Надежда ещё есть

   –Что-то ты совсем захирел, дружище.

   –Осень, прегадкая пора. Очень…отсень, ха-ха. Осень – гадка отсень. Сень…пень… А, к чёрту. Когда я подхожу к окну…глаз ищет…хм…солнца лучик…но неба видеть не могу, его закрыли тучи, вот так. Давно опал последний лист клёна молодого, ах почему бы мне не с ним… Это невозможно. Это невыносимо. Ах, почему же не может человек впасть в спячку, как это делают животные более разумные? Да не затем ли только, чтоб себя же унизить в своих собственных глазах? Глаза. Небо выплакало все глаза, чтоб не видеть этой грязи, и слякоти, и серости, и…

   –Мда, это совсем не хорошо. Эй, ты меня слышишь?

   –Слышишь… Точно, и я слышу хлюпанье грязи под окном, слышу, хмм… Что я хочу сказать? Люди ходят по улице туда-сюда. А разве они не видят, что там мокро, и грязно, и просто безобразно и что невозможно в такую погоду быть там, а можно только здесь? Тогда я должен сказать… Слышу хлюпанье грязи под окном… вижу гостя в дверной проём. Минуточку. А кто ты?

   –Наконец-то проснулся. Я твой друг, пришёл тебя проведать, ты мне открыл дверь 5 минут назад и пригласил войти, помнишь?

   –Нет… Не припомню, что бы имел друзей, тем более в такое время, как осень. Ведь все мы рождены умирать в одиночестве, а когда умирать, если не осенью. Осенью, осенью, смерти все просим мы. Приходите друзья, приносите цветы. Суждено им завять на могиле…хмм…на могиле звезды.

   –****ы. Кончай рифмоплётствовать, ты совсем потерял связь с реальностью. Давай, напрягись, помнишь меня? Мы с тобой со школы дружим. Я был шафером у тебя на свадьбе, и потом…

   –На свадьбе..? Нет, такого несчастья со мной не могло…ох…оу. Да…да, конечно. Как я мог забыть. Да, да, я помню тебя. Конечно помню.

   –Прогресс. Так, и давно ты сидишь тут один, с ума сходишь?

   –Часы отмеряют время дураков, а это время, оно неизмеримо. Кто знает, быть может, вечность сижу я в этом лимбе, мотаясь туда сюда, или же наоборот, сидя неподвижно. А в сущности…

   –Стоп, притормози. Тебя разносит, если ты задумываешься. Слушай, я знаю, много всего произошло, но не нужно так замыкаться на себе.

   –Замыкаться или открываться? Ах, не пора ли нам замкнуть этот тернистый долгий путь… долгий как вечность, тернистый как…

   –Тихо, меньше абстракций, больше точных слов. О, гениально! Если тебе так охота разглагольствовать, то говори о том, что видишь вокруг. Это тебе будет полезнее. Только не зацикливайся на чём-то одном. Вот что ты видишь?

   –Я вижу комнату, вижу кровать, на которой я сижу, вижу дверь, стены, пол и потолок. Всё желтоватое, будто покрытое жиром и соплями. Что-то похожее творится и в моём желудке, я думаю. Ведь что снаружи, то и внутри. А снаружи…

   –Эй, не отвлекайся.

   –Я вижу свои руки, большие и грубые, не вижу лица, но знаю, что оно всё в струпьях и коросте, и стоило бы мне улыбнуться, оно осыпалось бы, как известь с моего потолка. К счастью, этого пока не произошло. Не хотел бы заметать своё лицо в совок и выкидывать на помойку… Хоть ты стоя, хоть на койке, все мы будем на помойке.

   –Хорошо, слушай. Я вижу, что тебе тут несладко жилось. Но ведь жизнь продолжается. Пойдём со мной, выйдем. Там за дверью, нас ждёт совсем другая история. Ты в ней сынишку своего не продашь неграм на каменоломню за кусок благородного пармиджано-реджано.

   –Пармиджано-реджано, что за глупое название. Будто кто-то пытался в стихотворство, но был слишком бездарен. И ни капли благородства в нём нет, а есть только убожество. А что до мальчика, неужели ты думаешь, что меня до сих пор беспокоит эта история? Да я о ней уже практически забыл. И к неграм исключительно положительно отношусь. Уверяю тебя, я отпустил те события уже очень давно. Да и решение то было ясным и осознанным, помню как сегодня…

   –Хорошо, хорошо. Ну так что, пошли? Давай, нечего тебе сидеть в этой газовой камере. Помереть можно и в месте погламурнее.

