Неспящие. Глава 18 Столица

— И ты, старый хрыч, всё это время молчал? — обрушился на дурака Захар.
Благостное расположение духа, в котором он пребывал, уже испарялось с лица нехорошими пятнами.
«Не случился бы с придурком удар», — Микс посмотрел на мать: видит ли она тоже самое?
Елена видела. С озабоченным видом она наблюдала как накаляется бедный Захар, как вздуваются вены на шее и багровеет лицо.
— Остыньте, Захар Захарович. Удар ведь хватит.
Староста Елену не слышал. Он весь поддался вперёд и не сводил с Луки глаз.
— Может ты и о звере этом знал?
— Знал, — улыбнувшись щербатым ртом, ответил библиотекарь. Он снова напялил маску изумка и чувствовал себя превосходно. — Про то цельную книжку написал. «Сказ о драконьем яйце, человеке без лица и Архангеле Михаиле» называется.
— И где она?
— Мишке подарил на крещение.
Захар Захарович перевёл налитые кровью глаза на смущённого парня.
— Ну, — прорычал он, не в силах вымолвить больше ни слова.
Микс ответил не старосте, а с дурацкой улыбкой глядевшему на него Луке:
— Простите Лука Васильевич, только потерял я её. Я когда за Вертолётом, то есть за козлом побежал, книжку вашу за пояс заткнул и не заметил, как она выпала. Я найду её, обещаю.
— Та-а-к… — протянул староста. — Та-а-к...
Он тяжело дышал и выглядел неважнецки.
— Вы бы присели, Захар Захарович...
— Та-а-к...
В глазах у старосты потемнело; в голове зазвонил колокол – не радостью Пасхальной, а погребальным – та-дам! – звоном. Страх, какого Захар не помнил с тех пор, как его отец, застукав на воровстве чужих слив (тогда ему было лет шесть), пошёл в сарай за вожжами, ледяной волной прокатился от затылка до самых пят. Ноги сделались ватными. Он разом вспотел, захлопал глазами и, чувствуя приближение смерти (воображение представило её хохочущей Клавой), хрипло пробормотал:
— Ты права, женщина. Мне нужно сесть.
— Кто-нибудь, принесите воды!
На Еленину просьбу, первым поднялся Семён. За ним вскочил Живчик. Из дома лошадник вышел с полным ведром. Живчик нёс медную кружку.
Прежде чем отдать кружку старосте, отец Василий перекрестил воду и прочёл над ней «Отче Наш».
Сама ли вода так подействовала или молитва старца внесла свои коррективы (смешавшись со Словом, вода изменила структуру и стала живой), только лицо старосты с малинового быстро приобрело нормальный оттенок и сам он весь ожил будто и не было с ним смертельного приступа.
— А можно ещё?
Воду Захар получил, но уже без молитвы. Раз отхлебнув, он поморщился и со словами: «Горьковата чего-то», — вернул кружку Миксу.
Когда стало понятно, что опасность надолго (если не навсегда) остаться без старосты миновала и все успокоились, отец Василий взял слово:
— Господь милостив. Нет такого дна, из которого Он не попытался бы нас поднять к Свету. От нас требуется немного – желание выбраться и маленький шаг навстречу Спасителю. Сказано: «Царство Небесное силою берётся». Глупо ждать урожая, не засеяв поля. Преступно надеяться, что зверь, если мы будем тихо сидеть, не придёт и не пожрёт нас как глупых овец. Бог дал нам шанс избавить Родинию и весь мир от пришлого зла, и дал нам возможность, — он посмотрел на Микса. — Если мы помощь проигнорируем, если не протянем навстречу Господу свои руки из ямы, в том, что произойдёт дальше, виноваты будем мы сами. Одним нам со зверем не справиться, поэтому я напишу в столицу письмо в надежде, что царь нас примет и выслушает. А мы тем временем будем думать, как меч этот выручить...
— О чём тут думать? — вдохновлённый речами, воскликнул Олег. — Дружину собирать нужно и идти на этого зверя.
— С копьями и луками? — тут же вспыхнул Захар. Он уже позабыл, что ещё минуту назад едва не умер в объятиях Клавы (зачёркнуто) смерти и говорил с привычным ему раздражением. — А что как это провокация? Что если спящие только и ждут, когда мы на них первыми нападём? Моё предложение: отправить всех лишних обратно за стену! Пусть там с ними свои разбираются!..
Разрывающий душу вопль: «Не позволю!» — накрыл двор Семёна, разом заставив всех замолчать. Мир на мгновение замер. Оглушённые криком, люди таращились на пацанчика неясно откуда возникшего на крыше конюшни. Не без страха и удивления Микс тут же признал в нём Алёнку.
Возмущённая тем, что о ней все забыли, Алёнка, переодевшись в штаны, сбежала от деда, тайком забралась на крышу и слышала всё, о чём ругались собравшиеся. Разгневанной Фурией девушка съехала с крыши и по-мальчишески ловко босыми ногами приземлилась на посыпанный песком двор.
— Ни за какую стену вы моего жениха не отправите! — уперев руки в боки она буравила старосту взглядом. — Вы... вы не имеете права! Мой Миша самый лучший! И у нас скоро свадьба!
Подбежавший к девушке Микс, уже обнимал свою поляницу.
— Ну что ты, глупенька, никто меня никуда не отправит. Захар Захарович пошутил...
В крепких объятьях парня весь пыл мгновенно куда-то пропал. Что ей какой-то Захар? За пределами этих рук и мир превращался в ничто. Томление плоти сделало тело податливым. Пожелай он её сейчас...
«Господи, помоги!»
Уткнувшись в грудь Микса, девушка разрыдалась.
— Я не глу-у-пая. Если… тебя... убьют… я… я…
— Никто меня не убьёт. Пошли лучше сядем, а то твой братец меня с потрохами сожрёт, — Микс боролся с желанием взять её прямо сейчас.
«И гори оно всё!»
— Он мне не пастух, — буркнула девушка, но парня послушалась.
Напоминание о предстоящей свадьбе подействовало неожиданно отрезвляюще: жизнь продолжится несмотря ни на что и препятствовать жизни – всё равно как бороться с восходом.
— А мне интересно узнать про этого Разрушающего, — поднялся Добрыня. — Как он вообще смог голубя за стену оправить, да ещё и с запиской?
— Вот именно, как? — пробормотал староста.
— Мы вольные птицы; пора, брат, пора... — не гладя ни на кого, мечтательно произнёс книжник.
— И что это значит? — нахмурился богатырь.
— Наверное то, что энергетический купол, которым накрыты Свободные земли, никак не влияет на птиц и они могут летать за стену в любом направлении, — выдвинул версию Микс.
— Миша прав, — поддержала сына Елена. — Система контроля на птиц не распространяется. Лука Васильевич, ты не спрашивал своего собеседника, как его настоящее имя и кто он по статусу?
— Sapienti sat.[1]
— Попрошу не выражаться! — набросился на Луку староста. — Мы здесь не там!
— Знающий поймёт, или что-то вроде того, — пробормотал Микс.
— Предположим, мы незнающие, — сказал Добрыня. — Как его имя?
— А коли незнающий, так и спрашивать неча, — хихикнул Лука.
По лицу шутника расползалась улыбка. Микс невольно подумал, что тот, кто выбил книжнику зуб, в общем-то, был не прав лишь отчасти, и что он сам уже был готов (ну, или почти) как следует встряхнуть мужика. Тоже почувствовал и Захар, и с укором смотревший Добрыня. Лишь Елена, понимая чуть больше, чем все остальные, во избежание свары, вступилась за «язву»:
— Значит на то есть причина, коли Лука Васильевич в загадку обул свой ответ. Мне вот что думается... Разрушающий мир это точно кто-то из фиолетовых. Только они способны создать неподконтрольную государству систему коммуникации.
— Из фиолетовых? — не понял Олег.
— Из фиолетового сословья. В Свободных землях, каждое сословье маркируется своим цветом. Семь цветов – семь социальных групп. Красные – высшие. Фиолетовые – изгои: самая маргинализированная группа со своим укладом и взглядом на жизнь. Это люди-невидимки...
— Это как это? — удивился Семён.
— А так. Ты ведь не замечаешь собаку на улице…
— Смотря какую.
— Ну хорошо. Не собаку – кошку.
— Если чёрную… — хмыкнул Семён.
— Ладно, не кошку. Голубя.
Семён не успел раскрыть рта, как священник сказал:
— Мы тебя поняли Елена. В Свободном мире к людям из низшей касты относятся как к животным.
— Хуже, чем к животным. Система... есть такое слово "забить". Не в смысле "забить гвоздь", а в в смысле "оставить в покое". Так вот Система просто забила на них. Лишь бы не размножались. В остальном... работай, молчи и делай что хочешь, но так, чтобы другие не знали. Именно потому, что Система на них «забила», фиолетовые единственные, кто смог сохранить остатки свободы. Откуда я знаю? Мне довелось побывать в их трущобах. Что же касается голубей... За те два дня, что я провела в фиолетовом поселении, я увидела много такого, что заставило меня пересмотреть свои взгляды на статус, например, — женщина улыбнулась, — грядки. На мой вопрос: «А как же полиция?» — сопровождавший меня парень ответил, что полиция к ним не заходит. Только чистильщики. Возможно, тот голубь был послан по принципу: на кого Бог пошлёт. Упало на Луку. А то, что Лука Васильевич никому не сказал, — Елена подняла брови и посмотрела на старосту, — говорит не о его скрытности или злоумысле, а о вашем к нему отношении. Вы ведь как его промеж собой называете? Сумасшедший, юродивый. И то, что вы не желаете видеть в нём умного человека, так это не его вина, а ваш грех.
От подобной бесхитростной правды Захар помутился лицом. Сдавать позиции не хотелось, но и возразить Елене староста не посмел. Самое лучшее было в создавшемся положении, перевести разговор, что он тут же и сделал:
— Ну хорошо, хорошо. А с гостями-то что делать?
— А что с гостями принято делать? — ответил священник. — Гостю почёт – хозяину честь.

