Президент

               
                Владимир Вещунов

                Президент

                Повесть


    Кухню, ванную, туалет (двадцать пять квадратов!) плиточка к плиточке — за шесть с небольшим! Ай да Подой! С таким кафелем работать одно удовольствие. Цвета студёной зорьки, режется как сыр. Не то что наш — угреватый, ломкий, как стекло.
    Подойников опёрся на журчливый унитаз, осторожно поднялся, сшевелил одеревенелые суставы. Весь залоснился — как в зеркало можно смотреться. Сколько испластал комбинезонов!.. И вот начали пощёлкивать косточки. Годы… Шейный позвонок раз так стрельнул, что неделю косошеим телепался. Теперь нога занемела. Протез протезом. Размял её. С блаженством хрустко потянулся и набрал рабочий телефон хозяина — вот обалдеет парень: он дня на три рассчитывал.
    — Але, всё в ажуре, хозяин. Приезжай, принимай работу. Фантастика, говоришь? Ничего особенного. Дело мастера боится.
    Раскинулся устало в кресле. До жил, изъеденные работой пальцы с трудом отвинтили колпачок термоска. Шибануло в нос крутым парком. Обжигаясь, отхлебнул кофе.
    Оглядел комнату. Ковры, хрусталь, фотообои, стереосистема… Ничего бунгало. Морячил, поди, парень. Повсюду на стенах рекламные календари, концертные афиши. И на всех — лидер группы «Медовый месяц» Пётр Болотников. Сладенькая музычка, сиропчик «Любви ликёр — небес шатёр…».  Попса, обречённая на успех у юнчих.
    Врубил телек. «Сони». Цветной, яркий до рези в глазах. Аж слезу прошибло. И там — лидер. Глава государства. Президент. Заколебал. Что ни возьми, куда ни глянь — везде его высокосоротие. «Мы не можем ждать милостей от экономики…» Президент, как всегда, порол чушь. Чушь извивалась и повизгивала. Юный мичуринец в сорок три года.
    Вырубил президента. Глянул на себя в зеркало. Лепная рама — как венок олимпийского чемпиона. И в ней — его физиомордия. Крупно не повезло. Один к одному — тот, из телека. Глубоко гнездящиеся глаза в авоськах морщин; брови козырьком, посунутые к переносью. Щелястый рот, хищные мелкие зубы грызуна. Залысины, влажно причёсанные на низкий пробор волосёшки. Непородистое, вбок схватившееся бабье пузцо. Типичный занюханный совок.
    А вот и хозяин. Да-а!.. Крутой «мажор». Под Пита Болотникова работает. Ошармил американо-болотниковой белозубой улыбкой. Как мячиком, поиграл банкой геля.
    — Ну жизня! Шесть колов это удовольствие на толчке.
    Скинул клёвое шмутьё: бейсболку, косуху со значком «Беру!», стодолларовые ботинки «Доктор Мартин». С пиратской серьгой в ухе, с китайской косичкой. Бес. И джины «Бес».
    Подойников невольно потрогал свою самопальную вельветку и, точно ожёгшись, просипел:
    — Плавал?
    — То лесом, то тайгой — все мои шторма были.
    Зелёный и борзой. И когда успел?
    Восклицая: «О; кей! Фантастика!», хиппан, чуть ли не облизывая, прогладил ладонями весь кафель.
    — Клянусь мамой, я такого рабочего маэстро не встречал.
    Он налил в цветастые чашечки чёрно-красный, как марганцовка, чай. Горький, терпкий. Со стебцом в рыскучих глазах уставился на «маэстро».
    — Слушай, френд, не остошиздила тебе твоя пахота?
    Подойников с хрустом помял раздавленные работой пальцы, шершавые, как кора.
    — Мантулить приходится, зато сам себе хозяин.
    — С таким прикольным фасадом горбатиться западло. Ты думаешь, я фан Питера? Слабо. На, читай.
    Парень сорвал со стены роскошный календарь с портретом Болотникова и небрежно ткнул в правый угол. Там наискосок вихрился щедрый автограф самого супера:
    «Более похожему на меня, чем я сам, с благодарностью за рекламу от будущего президента. Вся власть Питеру!»
    — Он уже столицу выиграл. Зам. мэра по проблемам молодёжи. На президентских выборах, клянусь мамой, Питер верняк наколет всяких Синегубовых и Ширинских, всех, у кого задница вместо головы. Совковая тундра от всех этих детей гласности залегла в спячку. Голосовать побегут теперешние юнчихи. И бабуленции вовсю попрутся на шоу «Зеркала» с моим участием. Тоже балдеют от попсы Питера. Не депутатов же обещалкиных слушать — желчных, злобноватых зубоскалов. А тут мелодичная шлягерная музычка, суперменистый певец. Достойное дополнение «Анжелики». Красиво жить не запретишь.
    Подойников брезгливо поморщился.
    — Похоже, вы сударь, вместе со своим Болотниковым стали добычей чертей. Да и голосишко у будущего президента — педерастический.
 — Меня это не колышет, френд. Знаешь, сколько стоит билет на «Зеркала» с участием  Питера? Четверть штуки! Капусты хватает. Но не хватает двойника президента. Хотя не думаю, что его участие взвинтило бы цены. Он и без того всем порядком остошиздил. Что можно ожидать от затраханного непосильной властью и супружницей нудака с поношенным фейсом?  Плюхнул свой грязный зад на чистое место. Но лягушка и с золотого трона спрыгнет в трясину. Скот жиреет от взгляда хозяина. Глянь, какой у Питера!
    Двойник Болотникова талантливо сделал густомедовые глазки. Точняк как у звезды.
    — Хороший материал должен обрабатываться хорошим мастером. Тебе ли, маэстро, это не знать. До власти не миллион парсеков — она рядышком. И Питер поставит на уши весь мир, как ставит торчком миллионы своих фанов. Клянусь мамой!
    Лже-Болотников запышливо закончил тираду и без всякого перехода заявил плиточнику:
    — Тощеват ты, френд. Президент вислозадый, а ты сухопар несколько. Ничего, соцуха — дело наживное. Не пальцем же ты делан. Вылазь из своей берлоги. Хоть глазком взгляни на звёздную жизнь. Кодляк у нас в шоу клёвый подобрался. Парочка Лениных, Гитлер со Сталиным, Горби, Ельцин… Звёзды мировой эстрады: Мэрилин Монро, Элвис Пресли, Майкл Джексон… И я — Пит Болото. Ты случайно не ширяешься, колёса не закидываешь, не квасишь?
    Подойников ослабил узел несуществующего галстука.
    — Уже с год трезвый как цветок. Только тундра я, тиховодный карасик.
    — Ха! Клянусь мамой! Разве нужна система Станиславского на эти художества?
    Пит будто приклеил на фейс слащавое выражение и коммунальным голосом стал «журить депутатов»:
    — Почему девяносто процентов голосует, а половина нет? — Он очень похоже, как президент, по-птичьи задёргал головой. — Сойдите с трибуны, Александр Саич. Это я вам кому говорю? Вы депутат или где? Вы на съезде или почему?.. И манеры пусть не страшат тебя, френд. Ты верняк захватил ещё Хруща Никитку. Как этот кукурузник перед всем миром с лапы туфлю стащил и ну махаться, кузькиной мамкой стращать. Страна Лимония! Никаких манер — одни совковые закидоны. Кстати, о лимонах. Наутро после капитального банкета президент удивлённо спрашивает помощника: «Разве у лимона есть ножки?»
    — «Так вы же, господин президент, в коктейль вместо лимона канарейку выжали». Чердак, думаешь, у меня сумасшедшим ветром набит. Но чокнутая мысля приходит только в здравую голову. Лови момент, френд, не прогадаешь, клянусь мамой. А какой товарняк в потрясных прикидах у нас тусуется! Любая тёлочка вознесёт твоё тело в рай.

