Тени Рэвельна. Часть 4. О травах и упрямстве. 7 гл

Колдун на секунду замер, потом наклонился и провёл пальцами по косяку. Сухо. Чисто. Ни трав, ни пыли, ни крови, но след-то остался не как отпечаток, не как рунный знак. Это был плотный и липкий след боли, так пахнет смерть, к которой долго шли как к избавлению. Он положил ладонь на дверную ручку, но пока не нажимал. Вдох... Выдох… Магия дрожала в нём, старая, подавленная цепью, но она всё равно она тянулась вперёд.

Замок скрипнул сам по себе, медленно, нехотя. Риаркас шагнул внутрь. Там было слишком тихо даже для мёртвой комнаты. Слабый закатный свет проникал только через щель в занавешенном окне, ложась на пол тусклым пыльным пятном, воздух был спёртым, насыщенным чужими слезами и застывшим шёпотом. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как здесь кто-то был в последний раз, но чувствовалось, что никто ничего не трогал с момента смерти Греты. Кровать была аккуратно застелена, плед всё ещё хранил форму прежних складок. На столике лежал засохший венок из луговых трав с тонким точным плетением, точно не для праздника, а для прощания. Пара сапожек у кровати, на подушках – тряпичная кукла с выцветшей лентой, на столе лежал кусок пергамента со смазанными чернилами. 

Колдун стоял в самом центре комнаты, не двигаясь, ничего не трогал и не искал. Он просто смотрел и позволял этому месту впитаться в себя, до дрожи в пальцах, до отголосков боли в шее, где руны едва-едва нагрелись, чувствуя – «Да, здесь было что-то сделано.» 

Он знал, что увидит здесь ещё что-то, но пока только смотрел, запоминал, старался понять. Риаркас медленно обошёл комнату по кругу, скользя взглядом по предметам, как по схемам – точно, сосредоточенно. Он не делал резких движений, ничего не крутил в руках, не отодвигал, не нюхал, не трогал даже потрёпанную куклу, у которой один глаз был вышит чёрной нитью поверх выдранного стеклянного. Просто смотрел. Постель явно не была источником. Сухой венок – уже ближе, конечно, но ритуалы на таком не держатся, он, скорее, знак – символ утраты, а не канал силы. Взгляд колдуна скользнул по столу, по полу у изножья кровати, где смятое одеяло свисало до пола. Под ним не было ничего. Зато доска рядом... Он присел на корточки, ладонью коснулся пола. Простой деревенский настил, сосна, уже посеревшая от лет. Но одна из досок – третья от стены, ближе к углу – была чуть тёплой на ощупь – магическое тепло, скользящее под кожей, еле ощутимое, как след чьего-то дыхания.  Риаркас провёл пальцем по щели между половицами, и угол доски поддался, едва-едва, на миллиметр, без скрипа и без усилия. Он отстранился и сел рядом, выпрямился и взглянул на пустой гвоздь на стене в углу.

"Вот ты где..."

Всё сходилось, и слишком точно, чтобы быть случайностью. Если эта комната была своеобразным алтарём, то именно здесь, под этой доской, должно быть то, что держит дрянь из теней на этом свете. Колдун сидел в полумраке комнаты, не двигаясь, словно выжидал – нет ли шагов за дверью, не скрипнет ли пол… Но внизу продолжался ужин, тягучий, как сельская вечерня: ложки стучали о глиняную посуду, разговор тёк ручьём, никто не замечал его отсутствия или делал вид, что не замечает.

Плотный воздух в спальне Греты был будто пропитан ожиданием, в нём не чувствовалось зла, но ощущение – стойкое, тошное – подсказывало, что именно здесь начинается линия, от которой пошло всё остальное. Риаркас присел на корточки у той самой половицы, которую нашёл чуть раньше: она едва уловимо пружинила, чуть выделяясь краешком. Пальцы, дрогнув, скользнули по краю, и в следующий миг доска уже лежала сбоку, а из выемки под ней колдун вытянул небольшой девичий ларец. Пыль не покрывала крышку, значит, вещь совсем недавно брали в руки, и наверняка не один раз. Он поставил коробку на пол рядом с собой, открыл её и на миг замер.

