Две чаши весов

Из книги Нахума Гутмана "Маленький город"
Жаркий день
Какой жаркий день! Как тряпкой стерли весь пейзаж, а то, что осталось размыто. И это все, что осталось. Мир похож на желтоватую кашицу. Какие-то части видны ясно, какие-то размыты. Все лишилось своих цветов: цитрусовые сады теперь грязно-серого цвета, здания побелели и пожелтели и только дорога ослепляет своей белизной. И какая дорога! Дорога была выложена из тесно прижатых друг к другу известняковых камней, разбитых и истершихся в крошку до такой степени, что они превратились в белую пыль. Слой пыли толщиной 20 сантиметров. Вы ставите ногу и она утопает в пыли по сандали. И если вы оступились и не стоите больше на твердой почве, которая подобно островкам сохранилась на дороге, ваша нога погрязнет в пыли по самую лодыжку. А если вы вытащите ее оттуда, подымется облако белой пыли, которое долго будет стоять в беззвучном воздухе. У путника, идущего по дороге, белое лицо, как у мельника. И кипарисы возле дороги белы от пыли. Был час полуденного отдыха. Мы сидели в тени нового здания на пересечении улицы Герцеля и улицы Яффо. Мы закончили обедать и смотрели на происходящее вокруг. Наши глаза были полузакрыты. Остались только узенькие щелочки. Мы равнодушно глядели на пустую дорогу.
Голос из под зонта
На дороге показался араб, едущий верхом на осле. Он был одет в полосатую рубашку из желтого блестящего шелка. В руке у него был черный зонт. Он постоянно цокал языком, поторапливая таким образом своего осла. Он также без остановки болтал своими босыми ногами, обутыми в сандали. Удивительно, что сандали, державшиеся лишь на пальцах его ног, не слетали с них. Низкорослый ишачек, опустивший свою голову, как будто его длинные уши были ему в тягость, быстро перебирал своими проворными ногами, шедшими вперед, словно ишачек боялся рухнуть под тяжестью своего груза. Он поднимал за собой облако пыли, которое тянулось за ним по всей длине дороги, как дым.
Ослик быстро поднимался и спускался по ухабистой дороге и черный зонтик, напоминавший толстобрюхий живот, поднимался и спускался подобно парашютисту, подыскивающему, где лучше приземлиться.
 Когда всадник приблизился к воротам арабского цитрусового сада, который находился напротив того места, где мы сидели и граничил с дорогой, он, вдруг, вытащил свободную руку из под зонта и сказал:
-Постучись в эти ворота слева и Бог даст тебе то, что ты просишь. Призови к вздремнувшему милосердию в праведных сердцах. Постучи в железную ручку. Это ворота дома. Так сказал он и исчез, потому-что тяжелое облако пыли, всколыхнувшееся вверх, между копытами осла, поднялось и сделало всю картину нечеткой. А когда пыль осела, араб был уже далеко позади на повороте дороги. Он растворился в желтом знойном воздухе.
Пока мы моргали ресницами, пытаясь стряхнуть с них густую пыль, возле ворот вырисовалась другая фигура, араба одетого в шерстяную коричневую мантию и белый толстобрюхий тюрбан на голове.
Слепой
Араб повернулся налево и нащупал руками, которые он выставил перед собой, каменную стену. Так шел он наощупь, приближаясь к большим воротам. Этот араб был низкорослым, но обладал могучим телосложением. Его волосатое квадратное лицо было обращено к небу. На нем выделялись широко открытые глаза вытаращеные и слепые. Его толстые губы были приоткрыты. Они были покрыты белой пеной, засохшей по краям. Его борода была перепачкана остатками каши. На его сильной короткой шее выступали разветвленные артерии. Его руки с расставлеными короткими пальцами, привыкшие ощупывать предметы, быстро перебегали от одного выступа к другому на шероховатых камнях стены, скользили от одного камня к другому, минуя щели между камнями. Его босые ноги белые от пыли с расставлеными пальцами, похожие на лапы гуся,  следовали за движениями его рук. Движения его пальцев были быстрыми. Они напоминали движения новорожденного теленка, который губами ищет вымя коровы. Он отыскал большие ворота и низенькую калитку в них. Слепой нагнулся, чтобы нащупать, насколько высок порог, чтобы знать как высоко он должен будет поднять ноги, входя в калитку. Он протянул свою руку и ухватился за железную ручку в виде кольца.  Его лицо расплылось в улыбке. Правду сказал путник, ехавший верхом на ослике.
