. Может души, а может сущности природы, где переплетаются гротескные формы материального рока и связывают твой дикий стиль жизни со стилем уже других горожан. Я хотел бы быть ближе к такому созвездию ясности внутри своей немецкой звезды, но не оставил там ни капли внутренней снисходительности, чтобы показать её самому себе или увидеть в будущем такого растущего сознания.
             Я мог бы разговаривать на тайном языке птиц или сманить уже форму своего социального благородства туда, где мне будет наиболее комфортно. Но сам для себя я был довольно большим неженкой, который не смеет просто притянуть удачу, но будет отвечать самому себе на каверзные вопросы и мнить, что лучше чем другие ребята. В школе всё шло хорошо, но не так как мне этого хотелось. Я создал много ситуаций, чтобы говорить постоянно с друзьями, но слушал только голос своей личной природы. И он отвечал мне по-городскому: очень правильно и лаконично. Что я пойду потом в следующий класс и буду радовать свою семью дальше теми же предчувствиями и тонкой работой, что и в детстве. Ведь внутри сидит мой самый лучший готический ворон и говорит мне, что сегодня самое модное в переливах движущегося человеческого символизма. А что можно оставить на двоих после, когда бы я нашёл себе даму сердца или выявил свой гнёт на уже знакомую ситуацию: думать или обещать тонкие черты внутри личности ровесника.
             Я был ровесником для себя самого и для моих друзей. Я был ровесником для моего природного и субъективного ворона, чтобы он сам думал обо мне также почтенно, как этому можно придать изысканные и говорящие глаза. Когда не смотришь им вослед, но будто бы треплешь нервы всему окружающему и слышишь, как оно открывает уже знакомое место твоим личным глазам. Я хотел бы увидеть и мои личные глаза в такой вот школе и в таком вот пепле рутины. Когда за каждой модной юбкой можно было бы обещать самому себе, что сам я понравлюсь и стану мудрее и аккуратнее в глазах окружающих. Но внутренне не обозлюсь на такую бы ступень мудрости в голове. В один из дней около четырёх часов дня я сидел и думал о многом в своей жизни. Я пришёл недавно со школы, но ещё сомневался в своей оплошности быть маленьким и случайным типом ментального равнодушия. Ведь всё меня здесь не радовало, а так: будоражило или любило по-свойски, чтобы менять окраску перед самым новым годом.
             До нового года оставалось две недели и мне хотелось провести его очень откровенно и близко. Прямо так, как вешают игрушки на предновогоднюю ёлку, чтобы мой немецкий юмор не стал для меня тайной или удручённым самопризнанием. Но там я сам уже видел бы бледное окончание символизма космических звёзд. Когда они сияют и не верят, что в будущем мой немецкий пролив зрелости станет меня больше радовать чем душить. А сам я стану для себя не обозначенным зазнобой и буду прибивать такую бы погоду уже к любовной лихорадке, что учит иметь много особенностей на роду. Я имел их очень много и в характере, и в своих привычках, но видел только опустившийся занавес такой благородной чудесности в голове. Где я сам мог бы случайно отпраздновать новый год с родителями, но даже не заметить этого. Просто вздохнуть и выманить такую формулу ревности в голове, что личные птицы разбегутся и дотронутся уже до моей прямой спины. На сером и покатом зареве неба, прямо в окне, отражался зимний пейзаж, который не хотел уходить из моей личной головы. Я не звал его и не мучил, но трогательно выдумывал такие сказки, что хочется прямо передвинуть краеугольный камень вечности и положить его на другую немецкую сторону души.
             Так и я не звал её внутри своего откровения зрелости, но мучил сегодня свой личный взгляд серыми оттенками погоды за окном. Вдруг, что-то шелохнулось и небо Дюссельдорфа наполнилось такой тайной, что хочется забыть всё на свете. Я выменял бы мечты на реальность, если бы смог, когда даже Исаак не знает, что станет путеводителем уже другой реальности внутри небытия. Я был и не был в такой реальности, а серость за окном наполняла мой здешний космос - уже красивой внешностью из каменных улиц, что разлиты под снежным покровом не угасающего будущего внутри головы. Так я сознательно обмер внутри предчувствия, и тут, моему взгляду припомнилась уже иная картина. На окно, слегка шелохнувшись прилетели два ворона. Точнее это была пара, а может быть два друга, за которыми можно было бы сегодня последить. Конечно было пять часов вечера и я нисколько не сомневался, что войду в такое поле вместительного вздоха личности. И там, я буду думать о птицах также, как они могли бы думать обо мне в своих неокрепших головах.
             Когда она у них никогда не кружится от высоты полёта, но держит тонкую птичью шейку на острие такого немецкого юмора, что можно было бы шелохнуться и прикорнуть в уводящем душу безумии. Когда готические склоны в мерцающем потолке сознания вводят тебя в обиход городской приметы, а ты не знаешь, что твоё четырнадцатилетие будет для тебя немного скромнее, чем кажется. Я прямо уставился на этих двух птиц и стал думать: «Зачем им такое чёрное оперение? Что могло придать бы им большей эстетики внутри первородного чувства напротив вороньей харизмы?». Так я замечтался и забыл про время, которое и вовсе перестало идти. Может своим чередом, а может потоком, чтобы частицы света уже больше никогда не падали на моё окно, а только готические вороны окружали его и думали обо мне постоянно. О моей немецкой природе и о том, что может сделать такая культура внутри огромных шагов к будущему, когда ты его и вовсе не видишь. Но ощущаешь, что стал уже больше и намного гротескнее, чтобы увиливать в глазах окружающих людей или не думать о них вовсе.
