О вредных советах, полезных для президента,

и полезных для граждан советах, вредных для него



Вот вы замечали, как странно устроена жизнь мужчины после пятидесяти?

Ты сидишь в модном московском ресторане, где порция дефлопе с семечками кациуса стоит как подержанная иномарка в начале нулевых. У тебя слегка покалывает в правом боку, потому что вчера ты имел неосторожность съесть после шести вечера кусок пиццы, а твой метаболизм уже давно перешел на сторону оппозиции и отказывается сотрудничать с организмом.

Ты смотришь на своих друзей, которых знаешь сто лет, и понимаешь: мы все — солидные, взрослые, местами даже седые люди. У нас ипотеки, алименты, сложные отношения с углеводами и экзистенциальный кризис по четвергам.

И вот мы, эти самые взрослые, солидные люди, сидим уже второй час за столиком и на полном серьезe, с напряженными лицами обсуждаем, как нам элегантно, без лишнего шума и пыли, запретить сказку про мартышку.

— Нет, ну вы вдумайтесь, — сказал один из нас, нервно протирая руки антибактериальной салфеткой, потому что с годами он стал подозрительно относиться к микробам, демократии и сырой рыбе. — Звонит мне утром Иван Иваныч. Из Того Самого Ведомства. Голос такой, знаете, с металлом. Как будто он не по телефону говорит, а прямо из телевизора вещает. «У нас, — говорит, — чрезвычайная ситуация идеологического характера. Координационный совет Следственного комитета вскрыл гнойник. Остер!».

Мы тогда еще переглянулись. Остер? Тот самый, который «Вредные советы»? Мы же на нем выросли. Ну, или наши дети на нем выросли, пока мы пытались заработать свои первые язвы желудка.

— Я, — продолжил наш друг, отодвигая от себя тарелку с рукколой, — Ивану Иванычу аккуратно так намекаю: а что случилось-то? Может, он где-то дорогу в неположенном месте перешел? Или, не дай бог, слово какое сказал из тех, за которые нынче сразу в граните отливают с надписью «иноагент»? А Иван Иваныч мне: «Хуже! Он подрывает основы! Он учит детей не слушаться! Вы читали, что он пишет? "Если вы по коридору мчитесь на велосипеде, а навстречу вам из ванной вышел папа с топором..." Это же прямой призыв к несанкционированным столкновениям с представителями власти! А топор — это символ государственного принуждения! Нам нужен срочный пиар-план, как эту книжку изъять, чтобы либеральная общественность не сильно выла».

Мы дружно вздохнули. Вздыхать — это вообще наше любимое занятие в последнее время. Кто-то отхлебнул виски, кто-то — минеральной воды без газа, потому что изжога.

— Послушайте, — вступил в разговор наш записной философ, человек, который может найти глубокий смысл даже в графике отключения горячей воды. — А ведь в этом есть железная логика. Государство, оно же как стареющая теща. Сначала оно просто ворчит, что ты не так сидишь и не то ешь. Потом оно начинает указывать, как тебе воспитывать детей. А потом у него случается деменция, и оно начинает с топором бегать за воображаемыми велосипедистами. И Остер для них — это экзистенциальный враг. Потому что он учит смеяться. А смех — это неконтролируемая реакция. Как можно управлять человеком, который смеется над папой с топором? Человек должен папу бояться! Папа с топором должен вызывать трепет, уважение и желание немедленно заплатить налоги! А тут — «не сворачивайте в кухню, в кухне твердый холодильник»... Холодильник, кстати, это же явно замороженные пенсионные накопления!

Мы невесело посмеялись. Смеяться над абсурдом в нашей стране — это вообще единственный способ не сойти с ума.

— Знаете, что самое смешное? — подал голос наш вечный романтик, не отрывая взгляда от смартфона. Он вообще редко отрывался от смартфона, потому что там у него всегда происходила какая-то сложная личная жизнь с девушками, которые родились примерно в тот год, когда мы впервые посмотрели «Матрицу». — Я сейчас загуглил этого Остера. Ну, чтобы понять, какой пиар-план мы будем Ивану Иванычу продавать. И я нашел... Ребята, я такое нашел, что нам всем сейчас нужно выпить. Причем не вот этого вашего шардоне с нотками смородины, а нормальной, мужской водки.