   –Ладно, пошли.

   –Только не забывай описывать, что происходит вокруг. Оставайся в реальном мире.

   –Как скажешь. Ну, мы выходим из дома. И под ногами эта мерзкая слякоть. Она уже начала просачиваться в мои ботинки, да, мои ноги промокли. Она поднимается всё выше, она хочет проникнуть мне в душу. Ох, полагаю, мне не следует об этом думать.

   –Именно, дружище, ты молодец. Продолжай в том же духе.

   –Я вижу дома, во многих окнах горит свет. Должно быть люди дома, вместе со своими семьями. О чём мы думаем в такие моменты? Мы думаем о том, что вечереет. вечереет, потому что Солнце вращается вокруг Земли, но не просто вокруг, а по сложной траектории, так что его лучи падают под разными углами в разное время, такое, как осень, например. Я ненавижу осень, но мне, пожалуй, не стоит об этом говорить. Итак, Солнце вращается вокруг Земли, из-за этого вечереет, и так как вечереет, люди идут домой. Но куда же тогда идём мы?

   –Мы молоды, дружище, ты ещё молод, не забывай об этом. У таких молодых, как мы, жизнь в это время только начинается.

   –Начинается, будто она когда-нибудь заканчивалась. Но мне не стоит об этом говорить. Итак, мы, мокрые, идём по грязи, одни, в лица нам задувает злой ветер, а тьма вокруг всё сгущается. Прости, но… О, бессердечный ты козёл, куда же ты меня завёл?

   –Тихо, тихо, мы почти пришли, вот смотри, впереди.

   –Церковь, что же ты ведёшь меня в церковь?

   –Ха-ха, а ты ждал чего-то другого?

   –Я старался не думать, но если бы я подумал, то да, возможно, это было бы очевидно с самого начала. Но что нам там делать?

   –Тёмный ты человек. Повеселимся немного.

   –Церковь нужна отнюдь не для веселья. Это место для исцеления души, что сопровождается в основном страданиями и никогда весельем.

   –Да, да, исцеление души. Проходи давай. Так, фейсконтроль. Улыбнись-ка. Отлично. Пошли. Слышишь этот звук?

   –Да, что-то сотрясает пол под ногами. Будто в конце этого коридора нас ждёт война, и святые артиллеристы без конца обстреливают легионы зла. Солдаты Бога, по врагам они стреляют бам-бам-бам. Или, если подумать, бум-бум-бум. Или туц-туц-туц… Это что, дискотека?

   –Точно, и ещё какая. Гарантирую, твоё уныние как рукой снимет. Смотри, девчонки стоят, только и ждут, чтобы их кто-нибудь снял. Эй, привет, красавицы! Как вечер? Да, богаты. Я богат умом и телом. А приятель мой долбоёб, он такой в папу. Найдём ему подружку поколхознее, как он любит? О, чувак, вот эта должна быть в твоём вкусе. Давай, применяй своё красноречие.

   –Ох…мадам, когда на душе весна. Нет, прошу прощения, когда тебе пришла ****а. И распускаются внутри цветы…они уёбищны и жилисты…  И хочется с кем-то потанцевать, то есть хочется кого-то типа вас. Что можно тут ещё сказать, блять блять ****ь ебать. Опа, вот оно, поймал наконец. Так, слушай  сюда. Меня ведёт ночной кураж, и не собьёт твой макияж, где светит солнце, но не пляж, снимай бондаж, иди ебашь, в твоей деревне по утру с тобою спать я не пойду, думала я не просеку, ты уважаешь детский труд. И хип-хоп, и детский труд. Любишь джаз и детский труд. Баскетбол и детский труд. Нахуй джаз, нахуй хип-хоп, это всё для пидорков, эй, диджей, где мой панк рок? Я говнарь, но я не лох. Ебашит жизнь во мне ключом, а ты не видишь ничего, *** стоит пока ещё, да всё только началось. А, девочка, ты ещё здесь. Когда будешь стоять на краю крыши, и думать, как все близкие расстроятся, делай просто стейдждайв в толпу, заебала. Фух. Нормально я её, а, бро?

   –Да, вижу, ты освоился. Слушай, у меня тут компания намечается, я отойду пока, ладно? Только не теряй связь с реальностью, договорились?