— Можете выдохнуть. Вы – гости, — Микс был рад принести хорошую новость. И да, — глядя на Лешека, он улыбнулся, — Семён разрешил тебе познакомиться с Живчиком если, конечно, мальчик будет не против. Жить будете у нас...
— Мы останемся здесь, — перебил его Фра.
Лешек молча кивнул и, не дожидаясь реакции Микса, ломанулся знакомиться с «эльфом».
Микс не успел возразить: «Не так быстро!» — как Лешек уже сидел перед Живчиком и, не обращая внимания на суровый взгляд Коваля, улыбался мальчишке. Странным образом, мальчик не только не испугался, но, с присущей ему непосредственностью, принялся тыкать в Лешека пальцем и возбуждённо о чём-то вопить.
— Да, понял я, понял... — проворчал Семён, больше других изумлённый реакцией парня. — Ты хочешь, чтобы этот леший остался у нас.
Освободили и Клаву. Ко всеобщему удивлению, она не набросилась на Добрыню и вообще была необычно тиха. Глаз её не косил, да и выглядела она не старой уродиной, а женщиной около тридцати, смущённой и… славной.
«Вот что значит, как следует испугаться», — сделал Микс неправильный вывод.
Не обращая внимания на провожавшие женщину взгляды – у кое-кого так прямо недобрые, похорошевшая Клавдия, подойдя к хозяину сарая (зачёркнуто) дома, нетерпящим возражением тоном сказала:
— Мы вроде как соседи с тобой, в одной деревне живём, а по-людски и словом не перекинемся. Ты ведь корову не держишь. Так я завтра молочка твоему мальцу принесу. От чистого сердца.
Семён перечить не стал – лишь молча кивнул, лихорадочно вспоминая свои грехи и проступки пред Богом.
Двор быстро пустел. Отец Василий, со словами: «Надо нам Захар Захарович с тобой письмо царю сочинить», — утянул старосту за собой.
Притворяясь у будки Полканом, Клава, не спускала глаз с Фра. Её затуманенный взор рассказал бы о многом, но на Клаву никто не смотрел.
Попрощавшись с ребятами, Микс пошёл проводить Алёнку до дома, прежде, тщательно обыскав заросший крапивой клочок у конюшни, где девушка, перед тем как забраться на крышу, сбросила сапоги.

Жить троица осталась в сарае, но не потому, что Семён оказался плохим хозяином – так захотели все, включая познавшего ортопедический матрас Дэвида. На мягком душистом сене спалось ой как сладко, а выданные Семёном подушки и одеяла хорошо согревали в холодные ночи.
В природном оркестре нет суеты. Крах цивилизации (исчезновение птиц в городах, сто лет назад, стало зловещим предзнаменованием) если и повлиял на симфонию жизни, то ненадолго. Очень быстро на обезлюженных землях молчание смерти сменилось новой симфонией и к одинокому шелесту леса и трав добавились стрёкот сверчков, жужжание вечных шмелей, пение птиц и рёв благородных оленей. Мёртвые земли снова стали живыми. Люди вернулись, но уже не как варвары, а как несущие ответственность перед Богом старшие братья.
«Мы с тобой одной крови – ты и я!»
К радости Лешека, сарайные кошки быстро привыкли к двуногим сожителям и спать приходили к нему. Муська и Пуська – отличные крысоловки – своим громким мурлыканьем добавляли голосу ночи вибраций безмолвия.
Первым нашёл себе дело Фра; однажды увидев, он больше не смог оторваться от кузни и, чем мог, помогал Ковалю. Раздувая мехи или ворочая молотом Фра наслаждался сходившим в него покоем. С каждым новым ударом, гложущая его тревога за близкого ему человека, будто бы истончалась, становилась слабее и к концу дня с усталостью исчезала. Он вколачивал свою боль с такой силой, что удивлялся даже Семён – будто это не чистильщик орудовал молотом, а сам бог кузнечного дела Гефест, сойдя в мир людей, показывал слабакам как надо работать. Потный, разгорячённый, по пояс раздетый он доводил приходившую Клаву почти до оргазма.
В деревне заговорили, что коротающий век бобылём Коваль того и гляди обзаведётся хозяйкой, и только Елена, когда Микс пересказал ей Алёнкино удивление, поинтересовалась есть ли у Франтишека в Варраве женщина.
В тот вечер Микс поведал матери то, о чём побоялся сказать при Захаре: о Разрушающем мир неизвестном.
— Это точно кто-то из наших. Кто-то, кто намного умнее меня. Он не только взломал и усовершенствовал мою программу, но что хуже – свернул мозги Джун, а она не из тех, кто легко доверяется незнакомцам.
— Думаешь, кто-то из КБГ?
— Если это они, то Захар прав и всё это провокация, а Дэвид – засланный казачок. Если нет, то этот фиолетовый – гений.
— Скажешь Добрыне?
Микс поджал губы и покачал головой.
— Пока нет. Всё и так слишком запутано... Слушай, мам, на собрании ты сказала, что была в фиолетовых трущобах. Какие они?
— Жить в одном городе и ничего не знать о соседях. Как это по-нашему...
— Не знаю как в Гондоне, но в Варраве ходить к фиолетовым запрещено, — оправдал себя Микс.
— Думаю везде так, и не из-за того, что они неприкасаемые...
— Где Дух Господень – там свобода?
Елена кивнула.
— Из всех имеющихся бацилл, самая заразная – это бацилла свободы, а в трущобах её полно. Я пробыла там недолго и многого не узнала. Они не живут как другие субъекты в казённых «сотах». Когда строили дистрикты, им дали по рускому принципу: на тебе убоже, что нам негоже – разрушенную войной часть старой Варравы, которую они превратили в мини-подобие прежней Варшавы. Моё исчезновение не входило в планы Верховного мага. В качестве ведьмы, я могла жить где угодно кроме Варравы и Гондона. Только мне это было не нужно. В сложившихся обстоятельствах, мысль о самоубийстве казалась мне единственно правильной. Я попросилась в Запретные земли. Подумала, если не звери, то холод и голод меня точно добьют. Джон, не сразу, но согласился.
— И как это было?
— Ты не поверишь, но и магам бывает скучно, а когда маг скучает... — женщина улыбнулась. — Никогда не слышал про экскурсии в Запретные земли?
— Я и дня не пробыл жёлтым врачом, так что нет.
— Нет ничего невозможного если ты маг. А вот как превратить неопасное для тебя путешествие в квест... Для этого и нужны фиолетовые.

Как и Фра, Дэвид быстро нашёл занятие по душе, уговорив воеводу обучать его фехтованию. Он так старался, что вскоре Добрыня стал ставить капрала в пример, чем вызвал зависть у Игоря пару раз от Дэвида получившего. Даже те, кто поначалу лишь язвительно хмыкал: «Экий олух... Силы – как у быка, а толку – как с козла молока», — быстро прикусили языки. Через тройку занятий на деревянных мечах, самые ярые скептики стали поглядывать на «Давида» с уважением.
Парень был счастлив. Каждый раз, когда ладонь его обнимала рукоять меча, первобытная радость, та самая, что заставляет сердце биться быстрее, а тело не замечать боли, наполняла юношу изнутри. В минуты боя, когда каждый удар, как вдох, становился естественным, он ощущал пугающую и в то же время совершенную ясность. Совесть больше не жгла – в нечеловеческом рыке её просто не было слышно. С каждым пропущенным ударом, с каждой новой царапиной и синяком, Дэвид, будто сбрасывал старую кожу, становясь тем, кем был задуман Единым: ангелом мщения. Решив для себя, что нет иного искупленья, как только собственной кровью, он грезил о битве и тренировался с упорством маньяка.
 
В отличие от занятых полезным делом товарищей, счастливый Лешек, забыв обо всём, погрузился в какую-то фееричную, фантазийную жизнь обретённого им «Средиземья». Спевшись с Живчиком, он подружился с Полканом, затем с лошадьми, затем с курами и сарайными кошками. Была бы возможность, он подружился бы и с мышами, но мыши – не кошки, людям не доверяли и дружить с человеком отказывались.
Подражая мальчишке, он избавился от ботинок и, если не играл во дворе, гонял с Живчиком обруч; босой, небритый, орущий так, что при его появлении, местные псы завистливо замолкали, он носился с детьми сам превращаясь в ребёнка.
В деревне заговорили, что у Живчика появился брат. Ко всем прочим причудам, Лешек перестал говорить. Он мычал, издавал протяжные звуки и чуть ли не лаял. На вопрос Микса: «Зачем он придуряется?» — Лешек, с трудом вспоминая слова, серьёзно ответил: «Я учить эльфийский. Я больше не хочу говорить на орочьем языке».