Он положил телефон на центр стола. Мы склонились над светящимся экраном, как партизаны над картой минных полей.

На экране был открыт сайт. Адрес в адресной строке начинался на kremlin.ru. А точнее — детский раздел официального сайта Президента Российской Федерации. Год создания — 2004-й.

— Ну сайт и сайт, — пожал плечами «микробофоб», снова доставая салфетку. — Детский сайт. Президент у нас любит детей. Он их в животики целует. Что тут такого?

— А ты на авторов посмотри, — зловеще прошептал наш романтик.

Мы прищурились. Возрастная дальнозоркость — штука жестокая. Под заголовком «Президент — детям», рядом с фотографией, на которой сидели двое мужчин у старенького пузатого монитора, значились создатели этого замечательного ресурса. Одним из них был Григорий Остер. А вторым... Владимир Владимирович Путин. Собственной персоной.

Повисла тишина. Такая плотная, что можно было услышать, как на соседнем столике остывает ризотто с трюфелями.

— Подожди, — прервал молчание наш философ, потирая лоб. — То есть Следственный комитет сейчас хочет признать экстремистскими материалы писателя... который является официальным соавтором Сами-Знаете-Кого?

— Именно, — кивнул романтик. — Но это еще цветочки. Вы текст почитайте. Текст! Я вам клянусь, если бы этот текст сейчас кто-то вышел читать на Пушкинскую площадь, его бы запаковали в автозак еще на стадии прокашливания.

Он придвинул телефон поближе и начал читать вслух, выразительно, с театральными паузами.

Раздел: «Что Президенту запрещается?». Цитирую дословно: «Запрещается быть президентом больше двух раз подряд». http://kids.kremlin.ru/president/questions/

Мы переглянулись. В ресторане тихо играл какой-то французский шансон. Официант пронес мимо нас поднос с устрицами. Жизнь шла своим чередом, но в нашем маленьком мирке за столиком номер четырнадцать только что разверзлась бездна.

— Больше двух раз подряд? — переспросил тот из нас, кто пил минералку. — Слушайте, а может, там опечатка? Может, имелось в виду «больше двухсот раз подряд»? Ну, нолик потерялся. В 2004 году техника была ненадежная. Сбои, глюки.

— Какая опечатка! — нервно усмехнулся философ. — Это же 2004 год! Вы вспомните себя в 2004 году. Евро по тридцать пять рублей. Мы молодые, худые, полны надежд. Никакой изжоги. В кино показывают «Ночной дозор». Мы думаем, что мы интегрируемся в Европу. И Президент наш тоже так думал! Он вместе с Остером сидел и на полном серьезe объяснял детишкам, что демократия — это когда власть меняется.

— А как же обнуление? — робко спросил «микробофоб». — Как же Терешкова? Пеньки? Трехдневное голосование?

— А вот так! — романтик торжествующе ткнул пальцем в экран. — Читаем дальше! Раздел: «Может ли глава государства ошибаться?». Внимание, ответ: «Может. И тогда Президент обязан немедленно выкинуть неправильную мысль из головы. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. И хотя ошибки президентов обходятся государствам очень дорого, ещё опасней, когда глава государства искренне верит, что он всегда прав, и поэтому ни с кем не советуется».

Я чуть не подавился куском чиабатты.

— Ребята, — сказал я, оглядываясь по сторонам, не слушает ли нас кто-нибудь в штатском. — Это же статья. Это чистая, кристальная, стопроцентная статья за дискредитацию. Утверждение, что глава государства может верить в свою правоту и не советоваться, и что это опасно — это же подрыв основ государственного строя! Кто это написал? Остер? Или... соавтор?

— А какая разница? — развел руками философ. — Они соавторы! Группа лиц по предварительному сговору! Вы понимаете, в какую лужу наступил Следственный комитет? Они ищут врагов народа, а враг народа у них висит на домене kremlin.ru! Они, как та унтер-офицерская вдова, вышли на самих себя и радостно начали себя пороть!

Мы заказали водки. Потому что без водки понять логику российской государственности решительно невозможно. Когда принесли графинчик, запотевший, как лобовое стекло в ноябре, мы выпили, не чокаясь. За здравый смысл, который покинул эту страну, не попрощавшись.

