Как дела в Асбесте

***

Ты вот тут все спрашиваешь меня, как там у нас дела в Асбесте. Друг мой, ну что тебе ответить на этот твой письменный вопрос. Изложу, пожалуй, как оно обстоит все на самом деле. В то время, как Магнитогорск задыхается от свинца, Норильск от диоксида серы, а Череповец от сероводорода, у нас тут в Асбесте, слава Богу, все как у людей, правда, у людей второго, если не третьего, так сказать, сорта. В общем, особо не жалуемся. Ну, то есть, жалуемся, конечно, бывает, жалуемся на острое недомогание, быструю утомляемость, бледность лица, сердечную недостаточность. Ну хоть галлюцинаций нет, и на том спасибо. На аппетит вот зато не жалуемся. Жалуемся на бородавчатые выросты на ногах и руках, на кукушкин лён в ушах и в носу, на пыльные кудельки в носоглотке и легких. А чего не жаловаться, жалуются же люди на плохую погоду, на злую тещу, на дороги скверные. На кашель жалуемся, да, на утолщение фаланг пальцев рук тоже жалуемся. Лично я вот жалуюсь в том числе на жену. Плохо она выстирывает мой рабочий комбинезон, из рук вон плохо. Она как будто боится прикасаться к нему, словно речь идет не о стирке рабочей одежды мужа, а о лохмотьях зараженного бубонной чумой старика. Скажу тебе по секрету, что, целуясь со мной, она прибегает даже к помощи маски доктора Чумы (ну прям карнавал какой-то!), ибо боится она подвергнуть себя той же опасности, какой я подвергаю себя уже лет десять, работая сам знаешь на каком карьере. Но я ведь жив до сих пор, жив, курилка! Маленько в пыли весь, так что ж с того. Не думаю, что открою тебе военную тайну, если скажу, что карьер за последние годы как-то уж слишком раздался вширь и вглубь; уральские старатели не в силах сдержать его в прежних геологических рамках. Ситуация, кажется, выходит из-под контроля. Карьер, словно огромный прожорливый организм, растет теперь не переставая, пожирая на своем пути не только человеко-часы, отданные на его разработку, но и окружающую его местность, буквально вгрызаясь в нее белозубо всеми своими БелАЗами, экскаваторами, буровыми станками и прочей клыкастой спецтехникой. Иногда я спрашиваю себя, сколько уже было до сего момента поселков отдано ему на «съедение», сколько ЛЭП им пережевано, железных дорог перемолото, вагонеток уписано и много всего остального, кирпичного и стального, слопано. Считал ли кто? Не далек тот день, когда наш город, стоящий на самом его краю, станет одним из блюд в меню этого гаргатюанского карьера; он проглотит его вместе со всем его населением, основной массе которого не к кому бежать, некуда податься. Проглотит, рыгнет – и только асбестовые волокна пуще прежнего поднимутся султаном пыли над тартаром днища его и развеются ветром на все четыре стороны. Но кто знает, а вдруг мы, асбестовцы, обретем на дне карьера второе дыхание, причастимся таинства другой формы жизни, жизни на основе гидросиликата магния, но сначала свернемся в тонкие полые трубочки-фибриллы, умрем как полагается, чтобы, спустя энное количество тысячелетий, воскреснуть из мертвых, восстать из бездыханного вещества и стать существами нового, обогащенного поколения, с неразрушимым полимерным скелетом, с волокнистой несгораемой плотью, с неугасимым кремниевым мозгом, стать саламандрами, живущими в огне адском и негасимом. Неужто за годы жизни в Асбесте, за годы работы в экстремальных условиях, мы не впитали в себя достаточно «горного льна», чтобы сделать его законной частью себя. Ввиду страшной перспективы оказаться целиком поглощенными разрабатываемым нами же карьером, радужных надежд на стабильное будущее никто среди местного населения не питает. Настанет момент, когда городские власти запустят город настолько, что он раньше времени превратится в город-призрак, привлекательный лишь для сталкеров и шаманов разных, в город, отданный вкупе со всеми своими вагонетками, времянками, камнями и техникой на заклание расширяющемуся по экспоненте карьеру. По экспоненте, удивишься ты? Да, отвечу я. География его расширения со временем будет только расти. Карьер разработан уже настолько, что люди ему для дальнейшей его разработки вряд ли потребуются.  Когда-нибудь – и момент этот не за горами! – весь Урал погрузится в эту гигантскую асбестовую яму. После Урала на очереди окажется Западная Сибирь и Поволжье, Русский Север и Восточная Сибирь, Юг и Центральная Россия, Дальний Восток и Крайний Север. Мрачные мысли, согласен, мрачные. Как волокна асбеста не дают покоя моим легким, глубоко оседая в них, угрожая заменить легочную ткань фиброзной, так слово «асбест», а точнее сочетание слов – «хризотил-асбест», глубоко засело мне в мозг, и, будучи не в силах дать отпор этому наваждению, я теперь все чаще (особенно по вечерам) развлекаю себя тем, что переставляю буквы в слове «хризотил-асбест» таким манером, чтобы получилось новое слово. Пока что у меня выходят только неполные анаграммы. Но я нахожу в таком невинном занятии какую-то особую миссию, порученную мне свыше. И так и этак играю я с этим «хризотил-асбестом». Играю не просто словами, но образами слов. То Христос мне мерещится в сочетании этих слов, то некий таинственный Стилизатор хочет пожать мне руку, то какие-то Строители уговаривают меня Изобрести Бластер, то город Солсбери вырастает передо мной за окном на руинах Асбеста, то, наоборот, болгарский портовый город Силистра появляется на развалинах Солсбери, то вдруг в ванне с водой, где лежу я, оживают вымершие давно окаменелые Трилобиты и ползут по мне, и ползут... то какие-то Зрители пытаются Изобрести Реостат, а некая Беатрис, спев Либретто, не может найти Браслет из Хризолита. Вот такие у нас дела в Асбесте, друг мой. Других вестей у меня для тебя нет. Не дай Бог, конечно, жить в таком городе таким утонченным людям, как тот же Берлиоз, о котором ты мне рассказывал, или, к примеру, Россетти, о котором я сам где-то читал. Нет, им тут никак не выжить. Не выжить здесь и тебе, мой милый. А вот мне здесь живется все-таки хорошо, не жалуюсь. Чего жаловаться-то? Вся страна скоро станет как один большой Асбестовский карьер. Но разве это плохо, подумай? Найдутся ведь еще мастера на нашей неоглядной земле, что сошьют из асбестовой пряжи белоснежную скатерть-страну. И что бы там ни пролилось на нее из небесных коварных чертогов, какие бы ни обрушились на нее серные дожди и ракеты класса «земля-земля», какой бы кровью в очередной раз не умылась Родина наша, всегда найдется на просторах ее такой предприимчивый уральский промышленник, что сумеет удивить любого царя-батюшку, любого императора и властелина, диктатора и тирана. Брось, – скажет новый Демидов старому самодержцу, – вот эту вот белоснежную скатерть-страну со всеми закопанным в ней черными и цветными металлами, со всем ее Черным морем и черным золотом, со всей ее Красной Армией и Красной площадью, брось, – говорит он, – брось ее хоть в вечно живой огонь космоса, мерно возгорающийся и мерно угасающий, хоть в жаркое пламя войны брось, хоть в жерло действующего вулкана иль в самую геенну огненную, – ничего с ней не будет, увидишь, ничего не случится со скатертью, прокалишь ее, остудишь хорошенько – и снова будет она как новая, пользуйся, государь, на здоровье.

***