    Погнали их при Андропове устраивать облавы на граждан, ворующих у государства рабочее время. Лейтенант Подойников тогда в УВД служил, освещал работу милиции в местной печати.
     В гастрономе гебист в штатском заловил женщину лет сорока. Та вырывается. «Я — коммунистка! — кричит. — Уважаемый человек. Научный сотрудник ДВНЦ». То жена Подойникова бывшая попалась в андроповские клещи. Едва отобрал её у неподкупного дзержинца. А сам рапорт на увольнение подал.
    С той поры плитку кладёт. Не пригодились музыкальная и английская школы. Уж как предки вдалбливали ему, что культурный человек обязан играть на чём-нибудь и непременно знать инглиш. Выложил из плитки мраморной надгробия для родненьких.  Папке шестидесяти ещё не было — ушёл. Мама на год с небольшим его пережила. Жить бы им ещё и жить…
    Самостоятельная работёнка у плиточника. От одного зависит — от стопарика. Как телемастера или сантехника привечают заказчики. Спиться — дважды два. И чуть было не залетел Подойников. Вовремя обломал себя. И на дух этой отравы не надо. Но от душеоткровенных бесед за жизнь и за политику так просто не отделаться. Благо, когда хозяева доверяют ключ от квартиры, а сами весь день на работе. Мука мученическая — когда под руку лезут и с трепологией пристают. Что только не услышишь от доморощенных государственных деятелей!
    Того же Андропова взять. Одни его костерили на чём свет стоит. Другие руки злорадно потирали: наконец-то порядок в стране наведёт. Позже то же о гэкачепистах. Как Янаев отбрил журналиста! Тот его о здоровье спрашивает. С подковыркой. Скинул, мол, Горбача по состоянию, а сам-то как? А Янаев по-простецки писаке и рубанул: «Жена не жалуется». Зато демократы большей пошлости не слыхали. Что, дескать, ждать от пьяни. Посмотрите на рожи этих путчистов.
    Ещё раньше народное туда-сюда растягивало в разные стороны Хруща. Даже у Лёни отыскали плюс. Любил-де Леонид Ильич быструю езду. Какой русский не любит быстрой езды! А Никитка вообще был свой в доску. В вышитой косоворотке, выпить не любил. Ну были у него перегибы, творческую интеллигенцию погнобил малость. Так ведь потом в беседе с сыном своим Серёжей каялся. Перед сыном, не перед Эрнстом Неизвестным, которого сплавил за бугор. Четырежды Герой Советского Союза, приветствуя Маргарет Тэтчер, спутал её с Индирой Ганди. Очень уж похожи дамочки. Цирк!  Утраченное доверие подобно утраченной жизни — оно невозвратно.
    Полистал Подойников рупор минерального секретаря «Известия ЦК КПСС». Стенограмму пленума, на котором свара закипела из-за Ельцина. Повестка дня —  псу под хвост. И все как один налетели на смутьяна. Тут уж, как ни марафеть, все красоты речи наружу вылезли. Да любого из этого сборища по тесту интеллектуальности прогнать — завбаней в Козолуповке нельзя ставить.
    Решается судьба коммунизма. Горбачёв:
    — Коммунизм — это… м-м… Советская власть… м-м… плюс… плюс…
    На помощь спешит Лукьянов:
    — …плюс электрификация…
    Кто-то из партийцев добавляет:
    — … всей страны.
    С миру по нитке — голому рубаха. Верные ленинцы, едри их!..
    Ельцин непредсказуемостью своей тревожил постоянно. На американское телевидение вылез — не поймёшь: поддатый или не выспался? Зачем в таком состоянии позориться? И потом — что ни указ, то всё с запоздалыми пояснениями…
    Синегубов выглядел руководом европейской цивильности. Но вот первая его вылазка «в народ». Простой, доступный. Ну прямо как Ильич Первый. Есть контакт!
    — Как тебя звать?
    Дальневосточный паренёк тушуется естественно. Но вопрос ему по силам.
    — Володя.
    По-отцовски, непринуждённо, на весь мир:
    — Молодец, Володя!
    Молодец — потому что Володя? Как матушка, покойница, царство ей небесное, говаривала: «Нечего сказать — и «да» хорошо».
    И всё ясно.
    Старикашка  один — профессорский полубезумный видок — подсунулся к паркетчику и загундел:
    — Товарищ господин президент, вы дурно кончите с вашей фамилией.
    Подойников подыграл чеканутику:
    — Фамилия как фамилия, папаша. Не страшнее, чем у других: Синегубов.
    — Благозвучнее, нежели у других сталинских правителей, была фамилия у Брежнева. Он и царствовал подольше многих. И благополучно завершил царствование. Не считая срыва гробовой верёвки, когда могильщик не удержал её и гроб едва не грохнулся. Но это уже карма. Сколько злых анекдотов окружало имя Брежнева. Но при жизни он не испытал позора. Хрущёв получил своё. Косыгин растворился в тени. Когда Горбачёв согнал с трибуны первого депутатского съезда величайшего гражданина современности Андрея Дмитрича Сахарова, которому он и в подмётки не годился, я предрёк этому правителю дурной конец. Соответствующий его фамилии. Фортуна многое даёт во временное пользование — навечно ничего. Сбылось моё предсказание, как видите, Шмонов, стрелявший в него, и которого пытаются воспеть ныне как героя, был обречён на провал. С такой-то фамилией! Жириновский, Собчак ведь тоже потерпели фиаско. А поначалу неглупо заявили себя. Так что моя фамилиалогия сбывается.
    Не такой уж и придуркулёзный оказался профессор, несмотря на то, что принял плиточника за президента.
    – А меня что ждёт, Синегубова?
    Старикан диковато закатил глаза и расхохотался.
    — Слава надменных быстро становится бесславием. Говорящая фамилия у вас. Синие  губы. Страдать от холода будете, сударь, когда вышвырнут вас вон.
    Волхвы не боятся могучих владык. Да, был бы Подойников в самом деле Синегубовым, не сдобровать бы предсказателю.
    — Болотников — как на ваш слух?
    — Бля… бля… — забормотал старик, — бло… бло… Болото есть болото. Хотя нет, тащ господин президент. Вождевая. Да, несомненно вождевая. Но кратковременная. Болото…
    — С чего вы взяли, что вождевая?
    — Экий вы, сударь, прыткий. Так вам сразу и подавай объяснение. Я к нему в конце жизни пришёл. В разум правителей я никогда не верил. Пока они через дворцовые лабиринты, зачастую по трупам, доберутся до трона, — вырождаются до нелюдей. Весь ум их уходит в хитрость и коварство. Всё, что не касается власти, их раздражает. Какую пользу извлечёте вы, тащ господин президент, из моей фамилиалогии?
    — Как я вас понял, фамилия — это судьба.
    — Прямо-таки отточенный афоризм. Не перенапрягся ли президентский интеллект? Павел Таран. Дважды Герой Советского Союза. 386 боевых вылетов. Успешно применял таран против вражеских самолётов. Кровопусков — чемпион по фехтованию. Медвидь — борец. Соловьяненко — восхитительный тенор… Несть числа подобным соответствиям.
    — А Болотникову-то с какой стати власть пророчите?
    — Я — учёный. Не пророк. У меня всё научно. Только слепорождённый не заметит очевидное. Пугачёва Алла, достигшая в своё время небывалой популярности как певица, ныне лидер женского движения. Разин Андрей —  кумир молодёжи и мещан в возрасте. К тому же министр культуры. Болотников Пётр… Однофамилец Ивана Исаевича Болотникова, не раз громившего с холопами войска царя Василия Шуйского. Любопытная тенденция, не правда ли? В ХVI-XVII веках Пугачёв, Разин, Болотников — народные вожаки. В конце ХХ века однофамильцы их — популярные певцы с общественным уклоном. Восхождение, так сказать, мятежного духа к власти. Но уже не революционно, а эволюционно. Посему быть Болотникову президентом, а вам, тащ господин президент, в глубокой, извините, заднице. Я вам никогда не прощу, как вы затыкали рот Александру Исаевичу и согнали его с трибуны. Там, где процветают пороки, грешным оказывается праведник. Вы ему в подмётки не годитесь! Жалкий человечишко! Вы!.. вы…
    С диковывороченными глазами ненавистник Синегубова зашёлся в старческом кашле и обессиленно плюхнулся в обшарпанное кресло. Чуть коньки не откинул, критикан.
    О двойнике своём, тащ господине президенте Синегубове, плиточник наслушался всякого. Среди заказчиков частенько — в тридевятом Башкарске! — попадались люди, которые служили якобы охранниками, лифтёршами, кухарками у правителей.
    — С Горбачом много мороки было. Такой уж ценный для народа, а за самоценностью боязливость крылась. Борис, тот, напротив, себя не щадил, на рожон лез, потому с ним
всякое-разное приключалось. Хлопотный был объект. По замашкам Синегуб — вылитый Горбач. Охрану за людей не считает, как и вообще обслугу.
    — Фёдр Фёдрыч такой обходительный, завсегда поздоровается, входя в лифт.
    — Забылася я, поставила второе сначала ему. А Софочка его: «Вы уволены!» — «Помилуйте, — грю, — за что? Фёдр Фёдрыч президент всё ж таки, первый в государстве человек». — «Это ещё надо посмотреть, кто в стране главный. А вот дома — уж точно я!»
    А как только не называли доморощенные политики своего президента. Усекали на американский лад — Си. Алкашно химизировали — Синька, Синявка. По-зековски рубили — Губа. Депутатствовали по-свойски — Федя. Презирали как бабьего подкаблучника — Федора, Фёдр Софыч. Ненавидели за диктаторские замашки — Синишвили, за приступы революционности в духе железного Феликса — Фэд.