Раздел «Кто платит Президенту зарплату?». Ответ: «Зарплату Президенту платят твои родители... Взрослые платят государству налоги... а уже из этих денег государство выделяет зарплату учителям, полицейским и Президенту».

— Боже мой, — простонал любитель антисептиков. — Родители платят зарплату Ему? Это что за либертарианская ересь? У нас же государство сакрально! Оно деньги из космоса получает! Ну, или из недр земли! Граждане — это новая нефть, они должны только платить штрафы и помалкивать. А тут выясняется, что это ОНИ платят зарплату полицейским! Представляете, если сейчас школьник прочитает это, выйдет на улицу, подойдет к омоновцу и скажет: «Слышь, братан, а ну-ка улыбнись, я тебе зарплату плачу!»? От школьника же останется только влажное пятно на асфальте!

Мы снова выпили.

Раздел «Как узнать, справляется ли Президент со своей работой?». Читаю: «Если однажды ты услышишь... что про Президента с утра до вечера говорят одно и то же: восхищаются им, восхваляют, твердят, что он великий и прекрасный, незаменимый и непогрешимый, — знай: Президент не справился со своей работой. Случилась беда, и в твоей стране больше нет свободы слова. А значит, нет и демократии».

В ресторане кто-то громко уронил вилку. Но нам казалось, что это упал занавес над всем российским телевидением.

— То есть, — медленно проговорил наш философ, глядя сквозь стакан с минералкой, — если включить сегодня любой федеральный канал... где с утра до ночи рассказывают, какой он мудрый, как он всех переиграл, как он поднял нас с колен... то, согласно тексту самого Президента, это означает, что случилась беда и демократии конец?

— Выходит, что так, — кивнул я. — Получается, Соловьев и Киселев — это вестники апокалипсиса. И сам автор это предсказал в 2004 году.

Мы замолчали. Бывают такие моменты, когда смех застревает в горле. Когда ты понимаешь, что живешь в огромном, построенном по чертежам Франца Кафки театре абсурда, где билеты проданы на сто лет вперед, а выходы заколочены досками.

— Вы знаете, — тихо сказал микробофоб. — У меня такое чувство, что мы все попали в какую-то временную петлю. В 2004 году власть писала детям, что цензура — это зло, а сменяемость власти — это закон. Прошло двадцать лет. И теперь та же самая власть поручает Следственному комитету посадить детского писателя за то, что он учит детей думать. Что с нами произошло? В какой момент мы свернули не туда?

— Мы свернули на кухню, к твердому холодильнику, — горько усмехнулся философ. — Вот там и сидим. Замороженные. Знаете, мне это напоминает историю с императором Павлом Первым. Был такой у нас государь, любитель парадов и шагистики. В 1800 году он издал указ: запретить ввоз из-за границы любых книг и даже нот. Потому что, цитирую, «от них наносится разврат веры и благонравия».

— И чем закончилось? — спросил романтик, хотя прекрасно знал ответ.

— Закончилось тем, что через год к нему в спальню пришли офицеры с табакеркой. И на этом запрет нот был снят. Потому что можно запретить ввоз бумаги, можно запретить конкретного писателя, можно даже запретить здравый смысл на территории отдельного ведомства. Но алфавит запретить нельзя. Буквы всегда найдут способ сложиться в слова. А слова сложатся в смех. Следственный комитет сейчас напоминает обезьяну с гранатой, которая пытается этой гранатой убить комара. Комар улетит, а от обезьяны останутся только погоны.

— Это все прекрасно, — сказал я, пододвигая к себе тарелку. — Философия, Кафка, Павел Первый. Но давайте вернемся в суровую реальность. Что мы будем говорить Ивану Иванычу? Он ждет от нас пиар-концепцию. Как нам спасти лицо Следственного комитета в деле Остера?

Мы снова посмотрели на светящийся экран телефона, где моложавый Президент 2004 года улыбался нам, как бы говоря: «Ну что, ребята, выкручивайтесь».

