Старик

В маленьком старом дворе, на скамейке рядом с подъездом, сидел плюгавый и хмурый человек. На вид вроде бы старик, а вроде и не старик. Почему — никто толком не знает. У него нет морщин на лице, а руки ещё кажутся молодыми, всё ещё похожими на сгущённую реку. Этот (будем называть его условно «старик») сидел на этой скамейке всё своё свободное время. Он нигде не работал, ни с кем не дружил, семьи у него тоже не было. Все жители дома уже так привыкли к тому, что он там сидит, что решили просто построить рядом новую скамейку, а прошлую оставить старику.

Изредка, когда кому-то становилось скучно, или жалко, или были какие-то ещё на то причины, кто-то подсаживался рядом к старику на скамейку и слушал его сентенции и просто монологи насчёт разного рода людей, вещей и явлений. Не могу сказать, что хотя бы один человек был с ним согласен в его изречениях, но никто не осмеливался — да и не хотел — как-то спорить со стариком. А бывало, говорил он очень долго, затянуто, размеренно, но тем не менее притягательно. Хотя было и так, что даже самый терпеливый слушатель не досиживал до конца и, не прощаясь, вставал и уходил. Но старику на это было плевать: он продолжал говорить сам с собой, даже не замечая отсутствия или присутствия кого-либо.

В один такой день, когда старик обыкновенно сидел на скамейке, я заметил, что он был какой-то не такой: более слабый, более молчаливый, чем обычно. Странно было видеть старого оратора таким, каким он представал сейчас. И поэтому я решил подойти к нему — может, из-за жалости, может, из интереса, хотя раньше никогда не подходил.

И вот я уже стою над этой злополучной скамейкой, а поодаль от меня сидит старик. Теперь я мог разглядеть его намного лучше. В лице выражалось что-то смутное, тихо угасающее: какая-то не то злоба, не то неумолимая скука вместе со слабой грустью. Глаза были цвета Панамского залива где-то в Тихом океане, губы — как рассыпчатое песочное печенье, впалые щёки, туманные мешки под глазами и длинная, мышевидная форма головы. Но на лице его не было видно ни одной морщинки, а волосы ещё сохраняли стойкость, были зачёсаны набок и торчали у шеи. В общем, он не вызывал отвращения или какой-то неприязни, а казался очень даже привлекательным.

Я всё-таки решился сесть, слушая, о чём говорит этот старый оратор.

— Почему все так небрежно относятся к своему внешнему виду? Разве приятно другим смотреть на них? Ну можно ли так жить? — восклицал старик.

Не знаю, заметил ли старик моё присутствие, но когда он повернулся в мою сторону, по его губам мелькнула радостная улыбка. По всей видимости, радостно ему было оттого, что у него появился слушатель.

И внезапно для меня (возможно, и для него) старик задал мне вопрос:

— Сколько вам лет?

— Двадцать четыре, — ответил я.

— И много ли вы успели повидать, прочувствовать, исполнить то, о чём мечтали?

Этот вопрос настолько удивил меня, что я ничего не смог ответить. Но старику, по всей видимости, было наплевать, отвечу я или нет, ибо он продолжил говорить, сам отвечая на свой же вопрос:

— Я вот нет, — раздосадованно говорил старик. — А ведь с самого детства и юношества я грезил посетить все страны мира, выучить все языки, кои существуют, познакомиться с культурой и традициями, узнать всё человеческое многообразие! — уже патетически выплёскивал, скандируя каждое слово, неудачливый мечтатель.

— И почему вам это не удалось? — спросил я.

— Не знаю, — ответил старик. — Слишком рано мне это всё опостылело, онемело, перестало казаться интересным. Больше скучным.

На этом разговор закончился, потому что ничего более он не говорил, а лишь склонил голову и многозначительно смотрел в пол.

На улице начало темнеть, дул тёплый ветер, воздух, пропитанный уже спящей травой, содрогался от каждого вздоха. Старик сидел в двух-трёх метрах от меня, и, что было для него странно, большую часть времени молчал. За всё это время он никуда не отлучался, ничего не ел и не пил, лишь иногда колыхался, стараясь не заснуть.

Наконец, где-то в закоулках своей памяти, он нашёл мысль, которую можно было озвучить.

— А ведь как интересно знать: думают ли о чём-нибудь бабочки? То есть живут они мало. Есть ли у них вообще время на мучительные раздумья и бездумные разговоры? Тем не менее они красивы и уж тем могут быть довольны.

После этой загадки о бабочке старик встал со скамейки, дошёл до подъезда и зашёл.

Через неделю весь двор узнал о его смерти. Оказалось, что старик заболел, но никому не сказал, да и никто не поинтересовался его здоровьем, делами, настроением, планами на будущее и прочей ненужной информацией. Также выяснилось, что родни у него не было, некому было помочь несчастному мечтателю. Умер он также в одиночестве: посреди своих вещей, своих стен, в своей комнате, в своей кровати, своей смертью. Жизнь и всё остальное, тайно запертое и тщательно спрятанное, осталось у старика в голове, под строжайшим его контролем.

Однажды, когда я сидел на той самой скамейке, размышляя о чём-то своём, я внезапно для себя ответил на загадку о бабочке. Впрямь же бабочки молчат и не думают, потому что им не с кем говорить и не о чем думать. Они кружатся друг с другом, сидят на одном цветке, но как только дело доходит до своего разговорного оборота событий, они разлетаются прочь, забывая обо всём, а в скором времени умирают. Они прекрасны.