Глава 41. Между тем бухгалтерии все продолжали...

Между тем бухгалтерии всё продолжали нажаривать – не вальсок, так мазурку. Капельмейстерша Шмидт, исходя крупным потом, мелькала стремительной палочкой. А Эдик!.. Эдик!.. Подскочил к Пленире Петровне, упал перед нею на одно колено и, прижав руку к сердцу, принялся умолять её на тур вальса. Пленира Петровна кокетливо хлопнула шалуна бальной книжечкой: тонкий отказ. Бесприданница Крюкова, некрасивая и болезненная, слонявшаяся по залу с каким-то браслетом в руке, примеряясь, куда бы его подметнуть, судорожно сглотнула при виде такого расточительства кавалеров. Зато Катька-Лыжа, к всеобщему изумлению добившаяся успеха в Королевском Доме Моды (под именем Джессики Киприани) и теперь невозмутимо попиравшая королевские паркеты новоприобретённой модельной иноходью, одобрительно хмыкнула: так их, мужиков-сволочей. (Пленира Петровна меж тем и совсем отвернулась от Эдика.) Так их. Мочи козлов.

– И что мужчины находят в этих моделях? – задумалась проплывавшая мимо Мамыкина.
– …И где находят таких мужчин? – подхватила её безымянная меланхоличная спутница, в нежно-сиреневом платьице довольно исподнего вида.

Вообще же гости, разряженные в пух и прах, – первые франты и франтихи королевства  – живо носились по залу (иной из них умудрялся даже одновременно сверкнуть в двух, а то и в трёх местах), и эта пёстрая карусель, в центре которой крутился совсем ошалевший Подкладкин, ни на мгновение не прекращала своего движения. Веселье не утихало: уже станцевали польку, па-д’эспань и – три раза – мазурку, сыграли в «зонтики», в «свои соседи», в «ручеёк», в «музыкальные стулья» и – три раза – в «ящик»; старик Калякин был застигнут за повреждением щеколды в дамском гроте; Коломбина Пьеровна в буфете уронила сардинку на свой новый наряд…

Но вот, не доверенные городским бухгалтериям (в грамзаписи), грянули литавры высокой гражданственности: гимн королевства. Все встали навытяжку, сразу сменив блестящие улыбки на строгую сумрачность. Военный Министр (пуговиц как на баяне) даже выжал скупую слезу и, пока, широко и важно, звучала песнь торжествующей государственности, бережно держал слезу в самой суровой из своих морщин, после чего растроганно перемигнул и промокнулся рукавом.

Вслед за гимном грянули ножи и вилки, – подали ужин: варёный окорок молодого вепря, паштет из осетра, каштаны с красным вином…  Но всеобщий восторг вызвал заяц, фаршированный уткой, которая, в свою очередь, была остроумно фарширована фаршированными яйцами «Фаберже».
На десерт, как обычно, были фрукты – и деньги. Идентичные натуральным. Пленира Петровна разборчиво наклонилась над блюдом, выбирая себе пачку похрустче и позеленей…

– Лучше б сыр был, – ворчливо заметил сидевший напротив неё Ершов.
– Сыр нынче дорог, – сказал Мундштуков, обгоняя Уполномоченного по Общественному Мнению, который торопливо дожёвывал свой кусок зайца (чтобы напомнить о последних королевских Указах о сыре), – не всякому по зубам.
– Парламентская дискуссия о пользе сыра до сих пор не закрыта Его Величеством, – дожевав, наконец, подключился уполномоченный. – Пока есть разные мнения…
– Вы лучше ешьте, – сказал Мундштуков. – Остынет.

– Простите, что вмешиваюсь, – застенчиво порозовела Мамыкина… – но, может быть, мы сменим тему?..– она с надеждой, с поплывшей в улыбке кондитерской розочкой рта посмотрела на Плениру Петровну.
– А вот сейчас Тигран Ованесович нам какой-нибудь анекдотец… – предложил благодушный Морзянко и хохотнул авансом.
– …Кто? – опешили гости.
– Тигран Ованесович.
– А… это кто?
Оказалось, Морзянко и сам не знает – кто, и с чего вдруг ляпнул этого Тиграна Ованесовича – загадка.

Неловкость, застрявшую в горле застольной беседы, решился замять Барабанко – своей обычной «Повестью об одном мужике»: один мужик поставил брагу, дело было летом, в бидон понабились пчёлы, но мужик оказался не брезгливый и брагу всё-таки выпил, а наутро…
– Вот такая грудь выросла! – показал Барабанко… – Будто у женщины…
– А потом?
– Потом обратно вросла. Никто так и не понял, отчего… Феномен природы.

– Господа! – импозантно поднялся в другом конце стола обаятельный Гауч. – Предлагаю поднять…
За Его Величество.
Выпили.
За Его Высочество.
За гостеприимных дворец, приютивший нас всех в своих стенах.
Выпили.
– Господа!
За здоровье.
Потом за «дай Бог, не последнюю».
– Господа!..
За удачу. Святое дело.

После ужина мужчины взялись за карты, а дамы – просто за сплетни, без карт, и только почтмейстерша вновь оказалась отщепенкой. Найдя уголок поукромней: притиснув Селиванова к гобелену «Вовка Добрая душа», украшавшему темноватый аппендикс верхнего вестибюля, – она требовала окончательного, решительного ответа. Да или нет.

 – Обо мне в городе ходят ужасные слухи. Я знаю: это Сидорова их распускает. (С чего, вы спросите, Маргарита Львовна взяла, что именно Сидорова?.. – так это ж давно известно: Роза Витальна пахнет розой витальной, хоть назови её, хоть сохрани анонимность.)
– Я больше не могу так! – сказала почтмейстерша. – Я больше так не могу. Ты должен решиться… – да или нет.
Селиванов замялся…
– Да или нет.
Он молчал. 
– Наконец-то, – сказала она с облегчением… – Поцелуй меня, милый.

Скучавший кронпринц сидел, в ожидании застрявшего где-то короля, под «Грозой в Бел-Горюче» (пейзаж вроде танца с саблями) в маленьком боковом коридорчике первого этажа, на обочине общего веселья. Тут же томился бездействием и Тремелюдин.

– Не понимаю, – говорил он, – какие здесь могут быть сложности? Объявить о помолвке сразу, и дело с концом. Уверяю вас: нет ничего более вдохновляющего, чем толпа. Помяните моё слово: никто и не заметит, что принцессы еще нет… Никому и дела не будет…

– Извините меня, – подкатился, наконец, Его Величество, – я, кажется, опоздал. Умоляю: простите. Идёмте в мой кабинет. Вот сюда, вот сюда…