На следующий день после сходки, в Менеск отправили гонца. Путь был не близким и раньше, чем через неделю, ответа не ждали. Микс, в перерывах между пастьбой, приглядом за троицей «уже-не-таких-спящих-как-прежде» и свиданиями с Алёнкой, искал пропавшую книгу. Он чувствовал себя виноватым, и не только перед Лукой. Все уверения матери, что, в случившемся, виновата система и только она, помогали не очень.
Прошла неделя, а гонца с ответом всё не было. Они лежали в высокой траве у самого леса как брат и сестра. Кирилл рассказал ему о стычке с Игорем, хмуро намекнув, что хоть он и на его стороне, но если... В общем, чтобы до свадьбы – ни-ни, иначе он ему больше не друг. И хотя, Микс и так не позволял себе лишнего, он стал вести себя ещё целомудренней и на людях с невестой больше не целовался.
Алёнка жила ожиданием свадьбы. С каждым прожитым днём, её нетерпение лишь возрастало и дошло до того, что она уже больше ни о чём другом не могла говорить:
— Письмом ведь дело не кончится. Так ведь, Михай?
— Не кончится.
— Вот увидишь, тебя заставят явиться в столицу.
— Зачем это?
— А затем, что ты избранный.
Микс услышав такое расхохотался.
— Не смейся, — Алёнка надула губки.
— Ты поверила в эту чушь?
— Поверила и ещё я решила, что свадьбу нужно сейчас справлять, пока тебя... — она приняла сидячее положение, личико её сморщилось – вот-вот расплачется.
Микс тоже сел.
— Ты хотела сказать, пока меня не убили?
Алёнка кивнула.
— Маленькая моя. Да кто же меня убьёт? — он потянулся, чтобы обнять и утешить, но, вспомнив об уговоре, тут же руку отдёрнул.
— Ты уедешь сражаться с пришельцем и тебя там убью-ю-т, — Алёнка расплакалась.
— Ну перестань. Слышишь? Если хочешь, давай поженимся завтра.
— Хочу, — Алёнка перестала плакать. — Пошли к отцу Василию, — она вскочила так резво, что Микс не успел возразить. — Скажем ему, пусть завтра нас обвенчает.
Не дожидаясь пока её остановят, девушка припустилась в деревню.
Отец Василий был дома и выслушал Алёнку молча, дав ей возможность не только выговориться по теме «обвенчайте нас, а то Мишку убьют», но и поплакаться старцу в его же платочек.
С той памятной сходки, на которой, по сути, было объявлено о возможной войне со Свободными Землями, священник осунулся и выглядел крайне усталым.
— Пусть будет по-твоему, девонька, — произнёс он со вздохом. — Только чуток потерпи. Как только вернёмся из Менеска, сразу и повенчаю.
У Микса загорелись глаза.
— Вы получили ответ?
Старец взял со стола лист пергамента и со словами: «Гонец после утренней службы принёс», — протянул его парню.
Написанная «уставом», грамота выглядела монументально. Такую хоть прямо сейчас на стену вешай.
«Великий господарь всея Родинии, царь Борис IV Великодушный, требует сопричастных к делу о Спящих явиться для объяснения всех обстоятельств к себе в Менеск не позднее первого рюена года 7666 от сотворения мира». Печать, подпись – всё как полагается.
— И что это значит?
— Что пора собираться. Я уже известил Добрыню.
— Захар Захарович знает?
Священник кивнул.
— Кто поедет к царю?
— Ты, Добрыня, Давид и я, — старик поднял руку, пресекая Алёнкино возражение. — Чем меньше болтунов к царю явится, тем больше шансов вернуться обратно.
От этих слов внутри у Микса похолодело.
— Мы же ни в чём не виноваты.
— Значит и бояться нам нечего. Выезжаем завтра до света, так что с прощаньем попрошу не тянуть. С собой иметь еды и воды на четыре дня и что-нибудь тёплое. Ночи уже холодные.