             Наблюдая такие вороньи глаза я чрезвычайно бурно думал, что они тоже влюбились в меня и не смогут больше без меня жить. Только будут прилетать и плакаться о незабытой реальности и о том, что могло бы сохранить эту объективность до самого конца. Так я видел их уличные слёзы и тёмным шлейфом передвигался сквозь комнату, чтобы почувствовать такую метафизику страха, что раскроет и мои глаза по-настоящему. Даст мне вдохновения и личной выгоды, чтобы увидеть там бездну эмоций и чувств, внутри которых живут эти большие и чёрные птицы. Я так наслаждался этой неземной картиной, что выронил из рук пульт от телевизора. А когда я увидел куда он сам случайно нажал, то был особенно удивлён. Я внутренне всмотрелся вперёд перед собой, но почувствовал, что теряю контроль над желанием сознавать себя самого как человека.
             Внутри моего взгляда предстала картина уже совершенно другого человека. Точнее подростка, который не может общаться с природой без эмоций. Я увидел по телевизору новостной сюжет и узнал, что скоро в моём городе будет построен новый парк аттракционов. Чтобы можно было бы съездить туда и отдохнуть качественно и с расстановкой. В такую минуту я немного успокоился, но птицы гипнотизировали своей тёмной атмосферой, чтобы признаться мне в пять часов в любви. Или же сказать, что в каждой такой минуте очень много неучтённого уровня благородства, а ты ходишь по городскому канату мудрости и говоришь только смелые слова. Ты как бы не хочешь паясничать, но прижимаешься к большой системе множественного гения, чтобы обгонять время и не думать о плохой судьбе. Ведь звёзды не думают о том как они создавали таких вот воронов. Они просто светят внутри космического разума рассуждения и славят твоё рождение в переливающемся вздохе символа над каждой человеческой головой.
             Я тоже мог бы взять и просто засветиться, но предпочёл стоять и как вкопанный смотреть на явление двух птиц за окном. Они понравились мне, но были даже немного влюблены в свою природу вороньего взгляда из души. Он наполнял Дюссельдорф такой свежестью, что даже готика в человеческом сознании не знала, что можно противопоставить к ужину такого символического безумия. К радости, когда ты сам превращаешься в ворона и славишь там только тени прошлого или свой осознанный и природный стиль мимолётного характера человека. Коль скоро он был для меня немецким, а сам я был Исаак и не думал об этой тайне, но шёл через тернии к звёздам. Я выменял такую пародию из лёгкого ужаса у себя наедине с вместительной от мыслей головой. Чтобы даже ребёнок мог бы понять всю прелесть общения с городской природой. Может она была непостоянна, но трогала мою немецкую душу и думала, что сам я стану великим человеком. Но буду ждать такое же символическое благородство и внутри своей души.
             Когда мне исполнилось уже двадцать лет я долго вспоминал события того времени. А птицы остались у меня наедине, где-то в душе того тока чувственного переживания молодости, который никогда не проходит. Даже, когда ты вырос и живёшь уже внутри своей семьи, но держишь там покойный пережиток прошлого и настоящего, чтобы выдумать уже свою новую особенность в сердце. Так и я выдумал свой стиль поведения Исаака, чтобы Ирма учила мой преданный космос сопротивляться уже с непогодой из личного бытия. Когда бы я сам не знал кто я такой на самом деле, но точно представлял улицы Дюссельдорфа и такие ступени ментального хаоса жизни в своей голове. Будто бы там играет знакомая мелодия и вокруг летают небольшие, но гулкие вороны. Которым тебе хочется признаться в любви или наладить тот чуткий разговор с личностью. Их доблесть и грация меняли мой день и мой вечер на более гротескный и особенно вальяжный, чтобы сам я стал таким же готическим мужчиной. Когда тебе уже двадцать лет и ты не можешь передать всю тяжесть расстояния времени, по которому бежишь.
             Где настали бы улицы и дороги внутри будущего сопротивления личности, а сама культура личности была бы более готически настроенной. Она как бы передавала тихие взгляды воронов и смело отражала мой выдох героя времени, откуда я мог познать такую высокомерную реальность. Не открывая ей глаза и не отвыкая в такой прелестнице, но чутким взглядом проводя уже самый надлежащий разговор, как и надобно было мне. Когда я открывал такую городскую дверь ужаса и страха, то видел вокруг только чёрных воронов и их могучие и незыблемые спины. На которые можно обижаться, но ждать, что их тёплый ветер принесёт тебе удачу и силы. Где бы готика ставила твой символический взгляд на отражении уже немецкого стиля истины и утверждала бы тонкие формы гротескного вороха в мечтах. Чтобы сам я не боялся мечтать, но выглядел бы намного приличнее и статнее, чем мог полюбоваться своей игривой формулой человека. Где я играю с вороном в руках, а мой символ вечного благородства тает и его слёзы капают по улицам уже знакомого города, чтобы быть сегодня ближе. Может к моему собственному сознанию, а может к родителям и к сказанному детскому переживанию, которое запечатлелось внутри городского окна. Когда ты сам на него не смотришь, но ветер ведёт твою метафизику внутри Вселенной, а происходящее торжество внутри материи радует не меньше. Чем мог бы радовать тебя космос в глазах личного готического ворона, который прилетает ровно в пять часов и молчит.




Рассказ из сборника прозы: "Бездна символизма совести, которая молчит".