Чернильные пятна

Дождь не прекращался.

Я стояла в подворотне на Фридрихштрассе и чувствовала, как мокрый шелк чулка прилипает к коже. Полгода назад я бы одернула подол. Теперь мне было все равно. В кошельке лежала одна марка, а завтра нужно было как-то платить за комнату.

Он подошел, сутулясь под ветром. Пальто на нем было тяжелое от сырости, воротник поднят.

Я ждала обычного, оценивающего взгляда в упор — как смотрят на мясо в витрине. Но он посмотрел мимо, в мокрый асфальт, и сказал тихо:

— Мне нечем платить. Только коньяк. Пойдете со мной?

У него были руки с чернильными пятнами между пальцев. Это решило дело. Не знаю, почему. Может быть, потому что я сама когда-то любила запах чернил.

— Пойду, — сказала я.

Он жил под самой крышей. Мы долго поднимались по лестнице, пахнущей кошками и сырой штукатуркой. Когда он открыл дверь, я увидела стол. Он занимал половину комнаты. На нем стояла громоздкая печатная машинка «Underwood», в каретку был заправлен лист, исписанный только до середины.

— Садитесь, — сказал он. — Коньяк плохой. Предупреждаю сразу.

Он налил в две щербатые чашки. Мы выпили. Коньяк был крепкий, с привкусом жести. Я смотрела на машинку. На скомканные листы вокруг нее. Их было много.

— Почему вы их комкаете? — спросила я.

— Потому что вру, — сказал он. — Сажусь и вру. Пишу про людей, которые что-то чувствуют, чего-то хотят, куда-то идут. А сам…

Его голос оборвался. В комнате стало тихо. Дождь бил в окно.

Спустя мгновение он продолжал:

— Я думал, у меня есть что сказать. Оказалось — нет. Не то чтобы я разучился писать. Я разучился верить, что это кому-то нужно. В этом разница. Можно писать в стол. Многие так делают. Но для этого надо быть уверенным, что твой стол чего-то стоит. А мой — просто дерево. И я — просто человек, который стучит по клавишам, чтобы не слышать тишины.

Он закурил. Протянул пачку мне.

— А вы? — спросил он. — Зачем вы там стояли?

— Деньги, — сказала я.

— И все?

— И все. Это не сложно. Трудно только в первый раз. Потом привыкаешь. Как вы к своей машинке.

Он посмотрел на меня. Не как на женщину. Как на человека, который сказал что-то важное.

— Привыкаешь, — повторил он. — Да. Привыкаешь. И это самое страшное.

Мы молчали. Дождь все шел. В комнате было холодно. Я смотрела на скомканные листы. На машинку. На его руки с чернильными пятнами.

— Знаете, что я думаю, — сказал он вдруг. — Мы оба ждем. Вы ждете, что кто-то заплатит больше. Что кто-то посмотрит иначе. Что завтра будет легче. А я жду, что из этой машинки выйдет что-то настоящее. И тогда, может быть, все это имело бы смысл.

— Имело бы? — переспросила я.

— Ну да. Иначе зачем? Должен быть смысл. Не может быть, чтобы просто так. Чтобы родиться, прожить и умереть, и ничего после себя не оставить. Даже строчки.

— Я ничего после себя не оставлю, — сказала я.

— Неправда, — сказал он. — Вы уже оставили. Вы пришли сюда. Вы сидите напротив. Я запомню вас. Я напишу о вас. Не сейчас. Когда-нибудь. Когда научусь не врать.

Он встал, подошел к машинке. Выдернул недописанный лист. Скомкал. Бросил на пол. Вставил чистый. Сел. Пальцы легли на клавиши.

— Я напишу: «Она стояла в подворотне на Фридрихштрассе. Шел дождь. У нее в кошельке была одна марка. И она не боялась…».

Он стукнул по клавишам. Раз. Другой. Машинка отозвалась сухим щелчком.

Я встала. Подошла к окну. За кирпичной стеной светало. Дождь стихал.

— Мне пора, — сказала я.

Он не обернулся. Только кивнул.

 Я надела плащ. Остановилась в дверях:

— Допишете? — спросила я.

— Не знаю, — сказал он. — Но попробую.

Я вышла. Спустилась по лестнице.

Улица была мокрая и пустая. Фонари еще горели, но свет был уже ненужным. Я пошла к Фридрихштрассе. Завтра  я снова буду там стоять. Ничего не изменилось. Только где-то на пятом этаже, в комнате под крышей, человек с чернильными пятнами на пальцах сидел перед чистым листом. И впервые за долгое время ему было что сказать.