— А давайте скажем правду, — предложил наш романтик. — Позвоним и скажем: «Иван Иваныч, отменяйте облаву. Остер — неприкосновенен. Он соавтор Начальника. Если вы его сейчас закроете, то защита в суде достанет этот текст про два срока и свободу слова. И тогда под суд придется отдавать весь Координационный совет».

— Ты с ума сошел? — скривился любитель антисептиков. — Если мы это скажем, Иван Иваныч решит, что мы издеваемся. Они же там, наверху, живут в абсолютной уверенности, что прошлого не существует. Что история страны началась в 2014 году, ну или в 2022-м. А 2004-го просто не было. Это был морок. Мираж.

— Точно! — просиял наш пиарщик-философ. — Вот она, концепция! Дипфейк!

— Какой еще дипфейк в 2004 году? — не понял я.

— А кого это волнует?! Мы звоним Ивану Иванычу и говорим: «Товарищ генерал (или кто он там)! Нами вскрыта чудовищная провокация коллективного Запада! Сайт kremlin.ru в 2004 году подвергся атаке англосаксонских хакеров! Они внедрили туда подрывной текст Остера и с помощью нейросетей прифотошопили туда Главного! Цель — посеять сомнения в неограниченности президентских сроков! Остера немедленно наградить орденом за то, что он все эти годы молчал, а сайт — заблокировать Роскомнадзором как вражеский ресурс!».

Мы посмотрели на него с восхищением. В этом бреде была та самая безупречная, железобетонная логика отечественной бюрократии, против которой не попрет ни один здравый смысл.

— Гениально, — выдохнул микробофоб. — Это просто гениально. Иван Иваныч нам за это еще и премию выпишет.

— А сайт действительно заблокируют? — тихо спросил романтик.

— Обязательно, — кивнул философ. — Вырубят топором. Вырежут из кэша. Сделают вид, что никогда наш Гарант не писал детям про демократию. И Остера запретят. Только уже по-тихому. Без пресс-релизов.

Мы снова замолчали. Налили по третьей. Водка была холодной, но внутри от нее почему-то становилось только тоскливее.

Мы сидели в дорогом ресторане, взрослые, состоявшиеся мужики. Мы только что придумали, как помочь государственной машине сожрать кусок нашего собственного детства. Мы придумали, как оправдать маразм. Мы были профессионалами своего дела.

— Вот вы знаете, — сказал я, глядя на пустую рюмку. — А мне почему-то вспомнилось совсем другое стихотворение. Не Остера. Чуковского. «Тараканище». Помните?

Волки от испуга скушали друг друга... 
А слониха, вся дрожа, так и села на ежа.

Мы все улыбнулись. Улыбнулись как-то криво, невесело.

— Ага, — кивнул наш философ. — Сидят эти огромные слоны, медведи, носороги из Следственного комитета. В погонах, при должностях, с мигалками. И до смерти боятся маленького усатого таракана. А теперь еще и детского писателя Остера испугались. Дрожат, потеют, дела заводят. Ищут экстремизм в стишках.

— И самое обидное, — добавил романтик, пряча телефон в карман, — что нет никакого воробья, который прилетит и клюнет этого таракана. Мы сами этого таракана кормим. Мы сами придумываем для него пиар-стратегии.

Мы расплатились по счету. Счет, как обычно, был астрономическим. Вышли на улицу. Москва дышала весенней сыростью, мимо проносились машины, светились витрины дорогих бутиков. Жизнь казалась нормальной, почти европейской. Но где-то в недрах этой страны, в кабинетах без окон, серьезные люди с серыми лицами продолжали свою бесконечную войну с алфавитом.

— Знаете, что я сейчас сделаю, когда приеду домой? — сказал наш друг-микробофоб, застегивая пальто.

— Руки помоешь антисептиком? — пошутил я.

— Нет. Я достану с полки старую, затрепанную книжку «Вредные советы». И прочитаю ее своему младшему. От корки до корки. Пока за нее не ввели уголовную ответственность.

Мы попрощались и разошлись. Я шел к своей машине и думал о том, что если ты мчишься по коридору на велосипеде, а навстречу тебе выходит государство с топором, то сворачивать на кухню к твердому холодильнику уже поздно.

Нужно просто ехать прямо. И надеяться, что государство от неожиданности само сядет на ежа.