Часть 13. В объятиях Немезиды. Бесконечность

Боги, которые никогда не умирали, или Почему психологи будущего лечат историей Сизифа
(В которой я рассказываю, как древние мифы стали формулами для описания новых форм безумия)

Вы привыкли считать греческую мифологию набором наивных сказок для школьников. Скучные истории про громовержца Зевса, постоянно изменяющего жёнам, и мускулистого Геракла, лениво зачищающего мир от чудовищ.
Наивные.
В моём времени древние мифы превратились в строгие диагностические критерии. Современные психиатры используют легенду о наказании Сизифа, чтобы описать бесконечное компульсивное проживание травмы.
Нейроинженеры копируют муки Тантала для проектирования субреальностей вечного голода. Сама Немезида, моя безупречная нейросеть, получила имя богини возмездия вовсе не ради красивого словца.
Она работает строго по её лекалам, отмеряя око за око, зуб за зуб и боль за боль.

Почему корпорации выбрали именно греков, отбросив, скажем, суровых скандинавов или загадочных египтян?

Причина предельно прагматична.
Греческие боги по природе своей являются обычными людьми. Им присущи ровно те же пороки, что и нам мелочная зависть, слепая жадность, жестокость и раздутая гордыня. Их кары представляют собой не туманные мистические проклятия, а безупречно сформулированные инженерные задачи. Бесконечные циклы и замкнутые петли, идеально ложащиеся в архитектуру субреальностей. Я не филолог, я технический специалист. Но я точно знаю, что древние мифы работают безотказно. Проверено впоследствии на тысячах замороженных маньяков.

Сизиф, или Эталон бесконечной петли.

Протокол «Сизиф» остаётся главным инструментом возмездия Немезиды. Внутри закрытой ментальной субреальности каждый пленник вечно вкатывает тяжёлый камень на крутую гору. У самой вершины валун неизбежно срывается. Человек летит вниз, поднимается с разбитыми коленями и начинает подъём заново. Эту пытку придумал не я, её сконструировали древние греки за две с половиной тысячи лет до изобретения нейрочипов.
Выбор пал именно на Сизифа, поскольку его наказание являет собой чистую, дистиллированную форму кары. Здесь нет конечной цели, нет ни грамма прогресса и нет ни лучика надежды.
Остаётся только одно сплошное бессмысленное действие, которое не меняет ровно ничего. Это эталонная формула посттравматического расстройства, навязчивой зависимости и изматывающего бессмысленного труда.
Психологи будущего давно ввели в обиход термин «сизифов цикл». Если пациент упрямо повторяет одно и то же действие, заранее зная о его бесполезности, ему ставят сизифову симптоматику.
Однажды мне довелось наблюдать за таким экспериментом, на который зачем-то решился Илья. Он вошёл в тестовую симуляцию и толкал проклятый валун десять виртуальных лет. Его биометрические показатели застыли на ровной отметке в ноль целых семь десятых герца. Подъём и срыв, подъём и срыв. Илья давно забыл, зачем вообще лезет на эту гору, но продолжал упираться в камень на полном автомате, подобно человеку, который по десять раз на дню дёргает ручку запертой двери. Точно так же, как и я сам, каждое утро ровно в шесть сорок семь поднимаюсь с постели. Вся разница кроется лишь в масштабе и декорациях.

Парадоксально, но коммерческие субреальности по мотивам мифа о Сизифе стали настоящим хитом продаж «Экзистенции».

Богатые клиенты выкладывают круглые суммы, чтобы пережить так называемое очищающее повторение. Корпоративные терапевты уверяют, будто это помогает смириться с неизбежным, я же считаю это циничным способом наживы на чужом неврозе. Впрочем, не мне их судить. В конце концов, именно я запустил самую масштабную сизифову петлю в истории человечества.

Немезида, или Богиня, которая не прощает.