Сверху, аккуратно перевязанные старой голубой лентой, лежали волосы. Светлые, густые, срезанные под прямым углом – не выдраны, не оторваны, именно срезаны. Длинные… Он не знал, какой длины была коса Греты при жизни, но эти пряди выглядели в точности как лента с надгробия. Под волосами лежали два сложенных листа на дешёвой деревенской бумаге, и в этих письмах явно было нечто такое, что даже в руки брать их стоило осторожно.

Он вынул первое, развернул.

«…Я знаю, что обещания эти давал тебе не всерьёз. Ты сама должна была понимать. Так бывает. Ты же видела, каково мне здесь. Я тебя не обманывал, просто не всё говорил. У меня есть семья, дети. Я не могу уехать к тебе, и ты не можешь уехать со мной. Забудь это, прошу…» Подпись: Лоран.

Риаркас читал медленно, строчку за строчкой, но сердце билось всё сильнее. На обратной стороне не было никаких пометок, бумага была скомкана, потом выпрямлена. Видимо, именно письмо и нашла Грета, то самое, после которого всё рухнуло. Он положил лист рядом и взял второй. Бумага была намокшая, чернила расплывались во многих местах. Почерк у девушки был мелкий, сбивчивый, где-то затёртый. Писала она явно поспешно и, вероятно, плакала.

«Мне больно, Лоран. Не из-за того, что ты солгал, а из-за того, что я тебе поверила. Я не могу остаться здесь. Я не хочу. Всё пахнет тобой, даже мельничная плотина, даже дом. Я ухожу, потому что у меня не осталось ничего. Не вини никого, ни себя, ни моего отца, ни мать. Это только моё решение. Просто… прости, что я – не та, которую ты хотел. Но я была настоящей. Хоть чуть-чуть. Наверное.»

В последней строчке чернила расползлись огромным пятном. Перо сломалось или рука дрогнула?

Риаркас сидел на корточках, не шевелясь. Всё, что он видел перед собой, было яснее любого допроса. Якорь – не просто волосы. Это всё вместе: её гнев, её боль, её слова, врезанные в ткань времени и вложенные в мёртвую материю. Это был призыв – не к богам, а к чему-то другому, тёмному, древнему, что слышит не молитвы, а крик, застрявший между жизнью и смертью. Он не знал, кто из Йотов положил это сюда – отец или мать. Возможно, они даже не отдавали себе отчёта в последствиях, но они сохранили это всё. А значит – подпитали, защитив, не отпустили. И дали этому прийти в мир.

Он аккуратно, почти с благоговением, уложил письма обратно и закрыл ларец.

Потом он встал, поднёс ладонь к груди, руны на шее отозвались лёгким давлением. Цепь чувствовала напряжение, но пока не жгла. Он выдохнул и вышел из комнаты Греты медленно, будто бы за спиной у него кто-то стоял. В руках у него была та самая шкатулка. Крышка уже была закрыта, но вес её ощущался иначе – как будто внутри была не только древесина, волосы и письма, а вся тяжесть произошедшего, уплотнённая боль, впитавшаяся в каждую щепку.

***

Риаркас беззвучно прошёл в главную комнату, где за широким столом все ещё продолжалась беседа. Каэлинтра находилась прямо напротив двери и внимательно следила за беседой между Неном и женой Йота, Элвейр был хмур и молчалив, староста же при виде колдуна едва заметно вздрогнул. Колдун остановился в дверях, не говоря ни слова и посмотрел на Каэ взглядом, что не требуют слов. Она поняла всё сразу.

- Что?.. – медленно спросила она, отодвигая миску. – Нашёл?

