Ниновка далёкая и близкая. Часть 2. Глава 88

 Хлеб в тот год удался на славу, будто сама израненная земля решила сжалиться над людьми.

Те самые зерна, что выделялись государством по счету и расписке, дружно выбросили сильные, сочные изумрудные стрелы. Наперекор всему — отсутствию коней, бабьему надрыву и мужскому молчаливому отчаянию — к середине лета поля заволновались золотым океаном. Это было чудо, спасшее Ниновку от окончательного погоста.

Политическая обстановка в стране менялась. Газеты, которые изредка привозил в сельсовет Степан Ворон, пестрели лозунгами: «Лицом к деревне!», «Смычка города и деревни!» и повсеместным «НЭП — это всерьез и надолго!». По распоряжению председателя на амбаре водрузили кумачовую растяжку с надписью: «Крестьянин! Сдашь продналог — укрепишь власть Советов!». Мужики читали, чесали затылки и шли работать. Жизнь, пускай со скрипом и через силу, но всё же налаживалась.

Приметой этой новой жизни стало открытие в деревне кооперативной лавки. На её прилавках появились забытые за годы разрухи сокровища: ситец, керосин, гвозди и даже кусковой сахар. Но денег у ниновцев не водилось. Полноценный рубль только-только входил в обиход. В лавке вовсю правил суровый крестьянский бартер.

Паша несла лавочнику десяток с трудом сбереженных яиц, чтобы выменять их на катушку черных ниток и пол-литра керосина. А Тихон однажды притащил собственноручно вытесанное топорище, выторговав за него десяток гвоздей.

А в августе, когда в воздухе стоял густой, медовый запах скошенной ржи, в хату Лукичёвых пришла радость. В семье родился третий ребенок — сын Гриша.

Роды были тяжелыми, Паша мучилась почти сутки, но в предутренний час тишину разорвал требовательный, уверенный крик.

Тихон взял завернутого в холстину младенца своими огромными, тёмными от работы руками, и Паша впервые за долгое время увидела на его лице скупую мужскую слезу.

— Ну здравствуй, Григорий Тихонович, — тихо сказал он. — Расти большим. Хлеб у нас теперь есть.

А далеко на юге, в кубанской станице, затерянной среди бескрайних степей, свили свое новое гнездо Матрёна и Андрей. Оно было тайным - они назвали себя  беженцами из разоренных войной краев.

Андрей, скрывший свое казачье прошлое, нанялся плотником — руки делали любое дерево послушным. Матрёна взялась за привычную женскую работу: белила мазанки соседям, шила, стирала.

Их хатка была маленькой, саманной, но Матрёна с такой любовью обмазала её белой глиной и высадила под окнами мальвы, что теперь она напоминала ту давнюю дорогую Ниновку.

По вечерам, когда Андрей качал на коленях подрастающего Егорку, Матрёна выходила на порог и подолгу смотрела на север, туда, где осталось их счастье.

Егорка рос крепким, бедовым мальчишкой. Он уже вовсю лепетал первые слова. Но Матрёна, вглядываясь в его личико в сумерках, чувствуя, как сжимается сердце от немого ужаса: в разрезе глаз, в упрямом изгибе бровей ребенка всё явственнее проступали черты Герасима. Но она гнала эти мысли прочь, ведь для неё он был сыном, вымоленным у Бога среди тьмы и тумана. И Андрей любил мальчишку как своего, заслоняя его своей широкой спиной от всех жестоких ветров того времени.

Осень 1923 года принесла в Ниновку то, чего здесь не видели уже много лет — сытую усталость. Хлеб, выстраданный, политый людским потом вместо лошадиного, заполнил закрома. Налог государству сдали сполна, и мужики наконец-то смогли выдохнуть.

Жизнь медленно, но верно брала своё. По вечерам на завалинках снова зазвучали душевные беседы, а не только тяжёлые вздохи.

В один из таких погожих дней по центральной улице Ниновки разнёсся заливистый свист и звонкий, подзабытый выкрик:

— Девки, бабы, налетайте! Иголки, нитки, ленты ярки! Для детишек — петушки на палочках!

Это был коробейник — верная примета НЭПа. Щуплый, юркий мужичок в поношенном городском пиджаке тащил на ремне через плечо огромный деревянный лоток. Внутри него, как в сказочной пещере, блестели пуговицы, лежали катушки ниток, копеечные зеркальца, разноцветные ленты и самый главный дефицит — настоящие стальные швейные иглы.

Для изголодавшейся по простым радостям деревни это было целое событие. Бабы бросали огороды и бежали к лотку, вытирая руки о фартуки.
Паша тоже вышла за ворота, держа на руках маленького Гришу. За её подол цеплялись Поля и Ванюша, во все глаза глядя на диковинного гостя. Денег в хате по-прежнему не было, но коробейник, бывалый человек, отлично знал законы времени.

— Подходи, хозяюшка! — зазывал он Пашу, ловко подмигивая. — За ситчик яркий много не прошу: ведро картошки али сала шматок! На иголочки — яиц пяток! Договоримся!

Начался долгий, упоительный деревенский торг — настоящий бартер. Паша выменяла у него две катушки прочных ниток за кринку свежего творога. А Тихон, наблюдавший за всем этим от ворот, неожиданно для самого себя улыбнулся и вытащил из кармана припрятанную горсть сушеных яблок.

— А ну-ка, весёлый человек, — прогудел Тихон, — дай моим малым по сладкому петушку!

Коробейник ловко выудил из глубин короба два ярко-красных сахарных леденца на палочках. Ванюша и Поля замерли от восторга, принимая это невиданное лакомство.

В этот вечер в хате Лукичёвых пахло не только печным дымом и свежим хлебом, но и сладкой патокой.

Жизнь в Ниновке действительно налаживалась. Пускай через великий труд, пускай без коров, но на смену смертному страху и голоду постепенно приходил простой, понятный человеческий быт.

   Продолжение тут: