Айвен Роман и принц Датский

(из цикла незакрытый гештальт)
Воздух в кабинете Айвена Романа пах старыми книгами, табаком и временем. Но сегодня к этим запахам примешивалось что-то ещё. Что-то, от чего у профессора слегка сжимались зубы.
Тоска.
Не та тоска, которая приходит после дождя или плохой новости. А та, которая сидит в костях. Которая делает дыхание слишком медленным, а взгляд — стеклянным.
Он не зажигал трубку. Сидел в своём продавленном кресле, правый подлокотник протёрт до блеска, и слушал, как массивные дубовые часы отбивают секунды. Каждый удар — маленький гвоздь, который забивают в реальность. Чтобы она не развалилась.
Он ждал.
Не потому, что знал, кто придёт. А потому, что в такие ночи — когда за окнами не то дождь, не то туман, а город замирает, как больной зверь — в такие ночи кто-то всегда приходил.
Треск.
Айвен почувствовал его затылком. Звук был похож на то, как если бы кто-то очень осторожно разорвал ткань реальности в двух сантиметрах от его уха.
Запах озона. Металлический, тонкий, послегрозовой.
— Вы курите опий, профессор? — спросил голос. Молодой. Уставший. С вибрирующей ноткой истерии, которую её обладатель старательно прятал за иронией.
Айвен медленно повернулся.
В кресле напротив сидел молодой человек. Лет тридцати, но глаза — на все пятьдесят. Льняная сорочка с длинными уголками отложного воротника, тёмные брюки, дорогие сапоги со шпорами, которые видали лучшие дни. Волосы спутаны, под глазами синева, как у человека, который не спал лет сто. В руках он держал череп. Обычный человеческий череп. Желтоватый, со сколом на левой височной кости.
— Не узнаёте? — спросил молодой человек, поднимая череп. — Это Йорик. Бедный Йорик. Я таскаю его с собой уже несколько сотен лет. Хорошая сохранность, правда? Датские болота творят чудеса.
Айвен не ответил. Он просто смотрел.
И вдруг понял, кто это.
Не Гамлет из учебника. Не принц Датский в дублете и с пером на шляпе. А тот Гамлет, который после. После того, как всех не стало. После того, как он сам не погиб, хотя должен был. После того, как театральные занавесы закрылись, а он остался сидеть в пустом зале, потому что не знал, куда идти дальше.
— Вы не призрак, — сказал Айвен. — Вы здесь.
— Я хуже, — Гамлет усмехнулся. — Я застрял между. Знаете это чувство, когда пуля уже влетела, но ещё не вылетела? Когда вы уже на полу, но руки ещё движутся? Вот я — тот миг. Весь я. Один сплошной миг между выстрелом и падением.
Он переложил череп на колено и потер глаза свободной рукой.
— Знаете, профессор, я думал, когда я убью Клавдия, станет легче. Стало хуже. Я думал, когда её не станет — я буду свободен. Я свободен. И не знаю, что делать с этой свободой. Только таскаю с собой череп шута и разговариваю с ним по ночам, потому что больше не с кем.
В комнате стало тихо. Тише, чем должно быть. Айвен заметил, что часы перестали стучать. Или он перестал их слышать.
— Чего вы хотите? — спросил профессор.
— Я хочу, — Гамлет медленно поднял глаза, и в них не было безумия. Было что-то похуже. Отсутствие надежды. — Я хочу, чтобы вы сказали мне, где я ошибся. Был неправ. Где тот поворот, когда я должен был свернуть не туда, куда свернул.
— Вы ошиблись не в том, что сделали, — сказал Айвен. — Вы ошиблись в том, что продолжаете себя ненавидеть за сделанное.
Гамлет замер.
— Подождите, — сказал он. — А как же «быть или не быть»? Как же «ничто не хорошо и не дурно само по себе, а всё дело в том, как мы к этому относимся»? Я же сам это написал. Вернее, мне написали. Но я это сказал. Как же так?
— А вы относитесь к себе хорошо? — спросил Айвен.
Молчание. Гамлет посмотрел на Йорика. Череп смотрел на него пустыми глазницами.
— Нет, — сказал он наконец. — Я отношусь к себе как к… как к трупу, который забыли похоронить.
— Вот именно, — Айвен наклонился вперёд, локти на колени. — Вы не закрыли гештальт мести. Вы закрыли его, как только Клавдий захлебнулся ядом. Дело сделано. Пьеса доиграна. Но вы не простили себе, что до этого вы были слабым. Колебались. Боялись. Строили планы, которые разбивались о собственную трусость.
— Я не трус! — Гамлет вскочил, череп выпал из рук и покатился по полу, мягко стукнувшись о ножку стола. — Я ждал! Я собирал доказательства! Я хотел быть уверен!
— Вы хотели быть правым, — Айвен не повысил голоса. Он вообще говорил тише, чем обычно. — Это разные вещи. У вас был момент — после монолога о Гекубе, когда актёр заплакал над выдуманным горем, а вы не могли заплакать над настоящим. Вы могли тогда. Могли пойти к матери. Могли уехать в Виттенберг. Могли забыть всё это и стать профессором, как я.
Он замолчал.
— Но вы выбрали месть. И это нормально. Вы имели право на месть. Вы имели право злиться. Но потом… потом, когда месть свершилась, вы не сказали себе: «Всё, я свободен». Вы сказали: «Я всё равно слабак, потому что колебался».
Гамлет стоял посреди кабинета. Тени от камина ползли по его лицу, делая его похожим на гравюру из старой книги.
— А что, если я действительно слабак? — спросил он. Голос сел. Сломался. — Что, если во мне правда нет той… той стали, чтобы убивать без сомнений? Что, если я не Гамлет, а просто человек, который надел маску принца и так в ней и сдох?