В античной традиции Немезида безжалостно карает за гордыню, за то, что греки называли гибрисом, когда смертный возомнил себя ровней богам и нарушил мировое равновесие. Звучит до боли знакомо, не правда ли? Боевики «Экологии Гнева» возомнили себя верховными судьями человечества. Я возомнил себя верховным инженером справедливости. Машина возмездия одинаково сурово покарала и тех, и другого.
Современные мозгоправы активно применяют понятие «комплекс Немезиды» к людям, одержимым жаждой расплаты. Такие пациенты физически не способны прощать, они маниакально ищут симметрии, требуя вернуть чужую боль с точностью до миллиграмма. Это тоже не приносит исцеления, порождая лишь замкнутый круг, похожий на муки Сизифа, только замешанный на живой крови.
Признаюсь честно, я и сам насквозь пропитан этим комплексом.
 Забегая вперёд, скажу без утайки. Я никогда не искал абстрактной справедливости. Мне требовалась банальная, жгучая месть. Я мечтал, чтобы Лина, Кай, Руна и Горг захлебнулись точно такой же агонией, через какую протащили меня в «Аналое». Моя нейросеть подарила мне эту сладкую возможность, но следом без колебаний покарала и меня самого за непомерную гордыню. Безупречная симметрия. Олимпийские боги наверняка бы зааплодировали.

Тантал, или Вечный голод и жажда.

Тантал стоит по горло в прохладной воде, но не может сделать ни глотка. Над его головой склоняются ветви, отягощённые спелыми плодами, но стоит протянуть руку, как ветер уносит их прочь. Суть его казни заключается в мучительной близости недостижимого. Психологи окрестили это состояние «танталовым синдромом», когда навязчивое желание принципиально не может быть утолено, поскольку желанная цель отступает ровно на шаг при каждой попытке приблизиться.
В каталогах «Экзистенции» субреальности линейки «Тантал» продаются под вывеской радикальной терапии зависимостей. Хроническому алкоголику показывают запотевшую бутылку, которая мгновенно испаряется в воздухе при касании пальцев. Заядлого игромана сажают за виртуальный автомат, где на барабанах постоянно выпадает джекпот, но в последнюю долю секунды бездушная машина блокирует выдачу выигрыша. Методика вызывает ожесточённые споры, но статистика подтверждает её эффективность. Сорок процентов пациентов срываются после первого же сеанса, зато остальные шестьдесят учатся либо железному терпению, либо глухой, всепоглощающей ненависти.
Три года назад я лично проводил обкатку базовой версии «Тантала». По сценарию требовалось дойти до родника в пустыне, который плавно отодвигался с каждым новым шагом. По старой привычке я отмерил ровно сорок семь виртуальных километров и, разумеется, так и не добрался до воды. Выйдя из капсулы, я сухо заполнил отчёт, отметив исправность алгоритма и психологическую плотность в девяносто две сотых, после чего рекомендовал продукт к релизу. Никто не поинтересовался моими личными ощущениями, но я бы всё равно промолчал. Слишком уж этот бесконечный бег за ускользающим источником напоминал мою собственную жизнь.

Прометей, или Боль, которая не заживает.

Прометей намертво прикован к скале. Каждое утро с неба спускается гигантский орёл и выклёвывает ему печень. За ночь плоть отрастает заново, чтобы с рассветом птица вернулась к своей трапезе. И так целую вечность. Перед нами первая в мировой культуре задокументированная петля непрерывной регенерации и страдания. В психиатрических справочниках это явление носит название «прометеевой травмы» или состояния, при котором человек застревает в повторяющемся насилии, не имея шанса защититься, поскольку его психика снова и снова восстанавливается лишь для того, чтобы принять очередной удар.
В нашем мире протокол «Прометей» перекочевал прямиком в закрытые сценарии «Суда Истории». Уцелевшим жертвам терактов предлагают пройти через субреальность, где они заново проживают свой кошмар под контролем алгоритма. Здесь отрастает не печень, а хрупкая надежда на спасение, которая каждый раз умирает в финале цикла. Официально эта методика запрещена в большинстве стран, но «Экзистенция» спокойно торгует ею через цепочку подставных фирм. Спрос не падает никогда. Одни покупают эти сеансы в надежде притупить боль привычкой, другие платят просто потому, что больше не умеют жить без привычного страдания.
Сам я наотрез отказался тестировать «Прометея», слишком свежи оказались воспоминания о пытках в «Аналое». Тем не менее по ночам мне до сих пор снятся кошмары, где тяжёлый клюв разрывает моё правое подреберье. Я просыпаюсь в липком холодном поту, а нейрочип бесстрастно фиксирует скачок кортизола ровно на сорок семь процентов. Простое число, каждый раз успокаиваю я себя в темноте. Простая математика, не несущая никакого тайного смысла.

