Потеря-болгарская синагога Шалом у цдака

Субботнее утро месяц сиван   1953 года в синагоге Шалом у цдака в южной части района Флорентин недалеко от Яффо  на улице Марколет 19. Мой дед, как и другие болгарские евреи, прибывшие в Тель Авив в начале 50-х годов и проживавшие в районе улиц Левински, Герцель и Нахалат Биньямин, облюбовали для себя это место. Это была синагога богатых евреев из Греции. Среди них семьи Реканати и Карасо. Когда они покинули этот район и перебрались в северный Тель Авив, болгарские евреи заняли их место.
Тот день в начале лета выдался жарким. Молящиеся собрались и началась тихая молитва. Каждый был сам с собой и с Богом. Молитвы произносились шепотом. Было слышно лишь бормотание. Иногда кто-то произносил “Амен” громким голосом и затем откашливается. Сверху с эзрат нашим слышится шум бумажных пакетов и смешки. Альтарца, кантора, который репатриировался с нами из Болгарии это злит. Он с силой ударяет по кафедре перед ним и кричит “Потише там, наверху”! И тогда воцаряется тишина и только слышится звук вентиляторов. Много великолепия было в синагоге Шалом у цдака. Люди пришли, нарядившись в свои лучшие одежды. Мужчины вокруг меня были закутаны в талиты, они носили шляпы, на шее у них были повязаны галстуки. В синагогу мужчины пришли в костюмах. Иногда в этой толпе мелькали люди в белых рубашках и кипах. “Это местные”-пояснил мне дедушка. Когда я поднял голову, увидел, что все занавески в эзрат нашим отодвинуты и женщины смотрят на нас сверху. У части из них на головах были странные шляпы, но большая часть была в платках. Для меня это было странно. Я никогда не видел своих теть в таком виде.
Я был напряжен. Сидел между отцом и дедушкой. Чувствовалось, что мой отец нервничает. Я подвинул свой стул ближе к деду. Так я чувствовал себя спокойнее. Тем временем вызвали моего деда, чтобы он пошел открыл шкаф со свитками Торы. Дед пошел размеренным шагом медленно, медленно, отдал поклон, поцеловал кончик занавески шкафа со свитками. Я обратил внимание на надпись на занавеске. Там было написано, что она была подарена в память о моей бабушке, которая умерла еще там, в Болгарии. Дедушка принес эту занавеску в дар в синагогу.
Вдруг шепот прошел среди публики. “Йошко”-сказал мне отец взволновано. Йошко бен Баст из Беер Шевы. Я был с ним хорошо знаком. Он был хорошим другом моего отца и возглавлял отделение банка А-поалим. Он был инвалидом вследствие перенесённого им полиомиелита и получил от банка машину... Опять шум в толпе. Я увидел Данчо Розанеса, который приехал с детьми, маленьким Хаимко и Зели. Они были семьей старожилов в Израиле. Я опять слышу смешки сверху. Входят Балина и Ривка, которые прибыли из Яффо. Я узнал эти голоса. Они принадлежали кузинам моей матери. Вокруг них всегда что-то происходит. Альтрац снова ударяет по столу ... и читает. “Пусть поднимется и подойдет Жак Даниэль эль Саид, который сегодня отмечает бар мицву”.  Я оглянулся вокруг. Посмотрел на дядю Реувена, который только что вошел. Как всегда все в тойже кипе. “Иди, иди..”-он делает мне знаки. Мои ноги не слушаются. Я застыл на месте. “Кто такой этот Жак”? “Пусть поднимется и подойдет Эиль Падрай Даниэль эль Саид”, продолжает Альтрац. “А, это он о моем отце”, говорю я себе. “Пойдем, Жако"-говорит отец мне. Дедушка уже стоит рядом со свитком Торы и ждет нас, излучая любовь и счастье. “Садись здесь”-говорит он.
Альтрац читает еще один отрывок из Торы, а потом подзывает меня встать рядом с ним. Он показывает мне, откуда начать. Говорит: “Погромче, благословенный”. Публика повторяет за ним и я начинаю читать. Мой голос силен и чист: “В четвертый день начальник сынов Реувена  Элицур сын Шнеура”... Сейчас Альтрац показал мне, что надо читать громче: “Приношение его одно серебряное блюдо в сто тридцать (шекелей) весом, кропильница одна серебряная и семьдесят шекелей...”-и я продолжаю-“это приношение Элицура сына Шнеура”.
Я слышу себя читающим эти строки иногда даже по сей день. Снова слышится шум пакетов. “Еще не...”-кричит Альтрац. Но несколько конфет уже вынуты из пакета и летят вниз. Их подбирают дети. ” У этих женщин нет терпения”-говорит кто-то. Молитва заканчивается и конфеты сыплются сверху снова.
“Мазаль тов, Даниэль! Мальчик очень красиво пел”-говорит нам большой человек, одетый очень празднично.
“Чтобы он вырос для заповедей и добрых дел”. Он улыбается и добавляет: “Приведи завтра мальчика в банк и мы оформим ему стипендию”.
-“Большое спасибо, господин Реканати”-отвечает мой отец и отдает ему легкий поклон.
Еще один дождь из конфет падает сверху им идем вместе с гостями к нам домой, на крышу на улице Нахалат Биньямин.
С тех пор я еще несколько раз бывал в синагоге вместе с дедом. Обычно я приходил туда на исходе Йом Кипура, чтобы послушать трубление в шофар. С годами память о синагоге ушла из моего сердца. Я старался слушать трубление в шофар в синагогах, расположенных рядом с теми местами, где я жил. И я всегда брал с собой своих детей. Несколько лет назад я вернулся в Флорентин и посетил синагогу. Ее название все еще сохранилось, но кто-то добавил в надписях, что она отремонтирована в память об уважаемой женщине. “Доброе дело”-сказал я себе. Я вошел в синагогу, надеясь увидеть там былое великолепие.
А внутри... Скамейки расставлены беспорядочно. На кафедральном столе груда книг, а в стороне сидят студенты ешивы и просто евреи и изучают Тору возле перевернутого стола. На столе остатки еды.
“Что Вы ищите, господин”?-спросил меня кто-то, кстати, довольно вежливо. -“Ты можешь присоединится к нам”.
-“Нет, спасибо”-ответил я.
“Я когда-то читал тут Тору на бар мицву и я ищу кое-что”.
-“Что же Вы ищите”?
 “Синагогу Шалом у цдака”-сказал я и отошел.
“Господин, это здесь”-отвечает мне этот человек.
Мои глаза остановились на стене, расположенным за книжной этажеркой, которая была расположена так неустойчиво, что возникало ощущение, что она вот-вот упадет. На стене я вижу памятные таблички. Я приближаюсь и пытаюсь прочесть имена...
Жак Альсаид...
Рашель Альсаид....
Борух Мешулам...
Реувен Мешулам...
Марика Леви...
Ничего не осталось, мой дорогой. “Да это здесь”-говорю я себе-“Но великолепие исчезло”.