Встречи с Астафьевым в Игарке

Вспоминаю Виктора Петровича Астафьева часто. Когда мне особенно плохо, читаю «Последний поклон». Однажды лежала в больнице, врач вошла ко мне после операции о удивилась, что я смеюсь. Она не читала «Последний поклон» и не знала, что в этой повести и горя, и радости предостаточно. И поплачешь, и посмеёшься. Когда я хочу вспомнить заполярную Игарку, где прожила 35 лет, беру в руки «Кражу». Но чтение этой повести мне уже тяжело даётся. Я слишком хорошо знаю, о чём она. Люблю возвращаться к «Затесям» и к детским рассказам писателя.

Мне не хватает общения с Виктором Петровичем. Простого, уютного, доверительного, насыщенного красивой, ровной речью с необычными, выразительными словами. Их нет в русском языке, это только его слова – авторские. Всегда образные и точные, вроде незнакомые, но такие понятные. Но они так понятны.
К сожалению, общались мы не так часто. Нас сблизила моя работа в краеведческом музее Игарки. По характеру я человек дотошный, когда осталась без журналистской работы, перешла в музей. Исследования захватили меня. Одной из тем я выбрала «Виктор Астафьев и Игарка».

Уточнение многих деталей биографии семьи Астафьева и самого Виктора было главным стимулом встреч с писателем. Они стали очень душевными, по характеру Виктор Петрович был мягким, сердечным и внимательным. Мог, конечно, резко ответить, не любил возражений, особенно по поводу того, что уже себе отложил в голове – например, интернат сгорел, директор интерната В.И. Соколов умер в Игарке о время войны и похоронен на совхозном кладбище. А ещё у него была путаница с улицами, может потому, что современный город перестроился, дороги пролегли не там, где раньше грунтовые были. Я никогда не спорила с ним. Но постепенно подводила его к тому, как было на самом деле.

В Игарке в архивах -  муниципальном и отдела образования – я нашла многие документы 30-х гг. прошлого века, где упоминались не только школы, но и фамилии педагогов, учивших Виктора Астафьева. А в отделе культуры сохранилась старая папка с кальками карт 1937 года, повезло по ним вместе с главным хранителем Т.Н. Баженовой собрать в склеенном виде карту, а на ней – по улице Полярной, 17 – обнаружилась школа. Вскоре нашли техпаспорт этого здания, в нём указано, что оно передано интернату. Для тех времён неудивительно. Многие дети спецпереселенцев оставались сиротами (особенно в 1937-38 гг., период массовых арестов и расстрелов), их нужно было где-то растить, вот и определили на этом участке приют.
Виктор Петрович ни в какую не хотел слышать об этом здании. «Нет, - говорит уверенно, - мой детдом сгорел». И показывает на другую улицу.
Только в 1999 году (а это был последний визит Астафьева в родную Игарку) повезла его тайком на Полярную, 17. Он не растерялся, сразу признал свой интернат. Обрадовался несказанно. Присел на лавочку. И счастливый стал рассказывать весёлые истории из детской поры.
 
Очень благодарна Виктору Петровичу за то, что многое узнала от него. Например, о том, как на самом деле отмечались спецпереселенцы в комендатуре, какие документы у них были вместо паспортов. О конвоях на плотах с брёвнами, которые в протоке сортировали рабочие из числа спецпереселенцев. Мы-то считали, что не было никаких «наблюдателей». Но как же! Протока Енисея это практически граница с другими государствами, которые отправляли в Игарку за экспортной доской свои пароходы.

 Астафьев рассказал мне об «агрономше» Марии Митрофановне Хренниковой. Именно она по заданию О.Ю. Шмидта выращивала  на острове на совхозных полях пшеницу, картофель, капусту, а в теплицах – огурцы, помидоры, даже шпинат и капусту кольраби, которая по количеству витамина С богаче лимона. Вряд ли Виктор Астафьев в 30-е годы слышал о тех культурах, которые выращивала Мария Митрофановна.  Для детей самой популярной была репа - после картошки главный овощ. Её удобно было таскать с поля, никто не приглядывал. Как ребятня добиралась через протоку из города на остров, можно только гадать. Голод заставлял придумывать и рисковать.
И, конечно, о своих учителях многое рассказал Виктор Петрович. Я постепенно всех нашла – Екатерину Васильевну Степанову, директора интерната, недолго там работавшую, Нину Владимировну Кулеш, учителя русского языка и литературы, которая занималась выпуском рукописных журналов в школе № 12, Елизавету Григорьевну Пятницкую – директора школы № 12, где учился Виктор.
Невозможно было найти Игнатия Дмитриевича Рождественского, учителя русского языка и литературы, рано ушёл из жизни. Да и след главного наставника Виктора Астафьева - Василия Ивановича Соколова, воспитателя интерната, тоже потерялся. Астафьев поверил слухам, что он умер и похоронен в Игарке. Ан нет! Но об этом расскажу отдельно.

Мне Виктор Петрович запомнился вечно смеющимся. Ну обязательно вспомнит словечки тех времён, о которых рассказывает, так опишет детдомовского дружка своего, что поневоле засмеёшься: «Ну чистый ангел с милыми глазками! Смотрит на продавца так жалостливо и обвораживающе, так умиляет её, а ручонка-то тянется к полке. Обязательно что-то утащит!»
 Иной раз вспомнит непростую историю - драки, например: «Однажды на 1 мая на нас налетела банда Вдовина, окружили детдом. А часть наших ушла на праздник в пионерский клуб. Мы стали отбиваться. А сражаться некому. Но крикнули: „В бой!“ И мы стали всё тащить, что под руку попадёт. Даже кирпичи горячие ещё от печки. Тётя Уля, повариха наша, ругается. Наши передали как-то своим в клуб, те — на подмогу скорее. А мы не растерялись всё же. Жахнули им поджигом в форточку и попали в Заику (Пыпыкалка его звали). Долго мы их гнали, тут ещё наши подоспели». Серьёзные разборки для детворы. Когда читала «Кражу», мне казалось, что в ней много выдумок. А в жизни-то всё бывает, оказывается, намного драматичнее.
И удивляться тут особо нечему. Интернат разместился на улице Полярной, а это окраина Игарки. Там находился 2-й спецпереселенческий участок, то есть жили в нём насильно высланные на Север люди, чаще всего репрессированные крестьяне. На родине их объявляли зажиточными, богато живущими, а значит, наживающимися на бедных. На Севере их подвергали труду в непростых условиях и «перековке», то есть перевоспитанию.
 