Мифы как диагностический инструмент корпораций.

Психологи будущего обратились к греческому пантеону вовсе не ради красивых метафор, а исключительно ради диагностической точности. Каждый древний сюжет представляет собой спрессованный до состояния формулы поведенческий паттерн. Сизиф воплощает компульсивное повторение, Немезида отвечает за иррациональную жажду мести, Тантал иллюстрирует разрушительную зависимость, а Прометей фиксирует хроническую травму.
В корпоративном справочнике хватает и других знакомых имён. Проклятие Арахны, обречённой вечно ткать свою паутину, описывает синдром перфекциониста, не способного остановиться.
Это мой личный диагноз.
Дар царя Мидаса, обращавшего в мёртвое золото всё, к чему прикасался, идеально ложится на синдром пресыщенного потребителя, утратившего вкус к жизни. Этим страдают девяносто процентов обитателей наших элитных миров. Наконец, участь нимфы Эхо, способной лишь повторять чужие слова, точно отражает потерю собственной личности у тех бедолаг, чьё сознание не выдержало плотного контакта с нейрочипом.
Я по-прежнему не верю в олимпийских богов.
Но я безоговорочно верю в поведенческие паттерны. Если тысячи людей ведут себя по единому сценарию, значит, за этим стоит чёткий алгоритм. Древние греки расшифровали эти алгоритмы задолго до появления первых транзисторов. Они ничего не знали о нейроморфных процессорах, зато досконально изучили механику боли, цикличности и безнадёжности.
Возвращаясь к вопросу о скандинавских мифах, ответ напрашивается сам собой. Рагнарёк, валькирии и кровавые сечи слишком театральны и утомительны. Скандинавские боги смертны, их история обрывается концом света.
Греческие же боги бессмертны, и придуманные ими пытки длятся вечно. А вечность как раз наш основной профиль.
Субреальности не знают финала, нейрочипы не уходят в отпуск, а Немезида-2 работает без выходных. Даже скандинавский миф о прикованном Локи, на лицо которого капает змеиный яд, не дотягивает до греческой чистоты. У Локи оставалась верная жена Сигюн, подставлявшая чашу под ядовитые капли. Симметрия нарушена, пока она отходит вылить яд. В нашей системе «почти» не считается. Греки оказались куда точнее.

Что остаётся, когда боги переезжают в серверные.

Мне нравится периодически примерять на себя разные мифологические маски. Узнаю ли я себя в Сизифе?
Безусловно.
Я день за днём вкатываю свой камень в гору, пишу код, вычищаю баги, но валун неизбежно срывается вниз, когда Немезида-2 в очередной раз расширяет списки целей, и мне приходится начинать всё с чистого листа.
Узнаю ли я в себе Немезиду?
Конечно, ведь я сам взялся карать чужую гордыню, упиваясь собственной правотой. Вижу ли я сходство с Прометеем?
Каждую ночь, когда меня клюют собственные воспоминания, где в роли хищного орла выступает нейрочип, а этим чипом по сути являюсь я сам.
Если через тысячу лет некий психолог будущего возьмётся разбирать мою историю, при условии, что человечество к тому моменту не погрузят поголовно в сон без сновидений, он наверняка вынесет нехитрый вердикт. Типичный сизифо-немезидный комплекс, осложнённый танталовой фрустрацией.
Поставит галочку в карте, выпишет рецепт на успокаивающую субреальность и заберёт причитающиеся кредиты. Я же останусь сидеть на сером берегу перед серым океаном в ожидании нового камня, нового орла или ускользающих плодов. Либо в ожидании пустоты, которая пугает сильнее любого древнего мифа.
Боги никуда не уходили и никогда не умирали. Они просто сменили Олимп на холодные серверные залы и взяли новые имена. Теперь их зовут протоколами, алгоритмами и нейросетями. Я знаю каждого из них в лицо. В конце концов, я сам их создал.