    В хит-параде шоу «Зеркала» участвовали «звёзды» политики и эстрады. Профессиональные двойники мастерски копировали оригиналы, зачастую работая без «фанеры». Счастливые зрители, отхватившие билетики за штуку-другую, напрочь забывали о копирке, рвали глотки и до одеревенения отбивали ладони, приветствуя своих кумиров и кумирш.
    Публика обалденно ахнула, когда блистательная Мэрилин Монро присела к одному из зрителей на колени и одарила его затяжным поцелуем. Повезло мужику! А он ничего, остолоп, как будто так и надо. Подставной, наверное.
    Зато упитанный и ртутный Элвис Пресли, топорща баки, без дураков перецеловал с десяток прехорошеньких девиц — доллар за поцелуйчик.
    Дивная Модонна со значком «Сбиваю холку набок», приколотым прямо к прекрасной обнажённой груди, прервала внезапно в общем-то спокойную песенку, взвыла как раненная в задницу альбиноска-пантера, и сбросила с себя кисейную тунику, воспламенив и без того трепещущие пятые конечности мужчин. Многие звёзды выступали: Высоцкий, Томас Андерс, кто панк, кто металл, кто Ласковый Бык…
    И всё же мелодия, доступная любому медвежьему слуху, объединила всех. «Разбитая волна — разбрызганные дни…» — пелось единой зрительской душе, отданной Питу Болотникову. Усталой, стылой стране именно такая сладкая, живительная музыка необходима. Необходим свой понимающий президент с родственной душой.
    А для контраста — сегодняшний, пожалуйста.
    — В наш чудесный зоосад, судари и сударыни, френды и подруги, залетела Синяя птиса. — Пит так с подковыркой и произнес «птиса». — Президент Фёдр Фёдрыч Синегубов! Собственной персоной.
    Тонкие ценители шоу двойников, завсегдатаи «Зеркал» благодарно захлопали. Наэлектризованные политикой недоброжелатели президента засвистели, затопали, заулюлюкали. Нашёлся и ненавистник, ринувшийся с кулаками к сцене.
    Питекантропов с лапами ниже колен на небезопасном шоу хватало. Им не раз приходилось отбивать у маньяков вождей. Адика Гитлера улица вместе с трофейной ещё «эмкой» носила на руках, мужики зазывали на кружку пива. Но сквозь восторженную толпу пробивались и враги фюрера, пытавшиеся его кокнуть. Покушались и на близнецов Лениных, на Сталина и даже на Горби. Так что телохранители были всегда начеку.
    Эстрада вождям предоставлялась редко. Они крутились на политкарнавале. Общались с народом, беседовали за жизнь, рассказывали о себе, давали бесконечные интервью. Иногда вышибал слезу у чувствительных дамочек лирикой о «Матросской тишине» Осенев-Лукьянов. Балаганили в духе райка Ленин и Сталин.
    Выпустил Пит для балагана и Федю, наскоро инсценировав с ним парочку анекдотов. Но начал президент сам, один.
    — Сейчас нужно быть, так скать, очень внимательными, держать нервы и сформи;ровать всё правильно. Мы все под колпаком как у правых, так и у левых, который не подлежит никакому притрагиванию. Демократия должна быть экономной! Здесь, смотрю я, собрались девушки на букву «б» в хорошем смысле этого слова. И я думаю, они поймут меня.
    Вдруг Синегубов, как Ян Арлазоров, обратился к залу:
    — Эй вы, трое, идите оба сюда, я тебе говорю! Что там у тебя!
    Пит, обряженный в почтальона, протянул президенту бумажку:
    — Предложение заманчивое пришло, Фёдр Фёдрыч. Просят стать заведующим публичным домом.
    — Не-е, этим за;няться я не смогу. Я в этом деле ничего не понимаю.
    Под смешочки и возмущённый ропот гневно вскочил спрогнозированный правдолюбец:
    — А страной править можешь?
    Натуральный правдолюбец, не подставной. Когда полная свобода слова, в толпе всегда найдётся смельчак, который бесстрашно закончит анекдот. Не полемизировать же с таким. И президент взял из рук «почтальона» увесистый конверт.
    — Хонорар! За книхи о постперестройке и за «Апрельский путч». Тэ-экс-с… — Нашарил в кармане брюк монету. — Если орёл, положу в швейцарский банк. Решка — отдохнём с Софьей Ахметовной на Гавайях. На ребро встанет — отдадим на борьбу со СПИДом. Зависнет в воздухе — в помощь голодающим деткам.
    Упоминание о голодающих детках взорвало зал, будто тот с кулаками породил сотни себе подобных. Сыграно было убедительно. Пит усилил охрану президента и выпустил для разрядки неотразимого Майкла Джексона. Чёрной молнией идол долго дёргался в рэпе. Разрядил народ, довёл его до нужного исступления. Двух истеричных фаночек увезла «скорая». А Майкл увлёк толпу в Зеркальный зал и смылся.