Вот и семью Астафьевых в Овсянке объявили богато жившей, лишили всего, мужчин в тюрьму упекли, а женщин с детьми на Крайний Севере сослали. В 1931 г. Виктор остался без матери. Лидия Ильинична Потылицына, вышедшая замуж за Петра Павловича Астафьева, утонула в Енисее. Виктору не было ещё и 8 лет. Отец был арестован в этом же году как враг народа, сын зажиточного мельника. Ему были предъявлены обвинения по статьям 58—10, 58—11 УК РСФСР, 1 апреля 1932 г. был осужден на 5 лет ИТЛ, отбывал срок на Беломоро-Балтийском канале.  После освобождения уже с новой семьёй поехал в Игарку на «дикие заработки».

Так вот оказался Виктор с новой семьей отца в Игарке. Но тут уже появлялись дети, кому Виктор был нужен в семье без достатка? Даже жилья своего у семьи не было. Сосланная бабушка Мария Егоровна (из Сисима) нанялась в домработницы, а дед Павел Егорович Астафьев прибился к кирпичному заводу, там и приютился. Виктор частенько бывал рядом с ним, рыбачить учился, ходили вместе на Енисей,  кормиться надо ведь было чем-то. В 1939 г. дед утонул в Енисее. Виктор остался без приюта, бродяжничал, скитался. Три года в одном классе сидел, по его словам. Когда уже совсем обессилел от голода и скитаний, инспектор гороно определила его в интернат.
 
Обо всём этом я написала в книге «Детство на краю света».
Если бы не контакты с писателем, вряд ли я прочувствовала не только личные переживания за родной, ставший обездоленным город, но и его исполински щедрую душу, беспокойное сердце, которого хватало на всех. Виктор Петрович пережил так много, что трудно себе представить, ему выпали самые тяжкие испытания, какие сложно даже вообразить: в детском возрасте — смерть мамы, близких людей, скитания, голод, предательство, потом — тяготы войны, ранения, но даже после неё — смерть двух дочерей, бесконечная борьба за свободу творчества, за возможность говорить правду, помогать людям жить в достойных условиях, сохранять чистоту природы, человеческих отношений, родного языка. И все разговоры о том, что это был представитель «деревенской прозы» с «активной гражданской позицией», казались мне всегда каким-то неуместным упрощением. Это был великий Писатель, великий Солдат, великий Гуманист, у которого хватало смелости стоять до конца в любой битве, при любых лишениях, не угодничать, не пресмыкаться перед властями, говорить правду. И главное — любить свой народ, не осуждать, не обсуждать, а просто любить.

То, как выражал Виктор Петрович свои сокровенные мысли на бумаге, не поддаётся никакой логике и изучению, этому нельзя научиться. Его повествования всегда понятны, словно кто-то близкий пересказывает тебе свои истории, а слова просто завораживают красотой и самобытностью, идущей от какого-то невероятно мудрого и неведомого нам источника. Ему дан был талант природой, высшими силами; всё, с чем писатель столкнулся в жизни, он видел и оценивал не просто как рядовой житель планеты, а человек, которому суждено стать прорицателем, пророком.

Очень знаковой я считаю фразу Виктора Петровича в интервью журналистке Т. Ф. Голдиной «Жить достойно» (газета «Коммунист Заполярья», 1989 г., № 90). Он искренне отвечает на её вопрос о том, какое впечатление производит на него Игарка спустя последние 10 лет: «Вы знаете, это всё-таки город детства. Это как в семье русской. Ведь там, чем беднее, обиженнее дитя, тем оно милее материнскому сердцу, да, наверное, отцовскому тоже. Игарка состарившаяся, она вызывает во мне чувство внутреннего страдания, горя какого-то, а в целом вызывает чувство умиления, хотя многое здесь изменилось».

Виктор Петрович любил своё детство, родных, да и город, одновременно гремевший как форпост социализма на Крайнем Севере и приют для многих ссыльных, а в конце ХХ века - брошенный на произвол судьбы вместе со всеми оставшимися там людьми. Мы были свидетелями того, как бился наш Астафьев за чистоту Енисея, сохранение морского порта в Игарке и организацию переселения игарчан на материк. При встрече с президентом России Б. Н. Ельциным первое, о чём просил писатель — это выделение средств на переселение игарских пенсионеров на «материк». Разве кто-то это сейчас помнит?

В последнюю нашу встречу Виктор Петрович говорил мне: «Забудут меня. Книги забудут». В чём-то соглашусь. Из школьной программы многое исключили. Осталось только «Васюткино озеро». Другие произведения чаще лишь рекомендуют к чтению. Думаю, время сейчас такое. Не читают даже взрослые. Но каким-то образом приходят даже молодые люди к астафьевской прозе, открывают для себя неповторимый авторский стиль и бесконечно глубокую любовь к природе, к жизни, ко всему доброму.
Иллюстрация – фотография «Виктор Астафьев на завалинке Игарского интерната по улице Полярная, дом 17». 1999 г. Из личного архива.