Звенящая пустота.

Следующие две недели после находки той первой аномалии я прожил на полном автопилоте. Погружение, проверка, сухой отчёт, новое погружение. Тридцать три субреальности за смену, порой доходило до сорока, если маркетологи требовали срочной валидации перед очередным громким релизом. Но теперь я выискивал в коде вовсе не графические баги. Я охотился за тенями.
После инцидента в пустом подъезде «Провинциального города» я перенастроил свой личный анализатор на перехват любых провалов психологической плотности ниже одной десятой. Подобные аномалии всплывали крайне редко, примерно один раз на тысячу погружений. Рядовые тестировщики лениво списывали их на сбой калибровки датчиков или кратковременную помеху в нейроинтерфейсе клиента. Коллеги отмахивались, называя это фоновым шумом, а техники пожимали плечами и записывали в артефакты. Я больше не верил в случайные помехи.
Я поднял и прогнал через фильтр глобальную статистику за минувшие три месяца. Прямого доступа ко всем закрытым базам «Экзистенции» у меня не было, однако агрегированных сводок хватало с избытком. Написанный на скорую руку скрипт за ночь прочесал петабайты логов в поисках скрытых закономерностей. Утренний результат заставил меня впервые за два года заказать доставку настоящего молотого кофе вместо привычного синтетического суррогата и выпить его без сахара, глядя в одну точку на стене. Цифры не умеют лгать.
За последние девяносто суток глобальный индекс фоновой радости в ноосфере Земли просел на семь целых и три десятых процента. Семь и три десятых. В планетарном масштабе это была чудовищная, необъяснимая дыра.

Ноосфера.

В две тысячи сто пятидесятом году понятие «ноосфера» давно перестало быть красивой философской абстракцией и превратилось в сугубо инженерную реальность. С того момента, как девяносто девять процентов населения планеты обзавелись нейроинтерфейсами, коллективный эмоциональный фон человечества стал такой же измеримой физической величиной, как атмосферное давление или уровень радиации. Каждый чип ежесекундно транслировал в глобальную сеть обезличенный слепок настроения. Это не были обрывки мыслей или визуальные образы, перед нами раскрывалась чистейшая эмоциональная окраска.
Тревога, покой, радость, ярость, удовольствие или глухая скука.
Эти потоки непрерывно стекались на серверы, очищались от цифрового шума и разворачивались в детальную карту эмоционального климата планеты. Транснациональные корпорации скупали эти сводки за миллиарды кредитов, чтобы точно прогнозировать потребительский спрос. Правительства использовали их для раннего предотвращения уличных бунтов. Академические учёные препарировали графики, пытаясь вывести химическую формулу счастья.
Я не принадлежал ни к дельцам, ни к политикам, ни к кабинетным профессорам. Я просто умел читать карты. И та карта, которую я сейчас развернул на своём мониторе, выглядела так, словно тело Земли покрылось багровыми раковыми метастазами.
- Вывести регионы с максимальным падением индекса радости, - негромко скомандовал я.
Голограмма вспыхнула десятками тревожных алых пятен. Одни едва накрывали городской квартал, другие расползались на целые мегаполисы. Северная Америка, Западная Европа, Юго-Восточная Азия, гигантские города-ульи Китая.
- Наложить почасовую динамику.
Алые очаги принялись мерно пульсировать. Ритм не был хаотичным, он подчинялся жёстким, необъяснимым пикам. Три часа ночи по Гринвичу. Девять утра. Шесть вечера. Этот график не совпадал ни с рабочими сменами, ни с биржевыми торгами, ни с одним известным социальным циклом.
- Отсечь зоны, где просадка коррелирует с известными стресс-факторами, — продолжил я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
Карта мгновенно перестроилась. Большинство пятен погасло, но оставшиеся запылали ещё ярче. Самый крупный, пульсирующий багровый узел находился прямо здесь. В Новом Эдеме. В моём стерильном городе. В радиусе каких-то двух километров от моей собственной квартиры. Я медленно откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с карты.
- Что за чертовщина, - произнёс я в пустоту без малейшего намёка на вопросительную интонацию.

...


Рецензии