Менеск, как столица Родинии, был заложен Борисом I Строителем в 2080 году от Рождества Христова на реке Неман в местечке Столбцы в семидесяти семи километрах от уничтоженного во время Трёхдневной Войны Минска, в красивом и богатом рыбой месте.
За семьдесят лет без войны город разросся, старое позабылось, жизнь протекала в нём по новому древнему руслу с упором на скрепы и память веков. На пологом холме, в центре града, окружённый высокой стеной, стоял кремль – «Борискин дворец» (название приклеилось при Борисе II Великолепном) много раз перестроенный и так разбухший в размерах, что Борису IV пришлось ломать старые стены и возводить новые, прилично «откусив» у бояр их угодий.
Сам Менеск был окружён глубоким рвом и земляным валом высотой восемь метров, по гребню которого змеёй извивалась рубленая стена с городнями. Попасть в столицу можно было только проехав через высокие крепостные ворота с парой дубовых дверей и подъёмной решёткой.
Путешествие прошло гладко и, если не считать отбитого зада у Дэвида и покусанных гнусом лиц, особых потерь. К полудню четвёртого дня усталые, но довольные путники, вместе с другими входящими в город, вошли в столицу. Откормленные лошади Семёна – за отказ взять с собой (видишь ли, Живчик увяжется следом, а у них и без него проблем хватает), обидевшегося на отца Василия, – медленно шли сквозь толпу, неохотно им уступавшую. Густое марево звуков, превращавшее город в подобие улья, давило на уши. Несмотря ни на что, разношёрстный посад проживал жизнь привычно, жадно и громко, затихая только тогда, когда усталость и тьма принуждали людей менять суету на покой. Ремесленники, купцы, бабы, дети и скот, каждый со своим смыслом и голосом и, тем более, цветом, являли узор под названием Менеск.
Булыжная мостовая в две версты росту единым стволом тянулась к детинцу. Справа и слева от неё, ветвями поменьше, расходились длинные переулки попроще. Огибая дворец, улочки соединялись в условные кольца: девять колец – девять орбит. Чем ближе к кремлю, тем добротней были дома и богаче люд в них живущий. Впечатлённый увиденным, Микс тут же сравнил их с дистриктами, с той лишь разницей, что размеры двора зависели не от расчётов Системы, а достатка хозяина.
Рядом с кремлём, одинокой свечкой в сером хаосе жизни, стоял одноглавый, трёхапсидный храм из белого камня – напоминание всем мимо ходящим, что хаос не вечен и суд Божий скор.
За частоколом из брёвен любопытной Варварой смотрел на детинец фантастической красоты дворцовый ансамбль. У парадных (Чёрных) ворот дежурила стража, от вида которой Микса на время закоротило: две чернокожие, стройные девы, подобно двум изваяниям, с суровыми лицами и зажатыми в руках тяжёлыми бердышами недобро встречали гостей.
Не то удивило, что стражники были дамами – мало ли баб мечтает о царской службе, а то, во что они были одеты. Даже с учётом традиций и явно прибитого гвоздями к своду законов духа старины, девы выглядели нелепо. Белые вышиванки и красные до колен сарафаны Микс бы переварил – стройные ножки в яловых сапогах смотрелись неплохо, а вот подогнанные по фигурам позолоченные кирасы с латными юбками и стальные шеломы заставили его вспомнить о фильмах про Зену. Ему пришлось прикусить губу чтобы не рассмеяться. Вдобавок, у каждой в кожаных ножнах болталось по сабле, поверх же кирас лежали медвежьи плащи. 
— Стой! Кто идёт?! — привычно гикнула правая дева.
Отец Василий, не слезая с коня, со словами: «Раб Божий Василий со товарищи прибыли по государеву указу», — подал ей царёву бумагу.
— Проезжай! — гикнула левая, когда правая сотоварка, узрев царёву печать, кивком головы одобрила пропуск.
— Это что было? — въезжая в ворота, шепнул Миксу чистильщик.
— Не знаю какой по счёту Борис ввёл правило: всех выловленных в Лютом чёрных младенцев отправлять под царёву опеку. Здесь считают, что воспитанный в руском духе арап – особенно женского полу, более верен своему благодетелю, чем руский мужик.
— И что, мужики согласились с подобным решением?
— А кто же их спрашивал?
К удивлению юношей, царский двор был начисто прибран и весь усажен цветами. Запах стоял такой одуряющий и в то же время живой, а краски столь ярки и взору приятны, что образ воительниц как-то быстро померк и сделался пластиковым. Мало ли каких царских чучел понатыкано там и сам по Родинии?
— Там что-то написано, — Микс указал на табличку на клумбе с флоксами.
— Дабы всякий входящий в ворота, взирая на лепоту, умягчался душою и помыслы свои к добру направлял, — прочитал Добрыня красивую вязь.
— Давайте же последуем этим словам и направим все наши помыслы к добру, — направляя лошадь вдоль клумбы, проговорил старец.
Дворец был похож на выросший прямо из земли сказочный теремной городок. Единый комплекс из двадцати шести разно этажных теремов и палат с переходами, при подходе к нему, поражал, удивлял, ошарашивал. На ум приходил единственный персонаж, кто был способен, нарушив все правила, из брёвен и досок создать девятое чудо света.
«Безумны шляпник добрался до русов», — Микс улыбнулся.
Не было среди теремов ни одного одинакового. Всяк был расписан по-своему со смыслом и настроением. Несуществующие флора и фауна, по замыслу Болванщика (зачёркнуто) художника, созданные привнести в бытийную скучность толику хаоса сказки, впечатляли искусной работой. Единороги сражались со львами, вставший на задние лапы медведь толи обнимал, толи душил орущую гарпию. Были здесь и два велеблуда – оба несли на горбах огромные сундуки. Весь этот царственный винегрет был накрыт изумрудной чешуйчатой крышей разных форм и размеров.
Но что более удивило слегка одуревших Микса и Дэвида, это небывалая для такого огромного комплекса тишина. Ну и ещё отсутствие людей конечно. Кроме двух чернокожих охранниц да играющего на ступенях крыльца мальчишки в добротном кафтане и сапогах, других людишек не наблюдалось.
«Что за сонное царство? — слезая с коня и отдавая поводья подбежавшему чернокожему пареньку, хмурился Дэвид. — Две девки у входа, две у крыльца. Или они ничего не боятся, и тогда они идиоты, или что-то здесь не так...»
Добрыне пришлось расстаться с мечом, прежде чем им разрешили вступить на застеленные ковром ступени Парадного крыльца.
— Говорить буду я, — сразу предупредил отец Василий.
— Слышал я, новый казначей у царя, — подал голос Добрыня. — Какой-то Нагние Го Взад...
— Нагниулы Взаде, — поправил священник.
— Да хоть куда его нагни – гнида, видимо, ещё та. Говорят, хочет он наши деньги на фантики поменять. Мы ему реальные рожь, пшеницу и мясо, а он нам бумажки от конфет... будто специально разорить нас хочет.
— Так для того и поставлен. Он же не свой народ призван грабить.
В передних сенях их встретил дьячок. Неискренне улыбаясь, он поклонился гостям и со словами: «Добро пожаловать гости дорогие», — предложил им следовать за собой.
От ярко расписанных цветочным орнаментом стен рябило в глазах. Оконные витражи, изразцовые печи, резная мебель, бархат, парча, позолота...
«Выпендрёж ради выживания или проблемы со вкусом?» — шагая с раскрытым ртом, спрашивал себя Микс.
— А толчок у него поди из чистого золота, — шепнул сзади Дэвид.
— А ты попросись по нужде, — так же тихо предложил ему Микс.
— Зачем?
— Узнаешь, так это или не так.
— Да нахер надо. Мне хватило хрустального писсуара. Срать в золотой унитаз это уже чересчур.
Через Думную красную и Престольную золотую они наконец добрались до Столовой палаты, из-за закрытых дверей которой доносился шум пира.
В отличие от парадного входа, двери в столовую охраняли двое русых мужей в кафтанах зелёного цвета и такого же цвета кожаных сапогах. 
Столовая зала не уступала убранством уже виденных ими комнат, но в отличии от обитых атласом стен двух предыдущих, стены столовой украшали деяния славных царей: Давида и Соломона, мудрость которых призван был пользовать руский приемник.
Зодий небесный венчала космогоническая композиция: в центре небесного круга, в виде лика Бориса, сияло древнее солнце. Вокруг него планеты-лица поменьше: Сатурн, Юпитер, Марс, Венера и Меркурий. В отличии от слегка выгоревшей физиономии царя, лица бояр на планетах не так давно поновлялись, из чего Микс сделал вывод, что фавориты, как и всё в этом мире, не вечны.
У дальней стены, на возвышении стоял под золотым сукном царский стол. За столом на золотом троне сидел Борис. Рыжий, мордатый, могучей своей фигурой он походил на Добрыню с той лишь разницей, что был старше его и как минимум вдвое толще. Слишком короткая (царь был стрижен «под ёжик») причёска компенсировалась густыми бровями, окладистой бородой и щёткой рыжих усов. Он был одет в зелёный кафтан и отороченный чёрным соболем опашень из алого атласа, чьи длинные рукава доставали до пола. На большой голове его красовалась корона – золотой, украшенный дорогими камнями царский венец с маленьким крестиком посередине.
По левую от него руку сидели смуглая, с широкими скулами, невысокая женщина лет тридцати и миловидная де;вица цветом волос вельми похожая на Бориса. По правую руку, с видом страдающего запором мученика, сидел худой, неприятного вида старик с седой бородой в монашеской рясе и клобуке. Сзади трона стояли два темнокожих рынды в белых атласных кафтанах, высоких шапках и сапогах. У каждого на плече покоился серебряный топорик. 
Вдоль стен по периметру были расставлены под дорогим сукном дубовые столы, за которыми пили, жрали и звучно общались мордатые мужики в разноцветных кафтанах и парчовых, с меховым отворотом мурмолках. Причём и дураку было понятно, что чем ближе к государю сидел муж, тем выше был его статус.
— А нехило они здесь устроились, — тихо присвистнув, пробормотал Дэвид, хорошо понимая, что в гомоне избранных он едва ли будет услышан.
Столы ломились от кушаний: чёрная икра, красная икра, икра заморская, украшенные лимонами и разными овощами исполинские осетра и стерляди, молочные поросята с гречневой кашей, тетерева в брусничном взваре, курники, кулебяки, старинные меды в братинах, различные вина в драгоценных кубках... но, что больше всего разозлило Микса, – наличие на столах верченых лебедей с золочёными клювами.
— Птиц-то зачем губить? Там и жрать поди нечего – сплошные перья да кости, — прошептал он своё недовольство.
— Дык, для престижу положено, — так же тихо ответил Добрыня.
Отношение Микса к царю, и без того не очень хорошее, тут же просело на несколько пунктов. Добрый правитель не стал бы губить лебедей «для престижу».
«Лешека на него нет».
— Многая лета тебе, Государь! — не обращая внимание на не прекратившийся с их появлением шум, громко, с поклоном, приветствовал отец Василий хозяина дома.
Добрыня с Миксом, пусть и хмуро, так же поклонились царю. Разозлённый увиденным варварством Дэвид, головы не склонил, и смотрел на Бориса с презрением.
Борис в ответ сделал вид, что не признал стоявшего перед ним старика.
— А это ты отец Василий. А я-то сослепу решил, что это нищего зачем-то ко мне впустили. Хотел уже милостыню тебе подать. Вот, — царь взял салфетку, нарисовал на ней жирным пальцем нечто похожее на цифру один и, скомкав бумажку, бросил под ноги священнику, — один Фант. Казначей мой придумал с народом расплачиваться, — Борис рассмеялся.
Хамство Микса не удивило. Он уже понял, что власть развращает почище всякого зверя, лишая сердце любви, а человека совести. Удивило другое: как только царь открыл свой немаленький ротик, бояре бросили жрать и внимали ему как послушные псы, а после шутки Бориса, так же всей кодлой, принялись ржать над священником. Подобное неуважение к духовному сану могло означать лишь одно – отец Василий в немилости у Бориса.
— Благодарствую Государь, — старец подобрал «милостыню» и положил её в карман рясы с таким видом, будто то была не испачканная жиром салфетка, а как минимум золотой. — Высшей похвалы для пастыря трудно представить, ибо как говорил преподобный Исаак Сирин: «Начало пути жизни – поучаться умом в словесах Божиих и проводить жизнь в нищете». Скажи, когда нам прийти и мы пойдём куда скажешь.
Борису смирение старика не понравилось. Облокотившись локтем на резной подлокотник и подперев рукой щёку, он буравил священника взглядом придумывая ответ. Когда напряжение уже достигло предела, к царю наклонился «монах» и что-то ему прошептал, от чего из без того красное лицо Бориса стало лиловым.
«И этот туда же», — подумал Микс. Правда, в отличии от Захара жалости к царю не возникло.
С большим усилием Борис заставил себя улыбнуться.
— Экий ты обидчивый отче, — проговорил он недобро. — Что подумают обо мне наши гости, — он перевёл взгляд на Дэвида, — если ты покинешь мой дом не солоно хлебавши? Али я законов гостеприимства не ведаю?
— Прости Государь, если я, ненароком, словом своим обидел тебя.
— То-то же старик, — царь ощерил на старца жёлтые зубы. — Ну, значится так... Кто старое помянет, тому кашу без масла хлебать, — продолжил он хмуро. — Стол мой хоть и скромен, зато добр ко всякому верному мне человеку. Ты же верен мне, отче?
— Верен тебе Государь в делах земных, но выше тебя ставлю Истину, за которую и ты, и я дадим ответ на Страшном суде.
— Экий ты який отче. Ладно, садись за стол; ешь, пей и товарищей своих забери. Места на всех хватит.
Поклонившись Борису, отец Василий, по обычаю, стал пятится к выходу. Миксу пришлось взять Дэвида за руку принуждая того следовать старику.
Так, пятясь, они дошли до начала столов. Им освободили место и набежавшие слуги, стряхнув чужие объедки, быстро привели край стола в нужный для трапезы вид.
Микс на еду не взглянул. Увиденного хватило, чтобы у парня напрочь пропал аппетит. Дэвид тоже сидел как пришибленный и только Добрыня выпил из кубка холодного квасу. Кто-то ещё пытался шутить, но бледно и вяло и вскоре палату накрыла напряжённая тишина. Как послушные псы, бояре ждали отмашки хозяина. Тот же сидел с мрачным видом, пощипывал ус и в поисках выхода косился на приближённых. Когда же во всё нарастающей тишине раздалось: «Дозволь Государь закончить трапе;зу. Нездоровится мне», — многие с облегчением выдохнули и Борис в том числе. Царь кивнул, и тут же стоявший по левую сторону рында объявил на всю залу:
— Государыня Царица Софья с царевной Анной изволят покинуть палату!
Как только царица с царевной скрылись за дверью, царь уже не смотрел на людишек, но, наклонившись к монаху, о чём-то с ним зашептался.
Не известно, о чём они говорили, но только лицо царя успокоилось. Покидая палату через тайную дверь за троном, Борис улыбался.
Бояре расходились молча, через главные двери, соблюдая приличия: первыми выплыли те, что были ближе к царю, за ними ушли остальные.
Отец Васили со товарищи покидали залу последними. Тот же дьячок, жеманясь как старая дева, пригласил их следовать за собой.
Они уже шли пять минут, а коридоры, палаты, переходы и лестницы никак не кончались. Наконец Микс не выдержал. Он специально замедлился и тихо спросил воеводу:
— Зачем ему столько комнат? Он ведь и половину поди не использует.
— Ну...
Добрыня ответить не успел. Ведший их дьяк, остановившись возле чулана, сладко пролепетал:
— Не обессудьте, гости дорогие, но гостевые палаты на сегодня все заняты. Завтра, если на то будет воля Государя, для вас освободится место получше.
Две комнатушки в подклете, где, судя по белой пыли и отсутствию окон, когда-то хранили муку, были наскоро выметены и пахли мышами. Три лавки и стол, в тусклом свете светильника, выглядели чужими этому месту.
— Хорошо хоть мешки отдали, — буркнул Микс, заметив под лавкой их нехитрое снаряжение. Там же под лавкой стояло пустое ведро для отходов.
— Сейчас четыре часа. На сколько ставить будильник? — Дэвид задал вопрос не кому-то конкретному и смотрел на часы готовясь нажать на нужные кнопки.
Ответил ему Микс:
— Кто рано встаёт тому Бог подаёт. Ставь на пять.
Немного хлеба и сыра, и вчерашней печёной картошки если и подняли настроение, то ненамного – то, как их принял Борис не сулило им доброго утра. Еду запили водой из стоявшей на лавке бадейки.
— Ну так зачем царю столько комнат? — повторил вопрос Микс, когда старец, пожелав доброй ночи, скрылся в дальнем чулане.
Не то, чтобы ему была интересна причина того, почему позиционирующий себя неспящим царь русов, наплевав на народ, с обласканной сворой бояр предавался излишествам. Просто... Как там в детском стишке? Дело было к вечеру, делать было нечего.
— Не мастак я глаголить... — неохотно начал Добрыня. Он вздохнул, покумекал и, понимая, что Михай не отвяжется, не очень бодро продолжил: — Думаю, во всём виноват престиж, будь он неладен. Возьмём, к примеру Семёна. У него окромя избы ещё четыре постройки. Значит, у боярина должно быть как минимум десять строений, иначе чем же он будет отличаться от кузнеца. Царь же стоит выше всех. Вот и спроси себя. Что о будут думать люди, если царь станет жить как кузнец?
— Насколько я знаю, Христос был плотником. Мне кажется, настоящий неспящий будет думать не о том, на каких тарелках он ест и в какой унитаз потом сбрасывает, а о том, что скажет Христу после смерти. Кстати, кто это сидел возле царя в монашеской рясе, такой неприятный, худой и бледный как смерть?
— А.., этот... — Добрыня нахмурился. — Это Никон. Наш Патриарх.