Он шагнул вперёд и поставил шкатулку прямо на стол, в пустую середину между всеми. Щёлкнул замок, и крышка откинулась. Свет свечей дрогнул – внутри сверкнула голубая лента и белёсые волосы под ней. Жена старосты закрыла рот ладонью, а сам Йот побледнел так, что седина на его висках стала почти незаметной.

- Это… – Каэ не закончила.

- Волосы мёртвой девушки, – сказал Риаркас; голос его был низкий, спокойный, но за этой сдержанностью чувствовалось давление, как в центре магического круга. – И письма. Одно – предсмертное. Второе – от офицера. Лоран Хельк, один из сожранных на капище.

Повисла тишина. Ложки замерли. Даже Элвейр, казалось, задержал дыхание.

- Вы сказали, – обратился колдун к Йоту, – что дочь ваша уехала. Утром – что на юг. Вечером – что в столицу. На самом деле она умерла осенью, бросившись в реку. Всё село знает.

Староста не ответил.

- Вы хранили её волосы, вы сохранили её прощальные слова. Вы не позволили ей уйти. И призвали…

- Я не знал, что я зову! – выдохнул Йот, почти в крик, вскочив с места. – Я… я только хотел, чтобы он почувствовал! Хоть что-то... Он обманул её, растоптал, уехал, будто ничего не было… Я не знал, что придёт!

- Но при этом вы замкнули круг, – Риаркас шагнул ближе, и Каэлинтра тоже поднялась. – Вас не учили, Йот, что обычным людям не позволено использовать вызов? Что отдача идёт не по вашим правилам, а по законам тьмы? Вы не остановили это, вы выпустили это дальше. Вы сожгли троих. И, возможно, потом ещё кого-то, кто был рядом.

- Я хотел только его… – прошептал мужчина.

- Эта тварь не знает понятия «только». Она жрёт. Жрёт всё, пока не насытится. А насытиться она не может…

Йот молчал. Его жена плакала. Каэ оглянулась на тарнутцев:

- Арестовать, – сказала она ровно. – Обоих. За нарушение указов Империи о применении запретной магии, за вызов за пределами церемониального контроля, за сокрытие магического объекта. За ложь, наконец. И за то, что из-за их поступка мы сегодня ночью могли потерять людей.

Нен и Элвейр уже встали, подступая к паре. Староста не сопротивлялся, он будто выдохся. Он не был колдуном. Он был отцом. Несчастным, глупым, но теперь – опасным.

Риаркас закрыл шкатулку, забрал её к себе. Якорь нужен был для ритуала изгнания, для финала. Каэ смотрела на него молча и долго, и он не отводил взгляда. В комнате, где ещё недавно висел тёплый пар над супом и стучали деревянные ложки по краям мисок, сейчас стояла гнетущая тишина. За столом сидели Каэлинтра и тарнутские охотники, Йоты ютились на скамье в стороне, под стражей и связанные. Всё было сказано. Всё было понятно: их вина очевидна, и вина была страшная.

Открытая шкатулка стояла на столе, и свет масляной лампы выхватывал мягкий блеск волос внутри – срезанные пряди, аккуратно перевязанные лентой, бережно сложенные, рядом – два письма. Её никто не трогал с тех пор, как Риаркас положил их перед всеми. Сам он молча стоял у стены, напротив двери. Каэ ничего не говорила. Она сидела, обхватив кружку обеими ладонями, и смотрела в темноту за окном. На улице уже давно сгустились сумерки, последние лучи этого дня цеплялись за снег на крышах соседних домов, за голые ветви, за каменную крошку тропинок – и исчезали. Сначала девушка почувствовала только странный холод, тянущийся прямо изнутри дома, резкий, неправильный, чужой. Нен, сидящий ближе к двери, нахмурился и поднял голову. Каэ на секунду затаила дыхание.

А потом все увидели тень.