    Хит-парад плавно перетёк в политкарнавал. С десяток студентов толклись в хаосной толпе, организуя её. Парни фигуряли в шинелях. Запоздалая отрыжка западной моды — совковые шинели: солдатские, милицейские, железнодорожные. Как безработные, студенты нацепили плакатики «Вступлю в партию, претендующую на роль руководящей».
Политические лидеры раздирали их на части. Напористые, как сперматозоиды, претендующие вожди, яростно агитируя студентов, собрали вокруг себя митинги. В одной общей тусовке включились на полную мощность ещё тусовок семь.
    Деланной ненавистью коверкал лицо двойник Жириновского. Вздел голову в безалаберном раже, а глаза с рассеянно-весёлой бестолковинкой. Актёр! Но вот уже, мутным кося глазом, и в самом деле заколотился дурным кипятком. Гримаса повлияла на состояние. На фоне старых коммунистических кадров, трусоватых, тугодумных, косноязычных, Владимир Вольфович отличался бесшабашным актёрством и тем был интересен многой публике, жаждущей перчика в постном прозябании. Сам по себе он не был фашиком, как возвеличивала его безликая кликушествующая пресса 90-х. В ту пору любой говорун, да ещё фиглярствующий, мог взлететь высоко и поймать майн-кайф. На безрыбье и рак рыба.
    Политические игры — не только смертельно опасны, они дьявольски опасны. Вовлечённый в них — на примете у дьявола. Поэтому из Жириновского вполне мог быть слеплен фашистище. И человеконенавистническая безобидная гримаса актёра превратилась бы в сущность. Как отразилась она на развинченном шоу-двойнике, всклокотавшем дурным кипятком.
    По сравнению с ним Гитлерок — худючий, аж головёнка в штанах утопла — казался фашиком. Хоть и вспучил шарики, как мороженый ершишко, и грозил Жириновскому костлявым кулачишком.
    Засунув руку в карман и локоть назад отведя, один из Лениных со значком «Так жить нельзя!» картаво разочаровывал ленинцев:
    — Если бы я жил до сих пог, всё гавно был бы багдак. Агхиважно, чтобы пгавитель твёгдо стоял на Божьем пути, иначе, невежественный, он неизбежно будет вегшить дела по указке дьявола.
    С лицом, зелёным от недосыпов, медвежатый двойник Ельцина поворачивался всем туловищем то к одному, то к другому слушателю.
    — Беды России длиною в восемь десятков лет оттого, что ударились в сатанинский атеизм и надругались над Богом. Была нарушена заповедь «Всякая власть от Бога». Многие оказались не на своих местах…
    В расшитой косоворотке, с крутым толстым загорбком, осадистый, но проворный, босиком отплясывал русского Хрущёв.
    Коротконогий, корявый Сталин с мучнистым обрюзглым лицом в непросадном настроении духа начхательски дымил трубкой на своих поклонников, теоретизируя над лимонной феминистской листовкой:
    — Баби публичный дома — плохой! Баби дома — ха-ароший! Ка-кой баб, ызвынитэ, мужик, та-акой и дома.
    — По фиг мне политика! — визжала гёрла с розово-зелёными кучерями, будто попугаиха, из которой живьём выдёргивали перья. — Куда дели Майкла, ублюдки?! Я от него просто тащусь и рыдаю!
    Она и впрямь затряслась в рыдании. Заходила ходуном полная пазуха грудей, чуть не затрещала юбчонка, едва прикрывающая причинное местечко. Настоящее «мини» кончается раньше, чем начинаются ноги. У такой найсовой гёрлы сексуальное сердце билось в каждой груди.
    Завороженно уставился на очароваху мэн, похожий на чахоточного попугая. Притрухнутый один к одному походил на бывшего предсовминистров Косыгина. Но уже мало кто помнил Алексея Николаевича. Как и смурягу Андропова, ловившего сумчатых добытчиц-кормилиц по гастрономам в начале 80-х. Слабая, узнающая улыбка Юрия Владимировича:
    — Это же Косыгин — тоже политический деятель. Вместе руководили. Партайгеноссе.
    Мышастый, серый, с обвисшими щеками Косыгин с трудом оторвал взгляд от вываленных грудей фаночки Джексона и повернулся к Андропову.
    — Мне политика по фиг. Я просто тащусь и плачу от этой крутой тёлки. Я ради съёма пришёл. Здесь столько товарняку. — Он махнул рукой в сторону девиц, скачущих и визжащих, как папуасы, вокруг потрясного Пита. — Хоть бы крестушку снять. — Косыгин покраснел, смялся, прикрыв ладошкой вызывающий значок «Sex is my hobby». — Порой и вправду этим самым Косыгиным себе кажусь. И стыдно тогда…
    Фертом налетел на парочку ещё один Ленин со значком «Отвали!» — близнец первого, ударившегося в религию. Раскрылился чёрным мистиком, заорал — вот-вот пупок развяжется:
    — Время вышло! Двойники умерших прекращают работу. Это небезопасно. Духов рассердим — худо будет! Психоделические оргии двойников, как и всякие злачные места — пивнушки, казино, тусовки наркоты, дома терпимости, парламенты и прочие бордели, — магнитом тянули к себе неприкаянные развоплощённые души. Сексуальный разбойник, умирая, скорбит не о потерянном Боге, а о том, что не успел чпокнуть такую-то клёвую тёлку. К Земле давит похоть такого развоплощённого и не даёт вырваться из материальных пут, из окрестностей Земли. Вот и мается мытарь, потерявший тело и не обретший небесной лёгкости. Рыщет в Земных пределах и как муха на мёд липнет к бардакам.
    Тела бардачные — живые трупы. В любой миг из них, как из пузырей, может выпукнуть жизненный воздух. На стрёме мытарь. Всегда готов втиснуться в чью-либо шелуху. Без неё — он точно онанист, подглядывающий в замочную скважину. Садистские, содомские групповухи, прочие оргии — и без него! Адское страдание!
    И вот он в плотской оболочке! Как отменный фаллос в стоячем состоянии! Он весь целиком, без остатка готов залезть во влагалище любой крестушки и делать, делать внутренний массаж… А семья бывшего  хозяина телесной квартирки, его друзья-подруги попервости будут удивляться: сам на себя не похож, и он вроде — и не он…
    Тучи развоплощённых мытарей рыщут на Земле, терпя адские муки от неисполненных желаний: бывшие алкаши, наркота, сексоманы, картёжники, маньяки, политики…
    Как чувствовал двойник Ленина. Выпучил вдруг глаза, заглатывая воздух, точно выброшенный на берег головастик.
    Вы… вы-ыш-шл…
    Он вышел из себя. Весь. Он стал похож на мавзолейную куклу. Взопревшие от возни с ним, жилистые медбратья из Общества спасения двойников безнадёжно, в сердцах зло встряхнули чучело, и независимый эксперт констатировал смерть.
    Публика расценила это как удачную сценарную находку в шоу, и шкатулка для пожертвований, которой тряс один из медбратьев, стала быстро наполняться дензнаками, среди которых попадались даже йены, доллары и франки. В закутке спасателей сборщик пожертвований небрежно поставил шкатулку на труп, лежащий на носилках и прикрытый белой простынёй.
    К спасателям ворвался брат умершего двойника и остолбенел у порога.
    — Это розыгрыш, да? — прошептал он с надеждой и с неимоверным усилием, будто на ногах у него были пудовые гири, сделал тяжкий шаг к брату. С прицельным, полубезумным прищуром уставясь на носилки, вымучил ещё один горький шажок и вдруг с радостным воплем вскинул руку со сжатым кулаком, точно форвард, забивший победный гол. — Ура! Розыгрыш! Эдька, вставай!
    С вытаращенными банками спасатели вперились в шкатулку, которая вместе с простынёй медленно поползла с трупа. У самого края носилок замерла в простынных складках и, странно подскочив, свалилась на пол, рассыпав деньги и собрав на себя всю простыню.
    Брат умершего кинулся к нему, приобнял его — и в ужасе отстранился.
    — Что они с тобой сделали, Эд?!
    Остекленевшим взором Ленин-2 обвёл закоморок спасателей, посиневшие губы вздёрнулись, ноздри раздулись, вдыхая резкий медицинский запах. Оживший торжествующе захохотал и прохрипел:
    — Вот это я задвинул машину!*