Слепой остановился на секунду передохнуть, но его рука продолжала находиться на дверьной ручке. Пыль, которую оставил за собой ослик, расстаяла в воздухе и запах влажной земли цитрусового сада исходил из за стены. Мы смотрели на нищего с любопытством. Нам было интересно, каков будет конец у этой истрии, напоминающей “Тысячу и одну ночь”.
Каждый из нас продолжал сидеть как обычно и корзинки с едой находились у нас между коленами. Благословен Господь, ожививший перед нашими глазами детские сказки в дни желтого зноя.
Слепой просунул между своими толстыми губами широкий язык и увлажнил многочисленной слюной свои запыленные губы. Он поморгал ресницами, поджал свои губы, как человек, произносящий огласовку шурук, постучал железным кольцом о дверь три раза и сильным приятным голосом, привыкшим произносить молитвы, открыл рот и сказал:
-Во имя Аллаха всемилостлевейшего и милосердного, заповедовавшего нам совершать милость, откройте ворота слепому и нищему путнику. Хранит Бог свою милость для богобоязненых и воздает ее полными горстями тем, кто следует слову его.
Ворота цитрусового сада
Голос его проникал сквозь высокий забор и распространялся среди вершин цитрусовых деревьев. Казалось, на той стороне появились какие-то признакки жизни. Слышалось постукивание ведер и топот босых ног по мокрому полу. Топот легко ступающих ног по мокрому полу точно также подкрепляют силы как звук капель воды, ударяющих об стены бассейна. У слепого раздулись ноздри. На его губах появилась широкая улыбка, с появлением которой нос слепого стал казаться более плоским и с нижней губы у него скатилась капелька слюны, которая до этого висела на ней. Он постучал в дверь и закричал:
-Во имя Аллаха всемилостлейшего и милосердного, создавшего молодые годы нашей жизни, потому что сердца ваши чисты, а поступь легка для добрых дел, откройте ворота для бедного и слепого.
Этот сад был окружен высоким забором. Он находился напротив нашего нового района, который постепенно разрастался. За забором раскинулись цитрусовые сады.  Там росли также высокие и прямые пальмы, которые тянули свои, нопоминавшие хвосты павлина, ладони к небу.  Из за сада доносились мерные звуки водного колеса и по отстроеным каналам среди деревьев текла быстрая струя холодной воды. Хрип верблюдов, ржание ослов, кукарекание петухов и лаяние собак слышались из закрытого сада. Большие красные ворота были всегда заперты и скрывали от нас зеленый мир, граничивший с пещаными дьюнами Тель Авива.  Тот, кто входил туда, сначала долго стучал железной ручкой в виде кольца об дверь, пока ему не отвечали. Затем открывалась калитка в воротах, которая тот час же захлопывалась за вошедшими. Туда входили женщины в хиджабах, одетые во все черное. Они приподнимали края своих длиных шелковых шуршащих платьев, чтобы их ноги могли переступить через высокий порог. Иногда оттуда выходили мужчины, подпоясаные цветными шерстяными кушаками и благоухающие цветы плюмерии были вставлены у них за ушами.  Этот сад был для нас, как глава одной из сказок “Тысяча и одной ночи”. И точно также как сказка и повседневная жизнь были отделены друг от друга, этот сад тоже был замкнут на себе. Он полностью отличался от жизни в нашем новом районе, улицы которого были открыты на все четыре стороны света и заселены различными людьми из разных стран. И потому мы сидели и с любопытством взирали на слепого и на ворота.