Они проснулись от звука будильника. Светильник погас ещё вечером, а лампадного масла им не оставили. Выручил фонарик с долгоиграющим аккумулятором нового поколения. Поставленный на попа, он причудливо освещал потолок и свет отражённый ложился на лица людей светящимся призраком. Они так устали, что мысли «пойти прогуляться» в тот день ни у кого не возникло. Но не зря говорят: утро вечера мудренее. На свежую голову их добровольное заточение уже не выглядело как что-то разумное и необходимое делу.
— Ну что, рискнём выйти — зевая спросил Добрыня, — или будем как крысы в норе своей участи дожидаться?
— Тот дьячок ведь ничего не сказал про то, что нельзя выходить, — заметил Микс.
— Истину глаголешь Михайло.
Воевода поднялся с жёсткого ложа и, подойдя к двери, попробовал её приоткрыть. Дверь поддалась легко и даже не скрипнула.
— Значит так, я пойду лошадок проверю, а вы парни можете по двору прогуляться. Только ведите себя хорошо. Возможно, мы ещё не царёвы враги, но и в друзьях у него явно не числимся. Так что, шуры-муры со стражей попрошу не разводить. Сдаётся мне, что девицы-красавицы не только для украшения поставлены.
Утро в царском двору наступало лениво. Даже солнце и то, казалось, не спешило подняться из-за края плоской земли. Первая сонная челядь, зевая и почёсываясь, приступала к обязанностям: ставились самовары, кололись для кухни дрова – привычная жизнь, не слишком ретиво, набирала привычные обороты.
На них не смотрели. К чёрным давно привыкли, Микс же и вовсе в своих деревенских штанах и рубахе интереса не вызвал – разве что у дворовых девок, при виде его, начинавших глупо хихикать.
В лишённом теней сером утре дворцовый комплекс уже не смотрелся, как прежде, живым и всамделишным. Так, странная декорация к фильму ужасов (зачёркнуто) о «Золотом петушке», в которой он, х.з. зачем, оказался. 
Задний двор был большим и тщательно прибранным. В отличии от парадного входа, здесь не было цветов, зато были куры, гуси и утки, несколько голубей и парочка длинномордых борзых, спавших возле конюшни.
— Пока мы шли от рыжего борова, я насчитал пятьдесят мужиков с топорами, из них двадцать чёрных, — шепнул Дэвид. — так что, сбежать отсюда будет проблематично.
— Может бежать и не придётся.
— Не будь дураком...
— Да, нас не покормили и вместо нормального номера дали этот чулан, но ведь мы сами от еды отказались. Царь это видел и оскорбился.
— Ты видел, как эта хамская рожа со стариком разговаривала?
— Отец Василий сказал, что царь неплохой человек.
Зачем он упорствовал, Микс и сам плохо понимал. Борис ему не понравился. Жирный, избалованный властью хам не соответствовал образу неспящего Государя. Он невольно подумал, что христианин склонен прощать даже тем, кто прощения не заслуживает, только потому что он христианин и...
— Ну да, — перебил его мысли капрал. — А вот это он, конечно, по доброте душевной выкопать приказал.
Дэвид указал на лежащую в центре двора решётку из бруса два на два метра, по периметру которой шла широкая, красная окантовка из размолотого в щебень кирпича.
Увидев парней, из конюшни вышел Добрыня. По виду было понятно, что с Семёновыми лошадьми всё в порядке.
— Тоже заметил? — спросил он на общем.
Дэвид кивнул.
— Там дальше ещё три.
— Что это? — спросил Микс.
— Это, брат, земляная тюрьма для не слишком покорных гостей.
— И вот увидишь, — хмуро добавил чистильщик, — мы там скоро окажемся.
— Пить, — воззвал к ним, вдруг, голос из ямы.
Битый кирпич больно впился в ладони, когда Микс упал на колени у самого края решётки. Судорожно вглядываясь в сырую полутьму, он пытался разглядеть говорившего.
— Пить, — голос был слаб.
— Я сейчас.
Удивляясь, что никто из друзей не побежал за водой, он резво вскочил и тут же врезался в стоявшего за спиной стражника – могучего негра в латах, с копьём и мечом, не понятно как за спиной оказавшегося.
— Не положено, — проревел здоровяк.
— Чего не положено? Воды?
Стражник молчал.
— Не спорь с ним, — шепнул Добрыня, сжав парню локоть.
— Но он хочет пить. Это что, преступление дать воды страждущему?
— Мы не у себя дома.
— А мне плевать!
Микс выдернул руку и приготовился к битве.
— Не дури, паря.
Стражник уже положил широкую длань на рукоятку меча.
— Если тебя убьют, умрёт не только этот мужик, — поддержал воеводу капрал. — Пошли отсюда.
Он потянул товарища за рукав. Отрезая путь к яме, встал за спиной Добрыня.
Микс не унимался.
— Ну хотя бы пусть скажет за что его.
— Какое тебе дело за что он сидит? — чистильщик начал злиться. — У нас своих забот хватает.
Они уже уходили, когда великан прорычал:
— Курицу украл.
Удивлённый суровостью наказания, Микс обернулся так резко, что ткань рубахи не выдержала и часть рукава осталась у Дэвида.
— И только-то?
— В следующий раз руку по локоть отрубим и заступничество царицы ему уже не поможет, — стражник заржал.
Миксу, вдруг, захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Чего он забыл в логове упыря, за вонючую курицу так строго наказывающего? Они и без царя обойдутся. На плечо опустилась тяжёлая длань воеводы.
— Пошли отсюдова, Мишка. Нам ещё мир спасать.
Вернувшись в каморку, Микс, не снимая сапог, с ногами забрался на лавку. Он был зол и в первую очередь на себя. А чего он, собственно, хотел? Неплохой – не значит святой. В конце концов руку-то вору не отрубили. Почему же ему так противно?
«Да потому что дурак! Решил, что раз царь крещённый, то, априори, должен быть если не добрым, то уж богобоязненным человеком – точно, ведь кому больше дано с того больше и спросится!»
Словно почувствовав настроение друга, Дэвид сел рядом и вполголоса принялся утешать:
— Знаешь, Алекс (он продолжал называть его Алексом, объяснив, что у парня теперь столько имён, что он боится случайно ошибиться и, к примеру, назвать его Дурнем), я понял одно: тот Зверь, о котором я тебе рассказывал, был прав, когда говорил, что есть пастухи и есть овцы, и жестокость первых как и тупость... ладно, покорность вторых – основа любого режима. На золотой унитаз по праву рождения уже не садятся; сейчас, к нему нужно ползти по вонючей клоаке, так что чистым во власть никто не приходит.
— А как же вера?
— Сдаётся мне, у них у всех своя вера... Если тебя это как-то утешит, вспомни наши законы.
Страница Кодекса, как по заказу, тут же возникла пред внутренним взором.
— Статья 123 УК СВ. Кража чужого имущества. До десяти лет в труд. лагере если украл у субъекта. Пожизненный срок – если у мага, — пробормотал Микс.
— А я о чём говорю. Государство – это есть машина для поддержания господства одного класса над другим.[2]
Пока их не было принесли завтрак в свете полной лампадки выглядевший весьма аппетитно: холодный жареный гусь с яблоками на деревянном подносе и кувшин молока с караваем.
— Ну, долго вас ещё ждать? — не выдержал воевода. — У меня в брюхе словно кто на колёсах ездит.
— А что отец Василий? Он вообще жив там? — забеспокоился Микс только сейчас осознав, что не видел старца с обеда вчерашнего дня.
— А ведь, верно, — Добрыня вскочил и, подойдя к двери, тихонечко постучал.
Молчание пустоты за дверью было пугающим. Воображение Микса тут же нарисовало лавку и старца на ней, и ещё почему-то тянущих свои морды к холодному телу крыс.
— Мож спит ещё? Хотя на него не похоже. Кабы и вправду не помер, — с этими словами богатырь толкнул дверь. — Ну-ка, посвети мне.
К удивлению воеводы и стоявшего за его спиной Микса, старца на месте не оказалось.
— Когда же это он успел уйти?
— Нас не было примерно час...
— Кого-то ищите? — раздался за спиной знакомый голос.
От неожиданности, Микс едва не выронил лампадку.
— Да вас, отче, — выходя из каморки, промямлил Добрыня.
— Простите, что не предупредил. Вы так сладко спали, — лицо старика светилось от непонятного счастья. — Я провёл чудную ночь в храме Преображения Господня. Вижу, Государь великодушно простил нам вчерашнюю неучтивость. Давайте отблагодарим его тем, что съедим и этот хлеб и гуся с яблоками. День обещает быть долгим.