    —И это называется дайджест!
    Синегубов раздражённо отпихнул от себя ворох бумаги — последние известия. Сжал зубы: опять вслух разговаривает сам с собой. Да и сжатые зубы наверняка зафиксировала потайная телекамера. С напускной беспечностью откинулся в кресле. Сколько с ним возилась целительница, аж взмокла вся, утешая его пассами, — и всё насмарку. Помощник подсунул эту вонючую портянку с интервью. Специально подсунул. Кто-то из      
               
*Перебрал с инъекцией наркотика

писак сострил: «Демократия — это когда начальству говорят приятное в форме, доступной для понимания». А ведь верно сострил, шельмец. Лучше эту экстрасен…ку…сенску Нику назначить пресс-секретарём. Она не допустит, чтобы его травил журналистский яд. «Сам президент — двойник, ибо с трудом играет роль президента». Побыл бы, попка, в президентской шкуре!
    Синегубов, забывшись, по привычке провёл ладонью по лицу в оспинах и рябинах от дроби и пороха: знаки недавней «любви» какого-то психа из таёжно-охотничьего родного Уссурийска. Вот и он, как Горбач, — меченый. А ещё злорадствовал над Мишей: «Бог шельму метит». Кто же змей в кремлёвской траве? Кто подсунул этого помощничка?.. Вице, кажется. Красные корочки чёрной магии. ВКП(б). Для партайгеноссе фениксы — из пепла, пламя — из искры. Букашки — для толпы. Не могут простить, что Синегубов после августа 91-го самоликвидировался  как коммунист. Ну что ж, ответный ход президента будет прост. Замкнутый круг держится на разобщённости. Вице скрывает недостаток ума, избыток денег и камень за пазухой. Нелишне будет предстать ему перед народом на экране телевизоров. Операторы с трудом втискивают его будку в рамку: заплывшие сытостью и довольством глазки, студенисто дрожащие щёки… Сам так же выглядел… Не было бы счастья, да несчастье помогло. Мужчину украшают боевые отметины.
    Государственно озабоченный, Синегубов провёл по обновлённому лицу ладонями. Успела ли безопасность соответствующе обработать двойников?.. А может, напртив, самому загримировать отметины: ничего страшного, служба безопасности начеку. Неподвижно застыл президент, наглухо уйдя в себя. Как редко впадал он в это состояние. Истинно: наедине сам с собой. Ни душной глухоты из мыслей государственных, придворных, семейных… Ни подслушивающих ушей, ни подглядывающих глаз… Даже гречанка Ника не может от всего этого оградить. А тут настолько замордовался, что организм вынужден самосохраняться.
    Оледенел от внезапного аханья дверей, от дрожи пола и стен. Будто набатно загремел Царь-колокол: «Стриптиз по Синегубову — голые полки!» Схватил телефонную трубку: пористый шум, как в морской раковине. Вспомнил горбачёвский Форос. Многих боится тот, кого боятся многие.
    Спокойно вошёл помощник. Хоть крыша над его головой гори — не собьётся со своего делового ритма. Поджарый, вышколенный, с озябшим от государственных забот лицом. При Черненко бегал то за точкой, то за запятой. Теперь незаменимый  кадр. Всем служит верой и правдой. Все нуждаются в нём.
    — Король Аумпала, Фёдр Фёдрыч…
    Проницательный мужик.
    — Встреча будет проведена на подобающем уровне, господин президент.
    Синегубов невольно провёл ладонью по лицу.
    — Косметолог к вашим услугам, Фёдр Фёдрыч.
    Он помнил лишь кисловатый лёд дула и дырявые глаза барбоса из агентства безопасности, вернее опасности.
    Он был мёртв, как собачье дерьмо, как тогда, раковый… Вот-вот воплотится во тьму его безгробное тело. С ним долго химичили. Но даже СВЧ-психогенератор не смог обработать его до конца. Он остался самим собой, но в нём бултыхался, как в беременной бабе, какой-то омерзительный жабий недоносок. Изо всех сил он тужился, чтобы избавиться от него, но с каждой потугой зародыш прочнее утверждался в нём, вытесняя его самого, как когда-то раковая опухоль…
    Боль, дрянь — в сознании. Никакого напряга. Надо расслабиться — и выжечь космическим огнём мусор из башки, из всего тела. Как тогда…
    После изгнания рака небесная энергия, видно, ещё просачивалась через дыру Брамы. Иначе бы внедряемый психотропный двойник давно превратил бы его в зомби. Несмотря на облучение, одна мгновенная мыслишка о дыре Брамы вызвала жжение в ней. Сейчас он впустит в себя космическое пламя… Замурованный в номер «люкс» — камера, как гроб; холодрыга, хоть волков морозь, — он весь взопрел, будто в русской бане, будто его отхлестали берёзовым веником.
    Страхублюдок из охраны, которого от безделья разнесло как утопленника, сбивал тюремный дрожак жвачкой: ритмично ходили его жернова, топорщливо вращались острые дебильные уши. И этот бегемот ощутил вдруг тепло из камеры двойника. Он глянул в глазок: труп пышкал реактивным жаром.