Голоса
Уши слепого умели различать голоса и делили их на два типа: голоса работников, которые доносились из сада и голоса из дома и со двора. Он не обращал внимания на сад, на звук, понимавшейся со дна колодца, воды, на звук воды, которая струилась пенясь по центральной трубе, на звон железной цепи, привязаной к ноге ишака, жующего траву возле того места, где вода выливается в бассейн, на звуки ударов мотыги, открывавших или закрывавших путь потоку воды в лунки деревьев. Его ухо было сосредоточено на другой семье звуков: глухой металический звон большого медного подноса, у которого в тот момент, когда его приподнимают, слегка прогибается дно и слышится звук похожий на удар барабана, звук воды, струящейся из горлышка кувшина, звон металических ложек, которые ударяются друг о друга, когда их держат по несколько в одной руке. Эти звуки превращались в нашем воображении в картины и усиливали чувство обиды за того, кто стоял снаружи. И правда, он уже не стоял, выпрямившись в полный рост. Он выглядел маленьким на фоне зазнавшихся красных ворот.
Слепой открыл рот и прокричал:
-О правоверные, пусть Аллах откроет ваши сердца для милосердия. Дайте воды жаждущему, хлеба голодному и покой для ослабевших ног. Да воздаст вам за это Аллах во сто крат.
За воротами раздавались сухие щелчки. Звук древесного угля, который разламывают чьи-то руки. Слепой приблизил свое правое ухо к двери, пытаясь угадать, какой звук будет следующим. Он поджал свои губы и начал выдувать воздух изо рта. За дверью слышался шум дуновения, сопровождавшийся легким потрескиванием разгоравшегося угля, от которого отлетают искры. Слепой рассмеялся, обнажив сильные редкие зубы, и начал махать ладонью, как машет раздувающий огонь веером из перьев. И действительно, каменный забор был для слепого столь же прозрачен, как забор из стекла. Он угадывал, что происходит за забором ичто в дальнейшем произойдет. Он поднял голову и сказал:
-Будут благословены нежные руки, готовящие на огне жаркое.
Счастье она для мужа, услада его сердца. Сердце ее милосердно.
Кум а-hер, тааль hуна
Ответа из за стены не последовало. Новая версия “Вороны и лисицы”, “Лисы и винограда” не работала. Слепой сидел на пороге у ворот, расставив ноги. Серое равнодушие окутало все вокруг. Наше напряжение расстаяло. Сказки сплетаются в сердце и не передаются по наследству. Остался пустой пузырь и нет в нем очарования сказки. Мы наполнили кувшин водой из под крана, собрали половинки хлебных буханок, другие остатки пищи и начали подзывать слепого на смеси различных языков:
-Довольно тебе-иди сюда- кум а-hер, бери гражданин, тааль hуна, ход!
Слепой повернул к нам голову и в тот же час его лицо обратилось опять к воротам. Он оперся на них двумя руками, как будто прижался к последнему прибежищу, и не ответил нам. За стеной он услышал харкание и тяжелые шаги. Он предположив, что хозяин дома вошел в комнату, открыл свой рот и начал говорить:
-Во имя Аллаха всемилостливейшего и милосердного. Мои силы иссякли как дым. По другую сторону дороги сидят сыны сатаны, московиты, евреи и вся их секта.
Все, как сказал мне путник на ослике: “Постучись в ворота рядом с районом неверных и щедрый дух снизойдет на тебя, как могучие воды". Все, как сказал тот человек, слово в слово. Не к кому иному, а к тебе послал он меня. Не к кому мне идти кроме тебя. Благословение в чреслах твоих. Не думай о доходе, когда речь идет о милосердии и милостыне. Сказал пророк : “Не отказывай голодному в хлебе”.
С шейхом он говорил другим языком, витиеватым. Утверждал, что был послан сюда арабом с черным зонтом и, конечно, слепой обладал дипломатическими способностями. Но и этот призыв остался без ответа. Из за ворот доносился звук быстрого постукивания : звук рубки чеснока, лука, петрушки на деревянной доске. Слепой, очевидно, вытащил последнюю козырную карту.
На пороге
Слепой сидел на пороге, вслушиваясь в окружающее пространство. Да будут благословены шаги человека, приближающегося к калитке в запертых воротах. В спешке он слегка прихрамывает. Из его уст доносятся звуки умиротворяющего молчания, а в руке у него звенят ключи. Но почему же он не подходит ?
Слепой сидел себе. Он был похож на раздавленую виноградину. Полуденный отдых приближался к концу и мы собирались возвращаться на нашу работу.