— Слушай, Дэвид, — после плотного завтрака Микс успокоился и говорил хотя и вполголоса, но без недавнего надрыва, — ты ведь так и не рассказал мне как тебе удалось уговорить Фра и Лешека на эту авантюру.
— Это, брат, целая история, — капрал улыбнулся, — хотя и не такая длинная какой могла бы стать. Твой отец не стал зазря рисковать. Он просто взял и купил парней, когда я назвал ему имена. Официально всё выглядело как повышение в статусе за заслуги и прочей хрени перед сам знаешь кем. Их повысили до зелёных и перевели работать в Брагу. Там их Фергус и нанял, но, по сути, забрал в бессрочное пользование. Видел бы ты их рожи, когда вместо обещанного мага их встретил я в дорогом костюме и с волосами. У Фра чуть инфаркт не случился. Правда, когда он узнал, что я такой же наёмник как он, — он почесал свою правую щёку, — выбил сволочь мне зуб. Я им всё рассказал, и они согласились.
— Вот так прям сразу и согласились?
— В это трудно поверить, но, да. Ладно... — Дэвид хмыкнул, заметив на лице Микса вполне оправданное недоверие. — Были причины. Случайно я узнал, что наш Фра не такой истинный чистильщик каким всё время прикидывался. Перед последним заданием, Клиффорд сказал мне, что, если возникнут проблемы, произнести имя Анна. Я ошибся, подумав, что наш бугай, по пьяни, женился на фиолетовой. Анна не жена Франтишека. Она его дочь.
— Да ну!
— Ну да. Это из-за неё, как только я рассказал о цели похода, он сразу же согласился.
— А Лешек?
— Что творится у Лешека в голове, никто не знает. Когда я сказал, что мы отправимся к варварам, он только спросил, будут ли там бабочки. Я сказал, что будут и бабочки, и драконы, и эльфы. Дальше уговаривать не пришлось.
— Как вы перебрались через стену? Хотя нет. Дай я сам угадаю. Экскурсия в Запретные земли?
— Елена сказала?
Микс кивнул.
— В общем, бывшечешские сталкеры провели нас за стену по купленным Фергусом пропускам без всяких проблем. У нас была карта, но толи карта была не верна, толи мы – плохие танцоры, только плутали мы долго. Дальше ты знаешь.
— А до меча как будем добираться? — поинтересовался Добрыня, всё это время внимательно слушавший.
— Когда время придёт, тогда и...
Договорить капрал не успел, так как в дверь постучали. Вчерашний дьячок, противно хихикнув, позвал всех к царю.
Обитые красным атласом стены Думной палаты давили на психику. Не помогали ни солнечный свет сквозь яркие витражи, ни отсутствие подвывал.
Борис IV Великодушный под два метра росту крепкий мужик, в шитом золотом красном кафтане, золотых парчовых штанах и сафьяновых сапогах, сидя на жёстком троне, страдал от похмелья. Глаза-изумруды были прикрыты опухшими веками. Весь его недовольный вид словно обвинял их если не в бедах целого мира, то в головной боли точно.
Рядом стоял чёрный Никон ещё не старик с бледным, узким лицом, худой бородой и изящными пальцами на длинных руках. Правой рукой он опирался на посох, левой – на царский трон. В рясе и куколе с золотым крестом наверху, он был похож на сгоревшую церковь.
За ним стояли вчерашние рынды. Ещё четверо стражниц несли свою службу возле закрытой двери.
— Недобрую весть принёс ты старик, — начал Борис. — Чем будешь оправдываться?
— Недобрая весть давно ломилась в наш дом, Государь. Долгое время вера святая и жизнь в правде были нашей защитой, но враг рода человеческого силён, а люди слабы…, — взгляд старца с царя метнулся к чёрным глазам патриарха.
И Никон ответил на вызов:
— Уж не хочешь ли ты сказать, что это Государь во всём виноват? — он впился в священника гневным взглядом.
В сознании Микса, как по заказу, возник образ ямы с крепкой решёткой.
«Ёпт… Да они нас не слушать вызвали, а судить!»
Отец Василий глаз не отвёл и смотрел на Никона как на смертельно больного: взором печальным и понимающим.
— Ни в коем разе, ваше святейшество. Дьявол не спрашивает и, если Бог попускает за наши грехи, он просто приходит и творит своё чёрное дело. Дьявол пришёл, и, если мы по своему малодушию или лени зло это впустим в Родинию, Бог будет не причём. Раб Божий Михаил – не угроза нашей стране, а спасение…
От этих слов внутри у Микса всё сжалось.
— Ты хочешь сказать, что этот спящий послан нам Богом, чтобы спасти нас от спящих? — упорствовал патриарх.
— Не от спящих. От зверя.
— От какого зверя? Не от того ли, что рядом с тобой? — Никон поднял свой посох и указал им на Дэвида.
— У этого юноши только кожа черна, но душа его такая же светлая, как и у вас.
— Да как ты смеешь сравнивать мою душу с душой безбожника?! — посох в руке патриарха опустился на мраморный пол с металлическим звоном.
— Все мы дети Божьи, и вам, как никому другому об этом известно.
— И как же он это сделает? — внимательно слушавший перепалку Борис, прервал словопрение.
— С помощью меча Архангела Михаила.
От таких слов, бледный как смерть патриарх, казалось, утратил дар речи.
Борис же, наоборот, пришёл в весёлое настроение.
— Чем же я могу помочь тебе, коли в защитниках у тебя сам Божий Архангел? — спросил он прищурясь.
— За тем и пришли, — с поклоном проговорил священник. — Благослови нас Государь на поход и выдели нам своих воинов с лошадьми. Провиант мы сами соберём…
— Слышь, святейший, — наигранно весело обратился Борис к патриарху, — я-то, наивный, думал, отец с покаянной явился. Ан, нет. Провизию они соберут... Ну хоть на этом спасибо. Тратиться на харчи не придётся. А ты не подумал, — он вдруг стал тёмен лицом, — безумная твоя голова, что поход сей будет означать объявление войны дружественному нам государству?!
— Думал Государь, только вот с каких это пор Спящие Земли стали нам дружественными?
— А это, старик, не твоего ума дело! Бросить их в яму! — рыкнул он стражницам. — До весны посидят, там подумаю, что с ними делать!
На лице Добрыни читалась такая растерянность, какой давно не случалось. Миксу даже стало немножечко жаль воеводу. Сам он был в лучшей позиции, так как сразу не принял Бориса и, как и Дэвид, ждал чего-то подобного.
Путь к яме был скор. После того как их ощупали (зачёркнуто) обыскали (Микс случайно увидел как расширились глаза у обыскивающей Дэвида девицы, когда её руки нежно скользнули по нечто большому и твёрдому – ну, вы сами знаете где) и изъяли всё ценное (у Микса ценного не нашлось, а вот у Дэвида забрали часы), их на верёвках спустили в дальнюю яму.
— Я конечно всё понимаю, отче, но разве не вы нам говорили, чтобы мы ничего лишнего не болтали? — начал Добрыня, когда все, кое-как, разместились в тесном пространстве.
— Говорил, но только потому, что если бы это ты сказал царю правду, то сейчас сидел бы не в яме, а в месте похуже.
— Что же это за царь такой, что за правду казнит! — не выдержал Микс.
Они перешли на общий, чтобы Дэвид мог понимать и при желании принять участие в разговоре.
— Не всё так просто, как может на первый взгляд показаться, — старец вынул из кармана рясы салфетку – ту самую, что бросил ему Борис на пиру, и протянул её Миксу.
— Он же унизил вас. Зачем вы её сохранили?
— Не унизил, а предупредил.
— О чём, отче? — Добрыня понизил голос до шёпота; глаза у него загорелись предчувствием приключения.
— Чтобы были настороже так как враг близко. Я знал Бориса, когда он ещё под стол пешком ходил: умный, талантливый мальчик. Конечно, власть никого не щадит, но... — старец вздохнул. — В том, что Бориска так изменился есть и моя вина. Я непростительно долго не был в Менеске.
После подобных слов, Микс уже с интересом развернул царский фантик. При внимательном рассмотрении, весьма схематичный рисунок превратился в прижатый к губам указательный палец.
— Мало кто знает, что царь весьма неплохой рисовальщик.
— Те лица на потолке... — Микс был по-настоящему удивлён.
Старец кивнул.
— И что это значит? — воевода крутил переданную ему бумажку пытаясь увидеть то, что разглядели другие.
— Только то, что царь не свободен.
— Не понимаю.
— Тот чёрный тип рядом с ним, — Микс был взволнован.
— Это Никон-то? — Добрыня с сомнением покачал головой.
— Брат Феодул – так его звали когда-то, — голос старца был тих и печален. — Совсем мальчишка, худой, даже прозрачный, с глазами-озёрами в тихую, летнюю ночь – настоящий инок. А постился как… От утрени Великого Четверга до Вечерни с Великого Пятка на Великую Субботу закрывался у себя в келье, не спал, даже воды не вкушал. Помню, как игуменом его ставили... Сейчас в это трудно поверить, но ещё совсем недавно он был совершенно другим человеком.
— Что же произошло с ними обоими?
— Вот это и нужно выяснить.