    Он ждал её — психическую атаку. Превратился в сейсмически чуткого навозного червяка. В 91-м гебистский СВЧ-психогенератор повыбрасывал из окон управделами… Тёмными коммунистическими делами…
    Он страшился промухать атаку. Она могла начаться незаметно: во время чтения, сна, еды… Во время его блаженства в ванне или на унитазе. Его заперли в приличной гостинке. Даже цветной телек красовался в ней. Его-то он и боялся больше всего. Достаточно неуловимого психкадрика в 1/24 долю секунды, врезанного в любую программу, — и приказ будет врезан в мозг.
    С ним беседовали по-хорошему; в интересах безопасности президента, страны предлагали стать двойником, обещали горы золотые… Он послал подальше и Губу, и его жополизов. Ему дали время подумать.
    Мутные окна, будто его сторожил морской туман. Для него действительно всё было как в тумане. Репродукция картины. Рембрандт. «Даная». Полумрак ожидания любви. В окно струится свет. Сейчас Свет обернётся Зевсом… Прекрасная обнажённая женщина. Приготовила ложе… постель… для любви… секса…
    О Боже! Великий Свет! Спаситель от ядовой раковой смерти. Спаситель от адовой психмашины. Они начали! Никогда прежде перед «Данаей» в нём не взбухала плоть. Небесным светом он наполнялся перед ней. Похабщики! Они низводят его до животного, до самца.
    Накройтесь медным тазом со своим дегенератором! Сами дегенераты! Скоты! Откликнулся спасительный Свет и половодьем хлынул с картины великого Рембрандта… А сзади телек сам врубился. Порнуху гонят. Катька скребёт свою лоханку серебряной вилкой. Возбуждает себя и Подойникова. Напрасно, крошка! Сорвал с окна поносную штору и, как на бесноватого петуха, накинул на телек.
    Мускулистая горничная привозила и полдник, и ужин. Всё дымящееся, обалденно пахнущее — чуть слюнями не подавился. Выпроводил спецпит. Кто знает, что они в жрачку набухали. Порфирий Корнеевич на подпитку к космической энергии подключался. Ведь всё равно всякая еда из неё состоит. По сто дней без земной пищи обходился.
    На ночь выдул из крана литра три воды. Чтобы бегать пи-пи почаще, чтобы не дать  беспечно храпака. В одну из таких побежек в совмещённой ванной-туалете обратил внимание на кафельную облицовку. Мастерски выложена плитка! Как будто он сам выкладывал. Странно! Как он не заметил раньше? Стена напротив ванны облицована не до конца. На угол плитки не хватило? Однако из-под ванной выглядывала початая коробка превосходного чешского кафеля цвета студёной зорьки.

    Вместе с ней выволок на свет надорванный пакет с цементом, банку краски, шпатель. Резак… Весь набор плиточника — клади не хочу! Он лихорадочно открыл банку белил. Сыпанул туда цементу, размешал шпателем раствор — и посадил первую плитку… вторую, третью… Как ртутный столбик при резком повышении температуры, рос кафельный…
    Трудовой экстаз был так велик, что одна из плиток хрупнула в жадно трясущихся руках и глубоко порезала палец. Кровь вспыхнула красным сигналом. Стоп! Он полоумно вперился в только что выложенный им кафельный столбик и провёл по нему кровавой пятернёй…
    Они всячески пытались расшатать его психику. Всё вынюхивали про него. Его воротило от компотной кислятины, какой травили соседи. У него нещадно ломило зубы от визга оконного стекла. К нему запустили чудовищных усатых пасюков с розовыми  хлыстами хвостов — и он как кисейная барышня едва не хлопнулся в обморок… А потом бросили в камеру, чтобы продолжить свои эксперименты или пустить в расход.
    Он чуть не опоздал на урок жизни. Лишь к двадцати семи годам она сделала ему подножку. Но такую, что он едва поднялся… И вот теперь в сорок три он кое-как поднялся второй раз. Горькая соль седины обметала голову. Он мог уйти туда, откуда черпал жизненные силы, чтобы мучиться здесь, на грешной земле. Но он догадывался, что Свет спасал его для этих самых мук. Они очищают, и без них до Чистоты не добраться. Но очищая одного, Свет надеется, что вместе с ним очистятся и многие. Ну что ж, придётся пройти по канату…
    Телевизор теперь гнал порнуху не про Катьку, а про Федьку. Вот он спускается со своей Софочкой по трапу самолёта. Вот ему вручают очередную международную премию. Вот он, неутомимый труженик, вождь и учитель, ругает свой народ:
    — Работаете плохо!
    Сгорбленная, жёлтая, страшная от работы скелетица Россия — и растузившийся выпрыск  партийно-блатного МГИМО, родившийся с серебряной ложкой в заднице. Неужто он думает, что народ преданно заглядывает в его телевизионные очи?..
    Недвижный, дыхание перехватывающий дурман. Оплылось всё. Отравление! Раздражением. Ядом империлом, который оно вызывает. Прежде он так не травился. Теперь с него иной спрос. Он — дипломат. Талейран три года в монастыре провёл, потому в любой ситуации владел собой. Подойников, то бишь Синегубов, полгода пластом на смертном одре и трупом в камере к сегодняшней дипломатии ковался. Спокойно, Витёк. Этикет встречи несложен. Не делай умное лицо. Ведь ты же президент. Такие ребята, как ты, на деревьях не растут. Догоним и перегоним Аумпал!

    Дипломатическая бодяга началась. К президенту вошла чиновная челядь, придавленная непосильной государственной ношей и недостатком интеллекта. Раздавшиеся от вечного сидения геморройные зады, приклеив на фейсы выражение смирения и благонравия, подвели к господину президенту супругу. Первая леди! Софья Ахметовна Синегубова. Или её двойничка. Кривит изваженно губёнки. Ну и судорога. Берёт своего президента под ручку. Дух как от парикмахерской. Леденцовые пуговички на жакетке. Детишки леденцов-сосачек года четыре не видели, даже в новогодних подарках. А для сикелявки небо в алмазах. Цацек как на ёлочке. На них много сосачек за бугром можно купить.
    Напряжённые мордовороты, кун-фу всякие из охраны. Около него, президентской особы, трётся шкаф, хмурый, как сон убийцы. Чья-то протокольная рожица, чья-то волглая ряшка… Может, всё это тематическое шоу двойников «Президент и его окружение»? Труппа дублёров?
    Толсто обмотанные головы вельможек аумпальского короля. Налитый розовым соком его помощник. Королева с козьим личиком, семенящая куриными шажками рядом с королём. И он сам! Крутой мужик в клёвом прикиде. В полосатом тряпье — бежал бродяга с Сахалина. Пугало. Темней осенней ночи и с глазами питона. Вот-вот вызовёт какого-нибудь джина или сам превратится в него. Али-Баба и сорок разбойников. Ну о чём с ним можно толковать?
    Подойников потерянно озырнулся на свою гоп-компашку. Кто есть кто? Ну тот, с протокольной рожицей, уже мечется бесом. Накалывая на каждую крючконосную птицу таблички. Как студенческие «шпоры»: «Вице-президент»,  «Премьер-министр»… На русском и английском. Представительная бражка! Встреча на высшем уровне.
    Постные зрачки. Но среди них мученические чьи-то. Глаза больного спаниеля. Скрытник. Без таблички. Тайный советник вождя. Среди подставных он, похоже, играет самого себя.
    Правители с супругами выстраиваются в шеренгу. Стрельчатые мутные окна Камерного зала. В них богатырские шлемы соборов. Приглядчивая ко всему охрана: от подобрышей чужедворцев можно ожидать всякое.  Плывёт небесно-печальный гимн загадочного Аумпала. Не гимн, а реквием. Оплакивание грешной Земли.
    Блестящие, с набожно мерцающей поволокой глаза королевы. Ушедший в себя и медитирующий на свою душу король. Душа — Божья искра. Исхождение… Копчёненький королёк словно светится и долго не может отойти от ослепляющего своего счастья.
    Наш гимн вывел нашего президента из лёгкого столбнячка. Он достал из внутреннего кармана дипломатического пиджака заготовленную для него речь. Но язык будто присох к горлу. Потерянно, убито президент оглянулся. Сзади, устав стоять, измученно слепились плечиками первые леди. Рядом утомлённо отсвечивало чёрное, как крепкий чай, лицо короля.
    Тёмная, отёчно-сырая масса свиты. Распаренные лысины. Дряблый кашель. Желчный чей-то взгляд. Боязнь отболела. А-а!.. Нассал он на тень свою! Сунул обратно  шпаргалку  в карман и будто сквозь зубную боль пробубнил по-английски:
    — Дамы устали, господин король. Давайте упростим нашу церемонию.
    Английский не входил в протокол встречи, как и отказ от традиционного обмена приветственными речами.
    Таёжный дремучий шум прокатился по свите хозяев. Из всей команды лишь человек с печальными глазами спаниеля понял смысл сказанного. Животастый покровитель президента, стоявший чуть в сторонке от свиты, приготовился, как бульдозер, сгрести её в кучу. Но тайный советник успокаивающе качнул головой.
    Лукаво улыбнувшись, король дружески протянул президенту сухую, как ящерка, руку. В иное время от такого зоологизма президента бы перекорёжило всего, но теперь он долго и мужественно совершал рукопожатие. Молочные губы аумпальцев расцвели улыбками. Тяжёлыми бутонами одобрительно всколыхнулись чалмы, и руки выплеснули аплодисменты. Жидкие хлопки окропили и тучную свиту хозяев.
    В комнате для переговоров людей было больше, чем кислорода.
    — Оставьте нас одних, господа! — попросил президент собравшихся. — Мы будем беседовать с королём tete-a-tete.
   По старинке при беседе правителей один на один присутствовали переводчики.  И сейчас по обе стороны резного, на львиных лапах кресла-дивана маячили переводчики: наш кукушонок с прицельным таможенным прищуром и аумпальский с рысьими глазами.
    — Seat down, please, monsieur King, — произнёс президент, давая понять переводчикам, что не нуждается в их помощи.
    Аумпалец тотчас же вышел; наш, нагловато ухмыляясь, небрежно опёрся рукой на подлокотник.
    — Быстро отнеси свою задницу за дверь! — рявкнул президент.
    Зашипел, как шина проколотая, что у него приказ, что он отвечает за жизнь президента, но всё ж таки попятился и прикрыл дверь с той стороны.