   –Ну естественно. Так передо мной танцпол, девушки танцуют друг с другом. Они ещё не готовы. Пока не готовы. А не угостить ли мне кого-нибудь, например, самого себя? Возлюби себя, и тебя полюбят все остальные, нажрись, и ты опьянишь всех вокруг. Феноменально, вот и бар. А кто это здесь, мисс или миссис? Похуй, всегда можно вести бизнес. Бонсуар, мадам, у вас такой восхитительный образ. Ваши губы…мне вспомнилась история. Знаете, в детстве мне давали гематогены, а они не даром созвучны с…говно…раб системы. Гематогены – раб системы, да. Так вот, были они настолько омерзительны, что меня выворачивало наизнанку каждый раз, стоило только моему глазу уловить знакомые очертания дьявольской конфеты. Но суть моего рассказа отнюдь не в этом. Суть заключается в том, что на дороге, ведущей к моему дому, всю мою жизнь была выебона, которая выглядела, ой, простите меня, конечно не выебона, а выбоина, и вскрытый асфальт в ней выглядел точь-в-точь как те самые надкусанные гематогены. Оттого, всякий раз проходя мимо, я ловил неиллюзорные рвотные позывы. А ваши губы, ярко зелёные губы напоминают мне о кислых яблочных драже, которые я так любил. Так что… Что, вы уходите? Понимаю, и вам хорошего вечера. Ушла. Эх. Пропущу-ка я по одной. И ещё по одной. И ещё по одной. И ещё по одной. И пойду дальше. Вдоль стеночки, вдоль стеночки, идут на часах стрелочки, и я иду вдоль стеночки. Опа, девочка. Привет и точка. Шучу, что ты тут делаешь? А. А ты кто? Расскажи о себе. Хотя стой, молчи, сам всё вижу. Ты человек лета. Лето-лето, научи нас жить. Подскажи, как не замерзнуть на льдине. Заметь, как тихо стало вокруг. Это потому что Бог отделил нас от остальных. Он заглушил всё ненужное, и мы остались вдвоём. Слушай, я в лете, конечно, не разбираюсь. Но знаю одно: летом есть секс. Знаешь, о чём я сейчас думаю? Я думаю, Бог кусает губы, у него пересохло во рту от этого зноя, июльского зноя. Я думаю, он сейчас смотрит на нас моими глазами, и ждёт, теряя терпение. Не будем гневить Господа нашего. Давай, покажи мне моё маленькое лето. Давай, давай. Наши тела родные, как братья родные. Хорошо, что мы с тобой не братья, да? А-ха-ха, нет, ещё нет. Я словно акселерат, ох, топливо наполняет мои вены, и я сожгу его. Дорогая, не смей говорить обо мне, как о ком-то другом! Что бы ты не пыталась мне возразить, ты просто насилуешь свою душу. Ладно, к чёрту мужчин, я буду чем-то другим. О, поверь, я абсолютно хладнокровен, и я не ошибусь. Любовь? А что любовь? А кто ты такая, что можешь вот так сказать “любовь”? Разве ты когда-нибудь молила о чьём-то рождении? Разве ты когда-нибудь желала чьей-то смерти? Да что ты вообще знаешь о любви? Нет, ты послушай. Пока мы с тобой здесь болтаем, где-то гниёт чья-то плоть. Гниёт, как никакая другая. Раз видев, развидеть это невозможно. Тебе стоит думать об этом. Нам всем стоит думать об этом. Прямо как твоя поганая мамаша в аду, ты не сможешь уйти от зла, которое причинила этому миру. И… И куда она делась? Странные видения. Вот и музыка вернулась, и всё же я что-то недосмотрел. Может быть, я не должен был ничего этого видеть? Может я случайно сорвал одеяло со спящего мира, как ребёнок, зашедший в спальню родителей? Родители, мучители, дарители, но в первую очередь отбойники-ограничители. Они сковывают меня рамками пороков, которые передали, оставляя лишь считанные миллилитры для добра, которые я должен заполнить сам. Так значит, отдав своего мальчика к неграм на каменоломни, я спас его от самого себя. Да, это милосердно, это мудро. Я и не мог поступить иначе. Сейчас он, должно быть счастлив, занимаясь настоящим делом, благодаря Бога, который послал ему такого отца, что не побоялся и подарил ему билет в счастливую жизнь. Во истину, мало храбрости в поступке, если не рискуешь остаться ни с чем. И видит Бог, я не испугался. Нет, я способен быть честным с собой, сыновий вопрос меня не беспокоит, как и не беспокоил никогда. Я вижу ясно, эти ясли тревожить не способны вовсе, меня. И всё же, чернильное пятно раз за разом растекается по моему сознанию. Что оно пытается изобразить? О, а это кто у нас? Как твои дела, милая моя?

   –Это я, балбес. Дискотека сегодня полное говно, но я кое-что раздобыл. Смотри.