О них как будто забыли. День клонился к закату и сумрак в яме стал гуще. Говорить не хотелось. Добрыня дремал, привалившись к стене. Отец Василий неслышно молился. Микс старался держаться, стыдя себя тем, что восьмидесятилетний старик держится лучше него.
«Сколько мы выдержим? Месяц? Полгода? А начнутся дожди... Эх, сейчас бы Семёна с дружиной…»
Утренний гусь давно переварился и в животе у Микса бурчало. Чтобы отвлечься, а заодно и размять затёкшие члены, он стал осматривать яму. Земляная тюрьма представляла собой колодец два на два метра. Четверо человек, плотно прижавшись друг к другу, могли даже спать в нём, правда опять же пока не пошли дожди. Микс вытянул руки: до верха не доставало чуть меньше двух метров. Если взобраться на плечи Добрыни...
— Думаешь, о чём и я? — спросил Дэвид.
— А о чём ты думаешь? — Микс опустил руки и обернулся на голос.
— Как сделать ноги отсюда прежде, чем сдохнем от голода.
— Трое против целого войска?
— Если по-тихому... Ночью вряд ли здесь будет стоять больше двух, ну, максимум, трёх обалдуев.
— Трёх? — Добрыня покачал головой. — Борис – опытный воин (по крайней мере был таковым) и, если его контролирует враг, можешь не сомневаться, нас охраняют по полной программе. Ты не смотрел на лица бояр?
Микс покачал головой.
— А зря. Каждый третий – не наш. Я не о чёрных. Этих в Менеске мало. В последнее время только и разговоров: царь дружит с Берды. Я слухам не верил. Вчерась побалакал с конюшим. Недавно Берды посватался к Анне, и Борис согласился на брак.
— И что же нам делать?
Ответил Миксу священник:
— Ждать и надеяться.
— На что?
— На Бога, конечно.
Спать легли мучимые не только голодом, но и жаждой. Запах ямы лез в ноздри – густой, сладковато-приторный дух умирающей в склепе надежды. Первым захрапел воевода. Дэвид ещё повозился, но быстро затих. Микс правда не понял, уснул ли чистильщик или нет, так как из-за богатырского храпа услышать чужое сопение не представлялось возможным. Сам он не спал. Плотно зажатый между стеной и Добрыней, он вспоминал Ширази:

Всё племя Адамово – тело одно,
Из праха единого сотворено.
Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.
Над горем людским ты не плакал вовек, –
Так скажут ли люди, что ты человек?..[3]

Взять в библиотеке книгу «Гулистан» 2011 года (по старому стилю) издания посоветовала ему мать и поэма Саади была последним его чтением перед тем, как Лука подарил ему свою сказку.
«Мы возводим стены, придумываем границы и ищем отличия, забывая, что все мы дети одного отца. Интересно, есть ли другие миры, где люди не убивают друг друга только за то, что Бог не принял их жертву?..»
Добрыня резко умолк и в наступившей затем тишине звук сдвигаемой сверху решётки сжал Миксу душу.
«Неужто пришли убивать?» — мысль обожгла его разум.
— Добрыня, проснись, — Микс стал расталкивать воеводу. — У нас гости.
— Вижу, — прошептал богатырь, и так как тычки не прекратились, уже резче добавил: — Да перестань ты пинаться. Я уже пять минут как не сплю.
— Что будем делать?
— Ждать и надеяться.
Голос не принадлежал тесной яме – чистый, как ветер свободный, голос был столь безмятежен что, если бы Микс не знал кому он принадлежит, подумал бы что Сам Бог осенил их Присутствием. Тьма дрогнула и раскололась, когда в чёрном провале ночного безмолвия, вдруг, вспыхнул свет. Пламя свечи на спускаемой им корзине было столь ярким, что Микс невольно зажмурился.
Добрыня, как самый высокий и сильный принял посылку. Запах свежего хлеба и жареных каплунов наполнил темницу почти домашним уютом.
— За воду отдельное спасибо, — доставая со дна корзины бурдюк, проговорил воевода.
Решётка встала на место, как только пустая корзина вернулась к хозяину.
— И это ты называешь «охранять по полной программе»? — Микс не захотел скрыть ухмылки.
Добрыня не успел раскрыть рта, как Дэвид высказал то, о чём голодные люди забыли подумать:
— А если это ловушка? Если пища отравлена?
Молчание длилось недолго. Микса мучила жажда и, хотя по крови русом он не был, руский авось прибавил ему безрассудства. Как там у них говорится? Семи смертям не бывать – одной не миновать?
— Да плевать. Дай сюда, — он потянулся к воде.
Добрыня бурдюк не отдал. В свете свечи, он был похож на ребёнка на чьих глазах добрый Мороз Иванович вдруг превратился в соседского пьяницу дядю Колю.
— А ведь парень-то прав, — сказал он понуро. — Хорошую пытку придумал нам царь...
Микс словно взбесился. Он так хотел пить, что, не раздумывая, выпил бы чистого яду.
— Да будь она трижды отравлена, — прохрипел он, пытаясь вырвать бурдюк. — Лучше умереть сейчас, чем мучиться целую вечность.
— Перестаньте ссориться. Вода не отравлена.
Пока они препирались, отец Василий разглядывал свёртки.
— Дай мне бурдюк.
— Но...
— Прошу поверить мне на слово.
Добрыня нехотя подчинился. Откупорив мех, старец перекрестился и сделал глоток. Затем передал бурдюк Миксу. Микс присосался со страстью любовника и не оторвал своих губ пока не напился. И только потом стал прислушиваться к тому, что творилось в его животе.
— Ну, я не умер, — передавая воду Добрыни, юноша улыбался. — Как вы поняли, что вода не отравлена?
— Давайте сядем, разложим еду и запомним, что где лежит. Я потушу свечу.
— Зачем? Все кто хотел и так уже эту свечку увидели.
— Может и не все. Бережёного Бог бережёт.
Четыре жареных каплуна, ржаной каравай и кожаный мех с водой положили на середину так, чтобы каждый наощупь мог взять, что захочет.
— Ну так как вы поняли? — переспросил Микс, когда был проглочен первый кусок курятины.
— На одном из платков, в которые были завёрнуты кушания, я заметил вышитую голубую лилию – знак Софии Премудрой.
— Царица Софья? У неё был такой скучающий вид...
— Насколько я знаю, Софья Алексеевна очень умная женщина и как всякая умная женщина, делает то, что захочет незаметно от мужа.

Утром Добрыня потребовал, чтобы им позволили облегчиться в более надлежащем месте, чем яма. Он так громко и долго ругался, что его просьба была услышана и их по одному сначала достали из ямы, а затем вернули на место, всех, кроме одного. Последний поднятый на верёвке отец Василий в яму не возвратился. На все беспокойства Микса о старце, Добрыня, не слишком уверенно, возразил:
— Убить священника – непростительный грех. На это Борис не пойдёт. А вот допросить с пристрастием – это он может.