Она прошла по полу, не от лампы, не от людей, а по диагонали, по рёбрам досок, из угла в угол, и Элине показалось, что кто-то встал между шкатулкой и дверью, внутри дома. Тарнутцы напряглись. Элвейр медленно потянулся к оружию, Каэ отставила кружку и поднялась. Все посмотрели на неё, и в этот миг ткань внутри шкатулки дрогнула, и ветер прошёл по волосам.

Риаркас не успел ничего сказать.

Оно уже было здесь. Оно вынырнуло не из стены, не из пола и не из воздуха, а из того самого места, где не было ничего, из пробела между вдохами, из щелей между взглядом и осознанием. Межмирное, межтканевое, существо без плоти, но с формой, которую человеческий разум тут же начал пытаться отрицать. Поздно.

В комнату вошла Тень. Только не тень, отбрасываемая светом. Это был провал, углубление, рана в пространстве, как будто кто-то вырезал кусок реальности и оставил вместо него зияющую дыру. У этой дыры были ноги, если их можно было так назвать; они незримо касались пола, ступали, оставляя за собой гниющий след. Фигура Тени вытягивалась вверх, медленно, как дерево, растущее за секунды – чёрная, с каплями скверны, стекающими обратно в пол. Половицы старого дома скрипнули.

Всё то же ужасное безглазое лицо, вытянутое, как маска, слегка склонённое набок, изучало людей, собравшихся внутри комнаты. Лицо без черт, но с пустыми впадинами якобы глаз, в которых не было ничего, даже черноты. Пустота, древняя и голодная, как сама ночь, взирала на людей. Взгляд – если его можно назвать взглядом – остановился на Каэ.

- …Командир, – сдавленным голосом тихо сказал Риаркас, уже поднимая руку, сжатую в кулак, – не двигайтесь.

Тварь зашевелилась, и тянущиеся влажные щупальца теней сползли с неё, как сгоревшие ленты. Доски под ней потемнели, и всё живое, что было в той точке – мелкая мошка, случайная муха, – превратилось в пепел. С потолка закапали чёрные капли, похожие на дёготь, и стекло в лампе на столе лопнуло от искажения пространства.

Тень, не издав ни звука, стремительно двинулась к Каэ.

Каэлинтра не упала – она буквально врезалась в стену левым боком, со сдавленным, рваным выдохом. Воздух вылетел из лёгких, плечи скользнули по грубой штукатурке, спину обожгло болью, но она осталась в сознании. Сквозь гул в ушах и головокружение Каэ успела понять: Тень не пошла за ней, Тень остановилась перед колдуном.

И то, что происходило сейчас, не было ни боем, ни схваткой. Это было самоубийство. Риаркас стоял между ней и тварью, лицом к темноте, один, под леденящим шквалом чужого присутствия, который должен был бы убить всякого, кто хоть немного чувствителен к скверне. А он был чувствителен, даже слишком, потому что был её частью.

Рунный став на шее тлел, как раскалённая проволока, надрывая кожу, светясь тёмно-багровым, впитывая каждую попытку произнести слово магии. И всё равно он говорил. 

Говорил.

Говорил...

Не голосом, но той частью себя, которую у него уже почти отняли.

Каэ видела, как колдун дрожит, как его пальцы тянутся к шкатулке, но не касаются, словно в ней горит что-то опасное. Как он стоит на ногах только потому, что ещё не позволил себе упасть.

А потом он пошатнулся. На секунду. На долю секунды. И Тень двинулась дальше. Она не прыгнула, она растеклась в тот самый момент, когда цепь сжалась на его шее до боли, до хрипа, – и всё, что Каэ успела, это приподняться, пошатнувшись, сжав зубы, чтобы не заорать от страха. 

Он ещё был жив. Но ещё секунда – и ...

- Нет!.. – выдохнула охотница, уже не заботясь, кто слышит и кто поймёт.

А колдун поднял голову – бледный, с горящими глазами, с кровью, текущей из-под воротника по шее, по ключицам, впитывающейся в тёмную ткань рубахи. И улыбался. Хотя всё внутри него должно было быть разодрано на части.