   –Ты Сейчас у меня из-за уха достал ключи от машины?

   –Точно. Что-то видок у тебя не важный.

   –Это последствия акклиматизации. Надо срочно сменить дислокацию. Пошли кататься. Я сяду за руль.

   –Ого, ну хорошо, давай.

   –Мы покидаем это кошмарное место, кошмарное, как груз 200, как жить вместе, как проснуться в кровати с тестем. Как подумаю о людях, которые способны находить в этом месте кайф, получать удовольствие, мне хочется лишь, чтобы добрая 20 килограммовая кувалда раздробила мне хребет между лопаток и, пробив грудную клетку, пробила бы и меня. О нет, опять улица, эта тоскливая серо-блевотная осенняя улица. Нужно убежать от неё, сесть в машину как можно скорее. Мне нравится эта машина, она хорошо мне послужит. А в сущности всё равно. Всё это просто симуляция, как думаешь?

   –Ты за дорогой лучше следи. Не отвлекайся.

   –Хорошо… Я за рулём своего автомобиля. Дома, как годы моей жизни, проносятся мимо. Я покидаю этот город на век. На лобовое стекло падает снег. Эх. Ведь рано или поздно зима заходит в гости. А мы не на экваторе, и негры мы наврядли. В снегу по пояс, в памяти всё роясь, пешеходы экономят теплоту и снижают скорость. И мы на холоде все одинаковы, под куртками и шапками лица второплановы. Дрожим одни под десятью слоями, и тела бледного мы ни за что не показали бы. А всё ж хотелось бы в квартирку тёплую, опрятную ворваться с холода и наследить по комнатам, напомнить всем жильцам, что за окном метель, и что тепло им будет не всегда, а лишь теперь.

   –Отвлекаешься.

   –Я за рулём своего автомобиля. Остались позади огни домов счастливых. И впереди нас ждёт сплошной лесной массив. Преодолеть его должно хватить мне сил. А голова пуста, как снежные поля. И путь мне освещает яркая Луна. Я выключу все фары, чтобы не мешать. Теперь никто нас не увидит в темноте. Да не увидели б и так, ведь никого здесь нет. А всё же таинство пути мы сохраним. Луна нужна, чтобы сиять, отнюдь не мы.

   –Отвлекаешься.

   –Я за рулём своего автомобиля. Хоть бы хватило нам бензина. Тахометр показывает 7000 оборотов. Да так бывает только при разгоне. Это прямая дорога, я её знаю, здесь не на что смотреть, здесь всё противно глазу. Задерживаться не за чем, вокруг лишь чаща, я жму на газ и жду просвета впереди, но…

   –Куда ты, правда, так гонишь? Давай потише, машину испортишь.

   –Я за рулём своего автомобиля.

   –Да притормози, эй!

   –Я за рулём своего автомобиля.

   –Так, шофёр, а санитарную остановку можно?

   –Что? Да, наверное, можно.

   –Вот и нажми уже тормоз наконец.

   –Я не мог даже подумать, что можно волноваться из-за таких примитивных земных вещей.

   –А ты не думай. Походи пока, посмотри на природу.

   –Природа. Наверное, меня роняли при родах. Что у нас тут? Голые деревья одиноко чернеют то там, то тут. Их скрюченные ветки будто тянутся друг к другу, но не достают. Паучьи сети связывают вместе их побеги. Но они рвутся моментально вместе с первым снегом. Их начинает звать к себе земля. И этот зов как будто слышу я. Но это кажется, я слышу лишь хруст снега под ногами, и как мотор автомобиля тарахтит устало. Брожу по лесу, будто мальчик, позабывший это место, непомнящий всего, что помню я. Как видел я лицо и слышал голос, полный доброты, но не готовый ничего прощать.

   –Я слушала, и слушала, и никак не могла понять. Зачем же ты так поступил с нашим сыном?

   –Нет! Что за чудовищная метаморфоза?! Почему ты здесь? Зачем ты была со мной? Не смей меня осуждать! Я тебе не позволю!

   –Это неважно. Здесь наши пути расходятся навсегда.

   –Почему?! Погоди, я доберусь до тебя. А ты так легка… Совсем не проваливаешься в снег. Погоди! Я до тебя доберусь!

   –Остановись, ты увязнешь здесь, тут слишком глубоко. Садись в свою машину и уезжай, пока можешь.

   –Замолчи! Ещё чуть-чуть, и я тебя достану. Я покажу тебе…

   И в зимнем лесу была тишина. Только слабенько кряхтел мотор старого автомобиля.

2026