Единственный факел у входа нещадно чадил и шипел от падающих с потолка капель. Странно пахло рыбой и чем-то ещё весьма тошнотворным. После яркого утра место казалось тёмным и мрачным; низкие своды подземной тюрьмы будто душили, – воздуха не хватало. Старик огляделся. В центре застенка за грубо сколоченным столом сидел невыспавшийся Борис в красном кафтане нараспашку и красных яловых сапогах. По левую от царя руку, опираясь на посох, стоял патриарх. За столом высилась дыба – её блоки, смазанные гусиным жиром, тускло поблескивали в лихорадочном пламени расставленных по столу свечей. Возле каменной стены на скамье лежали тяжёлые клещи, длинные иглы и массивный «железный сапог».
Первым начал Борис:
— Наворотил ты делов, Василий.
— К сожалению, Государь, пока ещё нет.
— Снова царю дерзишь? — не выдержал Никон.
— И даже не начинал.
— Ах ты... пёсья какашка!
Лицо Никона, на секунду, утеряло всю грозность. Можно было подумать, что он едва сдерживается, чтобы не расхохотаться от собственной шутки. Странное наваждение прошло так же быстро, как и возникло. Лицо патриарха превратилось в застывшую маску. Окажись здесь Джон Нот, он удивился бы, увидев в монашеской рясе Того-кого-нельзя-называть.
— Оставь его, — буркнул Борис. — Всё одно скоро к Богу на суд отправится, так что не тебе его анафеме предавать, — царь вперился в старца. — Я вчерась, как говорится, на свежую голову, решил тут подумать об этом твоём походе на зверя и вот что решил... Я отпущу вас, но с одним условием. Вы доставите зверя ко мне.
— Зачем тебе Государь это зло?
— Не твоё собачье дело! — набросился на священника Никон.
Борис поднял руку, призывая того замолчать.
— А это уже моё дело. Согласен отправиться к зверю?
— К зверю отправиться согласен, а вот доставить его в Родинию – нет. Можешь казнить меня Государь, только не позволю я злу уничтожить веру Христову.
— Да как ты не понимаешь старик! Не для себя прошу! Для страны! Я народ свой хочу спасти!
Старец гнева не испугался.
— Народ спасти – это хорошо, только если зверь заместо тебя на троне будет сидеть, спасать будет некого.
— Что ты несёшь? Кто меня может заменить? Убью сразу...
— Зверь – не домашний любимец. Он явился на Землю не подчиняться, а править.
Борис был рассержен. Он тарабанил по столу пальцами и хмуро пялился на непокорного старика. Собрав злость в кулак, он ударил им по столу.
— В общем так. Много говорить не буду, а то опять чего-нибудь скажу. Даю тебе сутки. Потом пеняй на себя. Стража!
На голову отца Василия снова одели мешок – мера хотя и понятная, но совершенно не нужная. Вход в застенок был скор, побег – невозможен и, хотя Борис не слыл душегубом, попасть в тюрьму никто не спешил.
— Шевелись, отче, — проворчал стражник, тащивший священника под правую руку.
Они не прошли и половины пути, как более молодой, тот, что вёл отца Василия под левую руку, заволновался:
— Эй, Фома, ты не в тот переход свернул.
Тот, кого назвали Фомой резко остановился. Старец почувствовал, как сжимается на его горле (зачёркнуто) локте тяжёлая длань великана.
— Ты здесь не давно и только поэтому я не расскажу царю-батюшке как ты намедни с клумбы цветы для жены воровал, — голос стража был «сладок» до дрожи в ногах.
— Откуда ты знаешь? — по-детски наивно выпалил молодой.
— На то я и страж. В общем так, вот тебе, Саввушка, фантик, поди, выпей за здоровье царя и царицы. Старика я сам до ямы доведу, а скажешь кому... — голос понизился до шёпота и приобрёл угрожающие нотки, — я тебя не то, что сдам – сам прибью.
— Да что ты, Фома Иванович, — испуганно зашептал Савва, — да разве ж я посмею? Да и что в том дурного, что ты сам старика доведёшь? Ты же его не убьёшь?
Фома только фыркнул в ответ.
Когда дробь каблуков по каменным плитам затихла, грозный страж со вздохом, проговорил:
— Вот же дурень... — и, тише, добавил: — Я очень рискую отче, так что, веди себя, тихо. Кое-кто хочет с тобой покалякать.
Путь до места занял ещё какое-то время. Пахнувший прелью мешок мешал осязать, и всё же священник почувствовал приторный запах лаванды, а почувствовав, понял кто такой «кое-кто».
— Долго же ты шёл, — встретил их звонкий, немного насмешливый голос, и не успел отец Василий с облегчением выдохнуть, как последовал негодующий вопль: — Да как ты, ирод, посмел на служителя Божия мешок-то напялить!
Мешок мгновенно был сорван и перед взором священника предстала «пичуга» – небольшого росточка, худая как щепка девчонка не старше пятнадцати лет, к тому же ещё и рыжая. В распахнутых к Свету глазах светилась отвага, сведённые к переносице брови говорили о её решимости.
— Тише ты, дура, — шикнул Фома. — Если нас здесь застукают…
— Сам дурак, — огрызнулась девица. — Ты разве не видел? Коридоры пусты. Всех на клумбы отправили. Здесь только я, да глухая мамка в покоях. Вот, — девушка протянула кошель, — золото, как обещалось. Вторую часть опосля встречи получишь. Пойдёмте отче. Вот только я свечку зажгу.
«О чём ты горюешь душа, что решилась пойти против мужа?..» — поднимаясь по тайному ходу, думал священник. 
Они стояли у двери в пол роста, не слишком старой, что наводило на мысль, что ход проделан недавно.
— Как звать-величать тебя, девонька?
— Алёнка.
— Спасибо тебе Алёнушка.
— Да что вы, отче! Я за матушку Софью хоть в огонь, хоть в воду пойду! Идите. Софья Лякссевна ждёт.
Смазанные жиром петли не издали не звука. В нос ударил густой запах ладана, цветов и пчелиного воска. В тесной комнате без намёка на окна, в красном углу, освещённые светом свечей и женской молитвы, одна под другой висели иконы Спасителя, Богородицы и святой Софии с детьми. На полу перед иконами лежал потёртый в местах стояния коврик.
— Благословите отче.
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа.
Софья выглядела усталой. Тартарское лицо с широкими скулами обрамляли густые чёрные волосы, по рускому обычаю, забранные в длинную косу. Серые миндалевидные глаза смотрели печально. Залегшие под глазами тени говорили о бессонной ночи и душевной тревоге их обладательницы.
— Это правда? — начала она сходу. — О пришельце…
— К сожалению, да.
Породистые ноздри вздулись и задрожали как у пойманного мустанга. Софья в гневе прикусила губу.
— Я вижу, вас что-то тревожит.
— Муж мой, желая мира, решил через дочь нашу породниться с ханом Берды. Он думает, что, став его зятем, хан прекратит набеги на руские земли. Но это не так, — Софья сжала кулаки. — Хан Берды страшный человек. У него девять жён и несколько сотен наложниц. Ещё больше у хана честолюбивых помыслов. Что ему наша Родиния? Он мечтает править всем миром! Мой отец, хан Сабур, происходит из древнего, славного рода Сабуров, вот уже почти век владеющего Окраиной. И все эти годы наш род воюет с кланом Берды. Меня выдали за Бориса в надежде, что этот союз защитит наши земли, и поначалу так и было, — Софья вздохнула. — Стареющий царь не лучшая защита государству. Берды это чувствует. Он снова принялся грабить и убивать в пограничье. Я сменила имя на Софью, что значит Мудрость, и я пытаюсь быть мудрой…
— У вас это хорошо получается.
Софья невесело улыбнулась.
— Борис не хочет понять, что моя дочь не спасёт положения. Она не женой его станет, а превратится в заложницу. Но самое страшное... Берды не только знает о звере, но и хочет заполучить пришельца в союзники, — Софья схватила руки отца Василия и, глядя в его глаза, крепко их сжала. — Вы должны убить пришельца раньше. Только так можно спасти нас всех. Я послала весточку Луке.
Удивление нарисовалось на лице старика. О том, что он дружит с царицей сын ему не рассказывал.
«Ах он хитрец...»
Увидев взлетевшие брови и вспыхнувшее в глазах любопытство, Софья, продолжила:
— Несколько лет назад ко мне в окно влетел голубь, к лапке которого была привязана записка. В записке было написано: «Меня зовут Лука. Я живу в Озерках. Кем бы ты ни был, предлагаю общаться. Взамен ты получишь умного и начитанного собеседника».
Старец не удержался:
— А ещё весьма симпатичного, крайне язвительного, сумасбродного упрямца.
Софья, наконец, улыбнулась.
— Я была молода. Мне было скучно... — взгляд Государыни затуманился, лицо прояснело. — «Ковыль цветёт. Вся степь как бы седая. Я еду вдаль... Куда ни посмотрю – везде простор без грани и без края...»[4] Кто не видел, тот не поймёт, насколько прекрасна степь, особенно весной... Я придумала себе историю о заколдованном принце в высокой башне, как и я, одиноком и несчастном. Я ответила, правда не сообщив кто я на самом деле. Потом я узнала, кто он, но общение не прервала. К тому же, иметь свою тайну – это так здорово... — она улыбнулась. — Много позже я случайно увидела его у Бориса в гостях. Он принёс ему какие-то книги, и я слышала, как он называл себя Лука из Озерков. Вчера я послала ему записку о вас и том, чтобы он поспешил. Сегодня пришёл ответ, — из тайного кармашка в рукаве простого белого платья, Софья достала свёрнутую в трубочку записку и отдала её старику.
«Ждите нас к вечеру», — строки надежды теплом разлились по груди отца Василия. Они не обещали мгновенного чуда, но давали нечто большее – уверенность в том, что Бог его слышит.
На прощание, царица сказала:
— Исполните свой долг как я исполнила свой.

Продолжение следует...


Сноски:

1. Умному достаточно (лат.)
2. В. И. Ленин.
3. Строки из стихотворения «Сыны Адама» персидского поэта 13 века Саади Ширази.
4. А. М. Фёдоров «В башкирской степи».