- Слишком… поздно… – прохрипел он. – Ты выбрала не того.

И в следующее мгновение рванулся вперёд, как будто был не человеком, а якорем сам по себе, намерением, воплощённым в боли и магии. Мир вокруг сжался, потемнел и замер. В этом было что-то не просто чужое, а неправильное: будто сама ткань мира поддалась, прорвалась, дала течь. И они все застыли. Каэлинтра – в полуразвороте, на коленях, с рукой, вытянутой вперёд, Нен – с наполовину обнажённым клинком, Элвейр – шагнувший вперёд, но не способный сделать этот шаг. Йоты замерли, как куклы, прикованные к месту, глаза их в ужасе расширились до белков. Одна только Каэ, дыша с хрипами и отчаянным напряжением мышц, осознала: она не может пошевелиться. Она может только смотреть, смотреть – на Риаркаса.

Колдун стоял у самой черты жизни, сознания, и всего, что связывало его с тем, кем он был до всего этого. Магия вокруг гудела, тягучая, пульсирующая, как последние удары умирающего сердца, сквозь марево пробивался тонкий свет. Цепь на шее пылала багровым, дрожала и удерживала, наказывала, разрывала, но он не сдавался. Лицо его было мертвенно бледным, покрытым по;том, губы едва шевелились, но слова шли. Каэлинтра едва не закричала, когда увидела, как Риаркас рухнул на одно колено, сжав ладонью воздух, и вытянул из него форму. Знак. Заклятие.

И Тень завизжала. Это не был звук из этого мира, крик звучал как пронзительный, безмерный, нечеловеческий скрежет. Воздух заколебался, вся комната задрожала, доски под ногами застонали. Каэ почувствовала, как кольнуло в груди, и сердце на миг перестало биться. Тварь рванулась к шкатулке, и тут колдун поднял руку и произнёс последнее слово – оно не было сказано вслух, а было прочерчено в самой структуре заклятия, вспыхнув в воздухе, как молния. И в эту же секунду всё взорвалось – не огнём, как можно было бы ожидать, не колдовским пламенем. Светом. Чистым, режущим, бело-золотым, выжигающим из мира до корней всё чуждое, злобное, неназванное.

Каэлинтра закрыла глаза, но свет был внутри, в теле, в сердце, и ей показалось, что кто-то на миг открыл завесу между ними и чем-то, что должно было остаться вне реальности.

***

…после – на них упала тишина. Казалось, весь мир сейчас затаил дыхание, и только через пару секунд дом отдал звуки обратно – в скрипе старых балок, в потрескивании огня в очаге, в до боли человеческом кашле.

Каэлинтра вздрогнула, когда внезапно ощутила, что она наконец-то может пошевелиться. Двигаться было трудно, как после страшного жара: пальцы гудели, плечи были налиты свинцом, в горле стоял вкус железа. Она резко вдохнула так жадно, как будто только сейчас вернулась в своё тело. Руки дрожали, но слушались. Она жива. Жива. Первое её осознанное движение было вперёд, к нему. Колдун лежал на боку у очага. Левая рука была сжата в кулак, правая – чуть приподнята, словно всё ещё держала начертанный в воздухе знак, его пальцы были в крови, и из-под рунных знаков на шее свободно струилась алая лента, пропитывая ворот рубашки и пол под ним. Каэлинтра опустилась рядом, на колени. Сердце билось где-то в горле.

- Риаркас… – выдохнула она, но голос сорвался. – Риаркас, слышишь меня?

Его глаза были полуоткрыты, и зрачки не сужались; лоб в испарине, губы побелели. Он был жив, но цепь сработала почти до конца. Каэ услышала шаги, сначала сбоку, сзади, потом грохот – это Нен бросился к ним с клинком наперевес, Элвейр стоял рядом мертвенно бледный, его глаза ещё не вернули фокус. Йоты, дрожа, сбились в кучу у дальней стены. Их лица были серы, в глазах стояли паника и шок, особенно у женщины.

