Апрельская рапсодия

Она вышла в парк без часов. Нарочно — чтобы время не торопило, чтобы можно было остановиться, где захочется и стоять столько, сколько потребует душа.
Апрельское утро пахло сырой землёй и чем-то сладким, почти неуловимым. А вишни — вишни уже цвели.

Наташа увидела их издалека — белую пену, повисшую над аллеей, — и замедлила шаг. Сердце не сжалось, не подпрыгнуло, а просто замерло на мгновение.


Как разобщены мы, как боимся слова сказать те,
                ждем которых,
как одиноки сердца наши в поисках ласки,
в желанье высказать грусть,
                любовь, тревогу…


Она вошла под кроны. Здесь всё было другим — рассеянным, молочным. Свет падал сквозь цветы и дробился, теряя резкость. На лицо опустился лепесток, как бы радостно приветствуя её.

Апрель положил мне на щёку ладонь —белую, лёгкую, пахнущую мёдом. Я не спросила: надолго ли?

Она улыбнулась, вскинула голову. Над ней — море цветов. Листья еще не появились и некоторые соцветия разместились прямо на ветках. У неё захватило дух. Она не могла отвести взгляда от цветущего дерева. Вспомнила про японцев, которые могут целый день просидеть под цветущей вишней и прошептала: вишня цветет, я словно в раю, словно в раю.

Подул ветер и закружились бело розовые лепестки в апрельском танце. Наташа подставила лицо под нежный ласковый дождь, счастливо улыбаясь, не смея тронуться с места. 


Вишня не помнит прошлогодних снегов. Она цветёт — и этого достаточно. Мне бы так: забыть холода, выйти в апрель и цвести — просто, потому что время пришло.


Скамейка у третьего дерева — её скамейка. Она знала это совершенно точно, хотя не имела на неё никаких прав.


Дерево вишни в цвету.

Сижу на скамейке.

Не жду никого.


Просто пятнадцать лет назад они сидели здесь вдвоём, читали вслух по очереди, и Миша смеялся, и лепестки падали на страницы, и он их не стряхивал. Так было. Да было… Она помнит до мельчайших подробностей.

Миша — большой, с удлиненным лицом, серыми глазами, которые становились голубыми, когда он внимательно смотрел на нее и тогда ей казалось — он признается, сделает предложение и сердце начинало учащенно биться. Но… не случилось, не сбылось, не состоялось. Не судьба. Ну и пусть! Сколько можно? Наташа сердито тряхнула головой. Хватит! 

Я не буду тебя вспоминать. Ты просто живёшь во мне — тихо, как вишнёвый цвет живёт, как эти летящие лепестки, подхваченные ветром, как сон, который невозможно забыть.


По аллее прошла женщина с коляской — молодая, с тёмными кругами под глазами и счастливым, немного растерянным выражением лица. Ребёнок в коляске спал, раскинув руки, доверчиво, спокойно. Наташа улыбнулась им вслед.

Потом пробежал мужчина с наушниками — не глядя ни на кого, весь внутри своей музыки и своего ритма. Потом — двое стариков, медленно, в ногу, держась за руки так привычно, что, казалось, они уже давно стали одним существом.


Звезды утра, живущие звездной жизнью, жар отпускающие в
пространство —
согреть, осветить цветущее дерево вишни.
Лепесток за лепестком роняем мы дни свои…


Ладони большие, теплые, ласковые растирали пальцы, замерших ног. Они тогда с Мишей долго гуляли, смеялись, не замечали мороза. Наташа тогда заболела, а он отпаивал ее чаем с медом, малиновым вареньем, бегал за лимонами, лекарством в аптеку, волновался ругал себя. Миша!

Про себя она называла его медвежонок. Где же ты, Мишка, мой любимый, мой единственный — Мишка? Аллея, цветущие деревья, скамейки расплылись, стали единым общим выражением слились вместе с ней.


Музыка красок, пауз, коловращение тире,
линий пунктирных, пустоты покоя…


Вот птица — пью-ик да пью-ик — не слышит, и ей безразлично,
и слушает только себя — перекличку заводит.


Наташа шмыгнула носом, вытерла глаза, вздохнула, достала блокнот — потрёпанный, с закладкой из засохшего листа. Карандаш лежал в кармане куртки, уже затупленный. Наташа любила затупленные карандаши: они оставляли мягкую, почти акварельную линию.

Слова пришли не сразу. Внутри возникло легкое волнение, едва уловимое тепло блаженства.   Потом — тихие, слова внутреннего голоса:


Слов этих сладкую забаву,
Уныния, немилости отраву,
Под шелест ветра и тоски
Роняет вишня лепестки
И не заметишь, как легки,
Как робко ветра их касанье,
Так о любви воспоминанье
На сердце — мнимости бальзам,
Пронзит утраченностью грез,
И веришь — все было всерьез…
Не только дымкой и туманом
Прошедшего и не обманом,
А постижением печали
Тех лепестков, что растеряли…


Лепестки всё падали и падали. Один попал в раскрытый блокнот и лёг точно между двумя строфами.

Она думала: как странно устроена память. Сначала — смятение, обида, тысяча почему он не со мной, почему выбрал другую, почему целовал, обещал, почему не женился? Потом — благодарность за встречу, за подаренную любовь, за счастье быть рядом.
А вот сейчас, как запах, как свет через лепестки, как этот мягкий апрельский воздух — память становится почти нежной, благодарной, спокойной.

Наташа улыбнулась, перечитала стихотворение, не веря только что написанным строкам.
«Те лепестки, что растеряли…» — повторила задумчивым полушёпотом.

Солнце поднялось выше, где-то в глубине парка запела птица — одна нота, пауза, три ноты, пауза, — методично и радостно, как будто репетировала услышанную песню, подтверждая недавние мысли. Наташа положила блокнот в карман.

Она ещё немного посидела с закрытыми глазами, просто слушая: птицу, шорох лепестков, чьи-то далёкие голоса, свое ровное дыхание.

Потом встала. Одёрнула куртку. Посмотрела на цветущие деревья, глубоко вздохнула, словно хотела унести с собой легкий аромат цветов.

Те лепестки, что растеряли. Те лепестки. Те лепестки, что растеряли.

23.04. 26