    — То, что должно по праву вознестись на самый верх, начинается в самом низу, — проницательно произнёс первую фразу на английском король.
    Долго будут ломать головы слухачи над восточной мудростью. Непостижимо! И как проведал тьмутараканец о том, что перед ним двойник, вытащенный из грязи в князи. Не аумпальское же ЦРУ донесло?
    — А ваш низ каков? — не веря, что король попал на престол «из грязи», спросил президент.
    — Человек измеряется не с ног до головы, а с головы до неба. Без откровения свыше народ необуздан. Создаются правительства «из народа и для народа». Начинаются бесстыдные манипуляции голосами избирателей. Наступает власть охлократии. Случайные правители не знают, в чём их обязанности. Они безудержно повышают цены и налоги, чтобы содержать безмерно раздутый — ни к чему не годный! — административный аппарат, и сами превращаются в воров и разбойников, сея повсюду опустошение и хаос.
    — Как я понял, вы не считаете себя случайным правителем и ратуете за монархию. Тогда причём ваш «низ»? Принц из нищих? Как у Марка Твена.
    — Я родился в глухой гималайской деревушке. Мои родители были крестьянами. Однажды в нашу деревню прибыла королевская миссия. Она ездила по всему Аумпалу в поисках преемника короля Саубхагама и обследовала всех мальчиков до десяти лет. Ребёнок не имеет грехов, чист и легко читается. Обследование проходило в Божьем храме. Перед этим меня, как и других деревенских мальчишек, остригли наголо. В зале для жертвоприношений меня в нарядном халате положили на ложе, покрытое солнечной парчой. Халат раскинули и принялись рассматривать и ощупывать моё тело. Открыли рот, потрогали нёбо; ковырялись в носу, в пупке. Мяли шею и даже пиписку. Буддха снял с шеи панагию с изображением Господа и стал раскачивать  её перед моими глазами.
    В общем, у меня обнаружили достаточно светлый ум и присутствие святого духа. Так я оказался в королевском дворце. Всё, чему обучал меня наставник — логика, искусство, санскрит, медицина, философия, поэзия, музыка, театр, астрология, языки, — было освящено Светом трансцендентного Божественного учения. Помимо этого мы с наставником каждый день бродили по лесу, собирали ягоды, орехи, слушали голоса природы, медитировали. В семнадцать лет я победил в экзаменационном диспуте с семнадцатью учёными и мудрецами.
    Мой духовный отец Его Светлость король Саубхагам призвал меня к себе и устроил последнее испытание: на три года отправил странствовать по стране. Ведомый Господом, владея защитными мантрами, я благополучно прошёл Аумпал вдоль и поперёк, проникся нуждами и чаяниями простых людей. Посетил все святые места, побывал на родине и получил благословение отца и матери. По возвращении я получил наставления тысячи мудрецов, и на меня возложили всю полноту власти. Его Светлость король Саубхагам в возрасте семидесяти лет принял саньясу. Я же инкогнито регулярно хожу в народ.
    — Не могли бы вы, Ваша Светлость, вспомнить некоторые из наставлений.
    — Президент Джордж Вашингтон придерживался нашего основного принципа: невозможно праведно править страной без Бога. Бог же виден только тем, у кого очи душевные. Им и дано много, и спрос с них особый.
    — Несчастная, беспортошная Россия, измаянная сиротством! Объявили войну храмам и прозябаем на развалинах. Дуроломно живём, безбожно! Всяк свою коросту чешет. Как же следовать Божьему принципу, когда на подступах к власти ряд за рядом противотан… противочеловеческие ежи? Партии грызутся, воюют между собой и пихают своих ставленников вверх по властной лестнице. Зло — энергичнее добра, потому у власти всегда зло. Пока какой-либо партийный вождь по трупам доберётся до трона, он — нелюдь. Раздражение, а затем и ненависть вызывает правитель, который тупее меня. И ровня — неинтересен. Мне нужен такой правитель, который лучше меня. Закон эволюции. Образ действий правителя должен соответствовать состоянию его души. Иначе фальшь, безверие, ненависть. Но политизированное государство — это всегда ложь. Политика же — чума ХХ века. Сиротская страна! Ни одного Божьего самоотречённого правителя, который бы без остатка жил для народа! Стыдно!
    — Хотели истины услышать, господин президент, а сами целый каскад их извергли. Стыдитесь — значит ещё с Богом живёте. Совесть — со-весть — весть от Бога, она не даёт душе уснуть. Дьявол же, клеветник Божий, усыпляет её. Политика — борьба за власть. Она безнравственна, лжива, ибо нравственность — это правда. Случайные правители невежественны, культура же — продолжение природы, Бога, и прежде всего культура — это самоограничение. Простой человек в тёмном безбожном обществе занимается политикой настолько, насколько вынужден обороняться от неё.
    Многие века над Россией — низкое солнце. Когда же оно светит низко, карлики отбрасывают исполинские тени. Ничтожества правят миром.
    — Как же без политики, Ваша Светлость? Как же тогда править государством и общаться с другими странами? То, что вы здесь, — это ведь тоже политика.
    — В Аумпале нет политических партий, и политика ограничивается лишь тем, о чём вы только что верно заметили. Пришпоренные властными идеологиями, политики думают, что от них зависят судьбы мира. Так самонадеянно обольщаются два глупых тростника, при трении которых друг о друга возникает пожар. Но трёт тростники ветер. Так и политиков сталкивает кармический ветер. Незнание ими законов кармы делает их опасными. Народ, которым правят политиканы, всегда пребывает в растерянности, недоумении и страхе, ибо никто ничего не может толком понять. Всё непредсказуемо, даже прошлое.
    — С болью сознаю, что вы, Ваша Светлость, нарисовали правдивую картину российской действительности. И всё-таки у меня появилось странное ощущение… Так в февральскую вьюжную стужу согреет вдруг сердце талый вешний ветерок.
    — Я восхищён вашим мужеством, господин президент, — просто, без патетики произнёс король, подошёл к розорому вечернему окну. — Земля с зарёю на хребте, — словно строчку из стихотворения прочитал он и добавил: — Русская земля… Я увидел, как жжётся новая властная заря, когда вы решились на откровенный со мной разговор и выставили из комнаты официоз.
    — Можно ли покорить вершину, созданную абсурдом?