Вдруг за воротами послышалось шипение, которое издает мясо, когда его кидают на раскаленую сковородку. Запах подгоревшего мяса достиг наших ноздрей. Слепой поднялся со своего насиженного места. Его мантия спала с него. Он вышел из своей мантии, как улитка выходит из ракушки, после того как опасность миновала. На теле слепого остался только узкий белый рваный халат, в котором он выглядел совершенно иначе. Он потерял свое патетическое величие, которое источал ранее, когда он был укутан в толстую мантию с тяжелыми очаровательными складками. Складками, которые так любят художники, пишущие на исторические темы. Его грудь то поднималась, то опускалась. Он дрожал от волнения. Он приблизил две свои руки к двери и качаясь всем телом забормотал :
-Ой тому куску мяса! Ой той порции, которую проносят мимо меня и которая не попадает ко мне в рот. Ой, потому-что я уже отвел для нее место в своем голодном желудке. Но почему я не слышу шкворчания кусочков лука, плещущихся в масле ? Мой живот пуст. Я чувствую у себя в животе место для этого куска. Во имя пророка исправьте несправедливость, потому-что у порога лежит грех. Я хочу есть.
Он постучал рукой в ворота, теряя терпение, прильнул к воротам. Я видел такие движения у еврейских женщин, льнущих к могилам святых и просящих помочь им с рождением ребенка. Он бил своими кулаками, искривил свои зубы так, что обнажились десна, исходил в плаче, топал ногами, как будто стоял на горячей поверхности. И все это ради кусочка мяса со сковородки для пустого желудка.
Расстаяла сказка
“Бум, бум, бум”-был слышан звук его кулаков. Звук этот отдавался ясным эхом в жарком воздухе. Звук голода ? Или обиды верующего ? Или признаки конца восточной сказки и конца очарования сурами Корана, столь приятными уху и сердцу.
-Тах, тах, тах-стучали его кулаки.
Так, со всем отчаянием, со всей силой льнут к проклятой судьбе. Требуют от нее, несут ее, как несут хвост ящерицы, когда она исчезает сквозь дырку в стене. Но ответа не последовало. Ящерица оставила в руке только хвост.
Слепой вдруг согнулся и упал на порог, как потерявший сознание. Его протянутые руки преградили путь каравану верблюдов, везущему пшеничные зерна, которые просыпались перед воротами. Муравьи остановились в смущении, ощупывая друг другу рожки. Некоторые из них забрались на руки слепому, другие пробрались сквоь его волосы. Слепой не двигался. Ни один из мурашей не открыл рот, чтобы заговорить. Не случилось чуда. Все было обычно как всегода. Мы же видели такое. Нам это все уже надоело. Мы взяли в руки рабочие инструменты и пошли в сторону здания, чтобы продолжить работу. Как вдруг...
Голос из Тысяча и одной ночи
Вдруг мы услышали голос из-за забора, женский голос:
-Иди отсюда. Господь тебе подаст.
Это был голос молодой женщины.  Гортанный голос, в котором было что-то от звука колокола, успокающего душу. Вне сомнения, это был голос из “Тысяча одной ночи”. Это был голос, по которому можно было угадать, как выглядит произносящая эти слова и какие у нее ресницы. В этом голосе были отзвуки героев сказок, подпоясаных грозными мечами. Этот голос услышал и наш человек из “Тысяча одной ночи”. Он поднял свою, выпавшую из рук, палку, закутался в свою манти, зажал в ладонях ее складки, прошептал что-то своими полными губами. Его лицо застыло под толстой маской пыли. Он посмотрел на дальнейшую часть дороги и удалился.
Слепой принял приговор не осуждая и не проклиная ни человека ни Господа. Как ещё один Иов. На этом завершилась сказочная история. Когда мы увидели, чем закончилась вся эта история, каждый из нас поднял свою корзину, мы перешли дорогу, приблизились к слепому и каждый положил в раскрытые руки слепого ту еду, которая была у него с собой. Пол арбуза с черными косточками, три четверти буханки хлеба, брынзу, две сардины, 5-6 огурцов и помидоров, черные оливки на бумаге, два яйца. А я, когда увидел, что все руки слепого заняты, вставил ему сигарету за ухо.