- Все целы? – Каэ даже не обернулась; голос вернулся к ней, резкий, командный. – Отвечать!..

- Да.

- Да, командир.

- Он... что он сделал?.. – раздался тихий голос Йота.

Каэ, не поднимаясь с колен, медленно повернулась к нему.

- То, чего вы не смогли. Он избавился от того, что вы призвали, от того, что вы же и распустили. За что ответите по всей строгости.

Френд Йот попятился, а его жена судорожно всхлипнула. Но Каэ больше не смотрела на них, она склонилась над телом колдуна. Одну руку она положила ему на лоб, второй легко коснулась рунной цепи, по инерции всё ещё пульсирующей бледно-красным, как остывающий металл.

- Дышит. Но его трясёт.

- Откат, – тихо сказал Нен. – И цепь его жрёт.

- Тогда поторопитесь, – скомандовала она стальным голосом. – Несите воду и всё, что найдёте от ожогов.

- Он же не обжёгся…

- Это хуже. – Каэ даже не посмотрела на тарнутских.

Она знала, что будет потом. Жар. Озноб. Судороги. Рвота. Бред. Потеря сознания. Слом… Если повезёт – только на пару суток. Если повезёт… Каэ, не размыкая губ, склонилась ближе, так, чтобы слышать его прерывистое дыхание.

- Держись, – прошептала она. – Это я дала тебе этот приказ, ясно? Ты его выполнил. Это мой был приказ. Так что выживи. Я не разрешаю...

Риаркас не ответил, но дыхание у него сбилось – едва слышный вдох, судорожный выдох. Каэ тихо выдохнула в ответ.

- Молодец… Ты упрямый ублюдок, Риаркас. Проклятый, заклеймённый, чёртов… мой.

Пальцы её дрожали, но она не убрала ладонь с его груди. Там всё ещё билось сердце. Она медленно подняла голову.

- Элвейр, запечатать помещение. Нен – к соседям, пусть жгут огонь, греют воду. Йотов поместите под стражу. Сама я останусь здесь.

Никто не спорил. А потом они ушли, и наступила новая тишина. Каэлинтра осталась на полу, возле мага, чьё тело до сих пор дрожало в ритме заклятия.

Нен вернулся быстро, по лицу командира было видно, что медлить не стоит. Он не стал ничего говорить, просто опустился на колено, поставил у ног Каэлинтры глиняную миску с водой, от которой поднимался пар, и выложил рядом сложенное вчетверо полотенце. Глянул на колдуна, досадливо покачал головой и вышел, прикрыв за собой дверь.

Каэ осталась одна. В помещении снова было тихо. Очаг потрескивал, ворочая угли; где-то в углу скрипнула балка. На полу перед ней всё так же лежал Риаркас. Закрытые глаза, неровное дыхание, губы потрескались, как от жара... Всё лицо было испачкано пылью, пеплом, подсохшей кровью. На шее, чуть сбоку, всё ещё слабо поблёскивала цепь, но хотя бы больше не полыхала. Магия почти стихла.

Каэлинтра выжала полотенце и аккуратно провела по его лбу, грязь сошла полосой, под ней оказалась ссадина.

- Чёрт бы тебя побрал, – прошептала она, ополоснула ткань снова и продолжила. Щека. Вторая. Подбородок.

На коже виднелись следы заклинания – тонкие прожилки ожога, но не от огня, а от того самого света, слишком яркого для плоти. Движения её были точными, но медленными, почти бережными, каждая капля тёплой воды возвращала его душу в тело.

- Зачем ты полез в это до конца? – сказала Элина тихо, будто самой себе. – Мог бы остановиться. Мог бы... отступить, уйти, не дожимать. Нет. Упрямый. Глупый. Хуже, чем я.