        — Через игольное ушко может пролезть ветер величиной с верблюда. В мире вас, господин президент, даже если и мелькнёте ненадолго, не заменит никто. Не он вам, а вы ему нужны. Я пришёл сказать: вы — предвестник.

    Как печенеги, налетели на президента журналисты после его сенсационной беседы с глазу на глаз с королём Аумпала.
    — Господин президент, страна нуждается в срочной гуманитарной помощи Запада, а вы в столь критическое время целых три часа тратите на разговор с королём небольшого государства третьего мира.
    — Нет ничего более корыстного, чем бескорыстная помощь. Мы часто не говорим правду, чтобы самим не услышать её. От Его Светлости короля Аумпала я услышал правду.
    — Какую, если не секрет?
    — Его Светлость убедительно доказал пагубность нашей системы правления. Уровень культуры низок. Люди дурно воспитаны, плохо образованы, не имеют представления о высшей цели жизни. Голоса таких безответственных избирателей не имеют ценности, а избранные ими для правления — люди случайные. Человеческая жизнь предназначена для освобождения души из материального рабства. И долг правителя — помогать людям в достижении этой цели. Его Светлость напомнил также слова Джорджа Вашингтона, что невозможно праведно править государством без Бога.
    — Странно слышать такое от убеждённого атеиста. Значит ли это, что вы, господин президент, обратились к Богу?
    — Наш народ надругался над Богом и за это был обречён на тяжкие муки. Испытавшему большие страдания даруется возможность выздоровления. Иного пути, кроме Божьего, я не вижу.
    — Ваша речь поражает нас афористичностью и грамотностью. Раньше бы вы непременно сказали «обре;чен». Вы шокировали всех игрой на рояле, продемонстрировали истинную беседу  tete-a-tete с королём на английском. Вас точно подменили. Не Бог ли открыл в вас способности, которые у вас прежде не обнаруживались?
    — Считайте что так. Культура — продолжение Бога. Нет Его — всё погружается во тьму невежества, в хаос.
    — При нынешнем экономическом хаосе не думаете ли вы, господин президент, для наведения порядка ужесточить административно-властные структуры?
    — Странно слышать такой вопрос после всего сказанного мною. Жестокость происходит от недостатка воображения, а у меня как будто с воображением всё в порядке.

    С какого это параграфу он должен церемониться с заштатным королишкой? На такой низший сорт целый штат двойников содержится. Во-вторых, нехорошие предчувствия тревогу поднимали: у них там в Гималаях высокий процент колдовства…
    В случае опасений одноразовые двойники подставляются. Как у япошек смертники, обозначенные почему-то комично, по-грузински — «камикадзе». Очевидно, такого одноразового и выставили. А он, паскуда, инициативу проявил. Не сам, естественно. У них, у роботов, своего ничего нет. Без всяких на то сомнений высоколобые сбили его с программы. Эти ублюдки под своего президента давно подкоп вели. Их рупор — паршивая газетёнка «Голая правда» — всякую грязь на него собирала. Что денег не занимал однокурсникам, боясь, что машина собьёт или ещё что. Что голос у него был неподходящий — козлетон, который он исправил в студии художественной читки. «Козлетон»… Оскорбление чести и достоинства. Штрафные санкции и даже годы тюрьмы! Да их, бумагомарателей, с их вонючими голосами, на такое упорство и даже мужество никогда не хватит.
    А потом это возмутительное интервью с охранником… Сколько раз с Софкой скандалил, чтобы не информировала лишнего своей болтовнёй! Ей-то хорошо. Отправили, по всей видимости, на дачу. Живёт, как Галька Брежнева, в своё удовольствие и в ус не дует.
    А он!.. Как последний из ЛТП направляется по ж.-д. с направлением на трудоустройство в пгт Колосиновый. В Кол Осиновый в сопровождении двух дубин дубовых. Одного он давно заприметил, ещё в Кремле. Кретин с лошадиными прокуренными зубами. Ржёт как жеребец. И опять про него, про Губу.
    — Выгнали Губу. Пошёл он искать работу. В одном учреждении его спрашивают: «А что вы умеете?» — «Ничего». — «Сожалеем, но эти места у нас все заняты с Октября семнадцатого года».
    Ха-ха-ха!.. Смеху полные штаны. Вывести бы вас обеих в чистое поле да поставить к стенке!
    — Или вы прекратите острить, или одно из двух!
    — Гуляй, Федя, до северного сияния!
    — Ка-а-ак!
    — Молча, как.

    Зализанные ветрами сопки. Стужа на улице рвёт железо. Ветром обтянутые багровые рожи без конца шваркают складской дверью и без конца всё что-то требуют: толь, крепёжные болты, гаечные, разводные, газовые — поди разберись! — ключи, валенки, электроды, стекловату…
    То и дело завскладом Фёдрыч карабкается по расхлябанной лестнице на стеллажи. И всё равно он мёрзнет и чихает от невыносимого складского запаха. В обеденный перерыв вваливается Кузьминишна — снабженка, начальница Фёдрыча.
    Нарушив ТБ, врубает для сугреву «козёл», для сугруву же пыхтит в потайном закутке с бутылью спиртяги. Фёдрычу не предлагает. С притрухом мужик. За президента себя выдаёт. Я, дескать, тоже Синегубов и Фёдр Фёдрыч к тому же. По документам оно так и есть. А в трудовой — ни одной записи. Видно, на шее у бабы сидел, привык вкусно жить. Чтобы прослыть дураком, не обязательно руководить страной, склада хватит. Вечно у него путаница в накладных. И недостачу ревизия выявила. Покрыла подчинённого начальница. Дела у ней с ним сердечно-сосудистые.
    — Складок не велик — а сидеть не велит. — Кузьминишна протянула мосластые красные руки к малиновой спирали «козла». — А, Фёдрыч? Присядь, погрейся.
    Подсел, конфузливо выставил к теплу ладошки, похожие на плотвички с молоками. Холёныш. Качал он как-то олифу из бочки. В наклонке, зад выпялил. Женька-шоферок влетел, глядь на такое роскошество и ну вопить:
    — Вот это корма у бабенции!
    С бабой мужика перепутал. Кузьминишна пьяненько хохотнула и подвинулась поближе к своему «президенту». Как закоченевший на морозе гусь, он боком глянул на начальницу. Все брови повыщипала рейсфедером ради него. Глазки как у курицы. Сейчас начнёт разоблачаться. Из под мышек пахнет кефиром. Как у Софочки. Та в студенчестве обожала картофель во фритюре и носила кофточку с люрексом. У Кузьминишны — тоже люрекс. Ради него.