— Тогда ответ ещё проще, — сказал Айвен. — Простите себя за то, что вы человек.
Гамлет дёрнулся. Как от пощёчины.
— Простить себя? — переспросил он. — За что? За то, что я не идеальный убийца? За то, что я люблю свою мать, даже когда она спит с убийцей моего отца? За то, что я не хотел убивать Полония — он просто оказался не в том месте?
— За всё, — Айвен кивнул. — За всё сразу. За то, что вы не монстр. За то, что вы сомневались. За то, что вы до сих пор помните, как Офелия пахла розовым маслом и чуть-чуть мускусом — тем, что остаётся на коже после танцев. И за то, что вы её бросили.
Гамлет опустился на пол. Прямо на паркет. Схватил череп Йорика двумя руками и прижал к груди, как ребёнок прижимает плюшевого мишку.
— Я не хочу её вспоминать, — сказал он глухо. — Не хочу.
— Но вы вспоминаете. Каждую ночь. И каждый раз ненавидите себя за то, что не сказали ей «останься» вместо этих дурацких «ступай в монастырь».
Гамлет заплакал.
Без звука. Просто по щекам потекли слёзы, а он даже не пытался их вытереть. Они капали на череп, на чёрную водолазку, на пол.
Айвен Роман не двигался. Он не подошёл его обнять. Не дал платок. Он просто сидел в своём кресле и смотрел на перламутровую сову на каминной полке. Сова смотрела в ответ пустыми глазами. «Законы вселенной неисповедимы», — подумал профессор. И в этот раз добавил про себя: «И милосердие — тоже».
— Знаете, — сказал он негромко, когда рыдания стихли, — во всех этих историях — где викинги падают с мечами в руках, где самураи вскрывают животы, где ковбои стреляют первыми — люди верят, что умереть нужно красиво. Но вы, Гамлет, прожили это честно. И сделали всё, что могли, а потом ещё немного. Вы пережили самого себя.
— Но почему я здесь, — прошептал Гамлет. — С черепом шута.
— Вот и простите себя за то, что вы здесь, — Айвен усмехнулся уголком губ. — Это грех? Быть, когда других уже нет? Возможно. Но вы не просили их этого. И потом — они погибли не из-за вас. Причина — действия Клавдия: их отравили ядом по случайности. Вы просто оказались в эпицентре шторма и не сбежали. Это не вина. Это цена.
Гамлет поднял голову.
— Цена чего?
— Цена того, что вы — человек, — повторил Айвен. — А не больше. И не герой из песен. Вы просто парень, которого заставили мстить, а он не хотел. Вы тащили этот крест четыреста лет. Хватит, Гамлет.
Профессор встал. Подошёл к окну. За мутным стеклом серело что-то невнятное — может, рассвет, может, просто усталость.
— Вам не нужно заканчивать месть. Она уже закончена. Вам не нужно заканчивать пьесу. Она уже доиграна. Вам нужно закончить судить себя. Истинная правда в том, Гамлет: вы имеете право простить себя. За всё. Прямо сейчас. Без условий. Без доказательств. Просто потому, что вы устали.
Гамлет задумался.
Долго. Так долго, что за окнами перестало сереть и снова стало темно. Или никогда и не светлело.
Он смотрел на Йорика. На череп, который держал в руках. Потом медленно поставил его на пол.
— Простить себя, — повторил он. Как будто пробовал новые слова на вкус. Как будто учился иностранному языку. — Просто… простить?
— Просто, — сказал Айвен. — Тяжело. Но просто.
Гамлет медленно кивнул.
И в этот момент в воздухе появился запах озона. Сначала слабый, едва различимый за табаком и старыми книгами. Потом сильнее. Металлический. Холодный. Пахло грозой, которая никогда не случится.
Гамлет поднял глаза на профессора. В них больше не было пустоты. Там была лёгкая, едва заметная искра. Не надежда. Но что-то на неё похожее.
— Спасибо, — сказал он. — Я, кажется, понял.
Он не улыбнулся. Но и не плакал больше.
Вокруг него начала сгущаться дымка. Не серая, не чёрная. Странная — наэлектризованная, мерцающая, как воздух перед ударом молнии. В ней мелькнули контуры Эльсинора, крепостной стены, фигура в чёрном плаще на фоне моря. А потом Гамлет начал таять. Не резко, не мгновенно. Как тень, когда солнце медленно заходит за облако.
Последним исчез череп Йорика. Он просто растворился в воздухе, оставив на паркете чуть влажное пятно.
Запах озона держался ещё несколько секунд. Потом выветрился.
Айвен Роман остался один.
Массивные дубовые часы снова застучали. Будто их кто-то отмотал назад и отпустил. В кабинете пахло табаком, старыми книгами и едва уловимым привкусом… покоя.
Профессор сел в своё кресло. Погладил протёртый подлокотник.
Взял трубку. Не закурил. Просто подержал в пальцах.
Посмотрел на перламутровую сову.
— Он ушёл, — сказал он сове. Сова промолчала. Айвен Роман непроизвольно оглянулся. Его «спутников» не было.
— Всё правильно, — сказал он. — Терапия — вещь конфиденциальная…
За окнами занимался рассвет. Небо мегаполиса наливалось свинцом, который медленно плавился, превращаясь в золото. Где-то загудел первый автобус. Вскрикнула сигнализация.
Айвен закрыл глаза.
Ему показалось — или на подлокотнике напротив остался маленький, едва заметный отпечаток ладони, сжимавшей череп?
Но когда он открыл глаза, там ничего не было.
Кроме запаха озона, который всё ещё щекотал ноздри.
А может, просто показалось.