Она осторожно убрала влажные волосы со лба. Потом снова положила ладонь на его грудь, под которой всё ещё билось сердце. Удар... ещё один. Слабый, но был. Она сняла плащ с плеч, скатала в валик и подложила под голову. Он дёрнулся в судороге, и Каэ тут же положила руки на его плечи, зафиксировала. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем его тело снова ослабло. Девушка снова намочила ткань и принялась смывать кровь с его рук, тихо, сосредоточенно. На правой виднелся глубокий порез, видно, рассёк кожу во время начертания.

- Всё это из-за меня, да?.. Потому что... – она не договорила и на секунду остановилась, посмотрев на его лицо. Оно оставалось бледным, но… уже не мертвенным, губы едва заметно дрогнули, то ли от боли, то ли от остаточной магии.

Каэ тихо выдохнула.

- Если ты умрёшь сейчас, – прошептала она, наклоняясь ближе, – я подниму тебя из мёртвых и убью ещё раз. Сама. Поверь.

Снаружи дома прошёл порыв ветра, скрипнули оконные створки, и всё снова стихло. Каэ не вставала, не уходила. Не звала никого. Просто сидела рядом, стирала кровь. Она поднялась с пола только когда убедилась, что дыхание стабилизировалось. Глубокое, срывающееся, тяжёлое, но шло ровно. Колдун не очнётся в ближайшее время, и, быть может, это было к лучшему.

Она подошла к двери и приоткрыла её, выглянула в коридор, в котором всё ещё пахло гарью и следами чужой магии.

- Нен, Элвейр, сюда. Сейчас.

Голос не был ни жёстким, ни громким, но тон не оставлял сомнений. Они вошли оба. Первый – сдержанный, внимательный, с привычной настороженностью. Элвейр вошёл молча, чуть потемнев в лице при виде колдуна, лежащего на полу.

- Помогите, его нужно перенести, – сказала Каэ и указала на скамьи у дальней стены, где уже лежал аккуратно разложенный ею плащ, какая-то ткань и наброшенная поверх складная подстилка, которую она нашла в мешках у Йотов. – Осторожнее...

Не задавая вопросов, мужчины опустились рядом. Каэ вновь наклонилась к Риаркасу, быстро расстегнула пряжки на его куртке, пальцами сдвинула застёжки, пропитанные кровью. Куртка подалась с трудом, ткань прилипла к плечу, где кровь уже начала засыхать.

- Аккуратней, – повторила она, и мужчины без слов подхватили его под плечи и ноги.

Он застонал тихо, судорожно вдохнул – и тут же обмяк.

- Жив, – глухо подтвердил Нен.

- Пока что, – ответила Каэ и уже у скамьи вновь присела, помогая уложить тело ровно, так, чтобы раны не были пережаты.

Рубашку она распахнула сама, осторожно – пуговицы расстёгивались неравномерно, одна была сорвана. Грудь и плечи – в ссадинах, ожогах, следах ожесточённого выброса магии. На боку она увидела тёмное пятно, под которым явно было кровоизлияние. Она тихо выдохнула и отодвинула ткань в сторону.

- Нен, ремни на штанах. Надо, чтобы не жало.

Тот хмуро кивнул и занялся этим молча. Элвейр же стоял вполоборота, настороженно поглядывая на дверь.

- Думаете, эта тварь может вернуться?

- Нет, – отозвалась Каэ, не поднимая головы, – исключено. 

- Что с ним делать? – осторожно спросил Нен, кивнув на колдуна.

Каэ откинула влажные волосы с лица и встала.

- Пока оставим здесь. Я останусь с ним, пока он не придёт в себя. Вы дежурите поочерёдно, один – у дверей, другой – у окна. Ясно?

- Ясно, командир, – ответили тарнутцы в унисон и вышли, прикрыв дверь.

А Каэ села рядом. Она смотрела на него долго, не формулируя никаких мыслей. Она просто была рядом, дышала, слушала, как в груди колдуна упрямо бьётся жизнь.