Француза

Всю юность Шура Савенко замечала к себе настороженное отношение со стороны односельчан. В глаза ей ничего не говорили, но она не раз слышала осторожные разговоры за спиной.
- Вон пошла немка… - шептались ей вслед соседки. - Ишь хвостом виляет, как течная сучка.
Деревенские женщины не любили Шурку. Она выросла чрезвычайно красивой и все мужики не могли спокойно пройти мимо фигуристой девушки. Очумелые парни летними вечерами ходили кругами вокруг их деревянной хаты на краю деревни в Брянской области.
- Чего ты им глазки строишь? - ругала её мать Авдотья. - Кобели сбегаются к нам со всей округи.
Шура не понимала, почему так магически влияла на лиц противоположного пола. Мать не отличалась миловидностью внешности, а характер имела суровый. Дочь расспрашивала её про погибшего на войне отца, надеясь, что похожа на него, но Авдотья лишь отмахивалась:
- Какое тебе дело, как он выглядел? Погиб да погиб… А фотографии его всё одно нету.
Однажды двум старшим братьям Шурки пришлось даже драться с непрошенными гостями, чтобы отогнать лезших к окнам хаты женихам.
- Навязалась на нашу голову приблуда… - высказался один, вытирая разбитое в кровь лицо.
- Что с неё возьмёшь, - поддержал другой, - немка есть немка!
- Какая я немка? - прицепилась к ним сестра. - Быстро рассказывайте, что знаете!
Братья лишь отослали её с расспросами к матери и она так достала родительницу, что та сдалась и подвыпив на Пасху призналась дочери:
- Ты родилась в 1942 году, а мой муж уже давно служил в Красной армии. Так что он не может быть твоим отцом…
- Тогда кто мой отец? - настаивала Шурка.
Авдотья тяжело вздохнула, села на лавку, покрытую домоткаными подстилками и принялась рассказывать. Дочь молча сидела рядом, внимательно слушая историю семьи, которая плотно переплеталась с историей страны.
- Когда началась война, - сказала мать, - я с маленькими сыновьями жила в доме моих родителей. Твоего деда Ильи, ты этот дом никогда не видела. Он стоял на выселках, среди леса. Вначале нас никто не трогал, но в начале зимы в окно нашей хаты кто-то тихонько постучал.
- Кого там черти принесли? - спросил Илья Афанасьевич.
- Лишь бы не немцы, - выдохнула супруга, а то весь хлеб отберут…
Она только что испекла в печи ароматные караваи. Запах свежеиспечённого хлеба заполнил дом, вызывая аппетит. Пожилой хозяин прильнул к мутному стеклу и с трудом разглядел военного в шапке со звёздочкой на голове. Мужчина приложил палец к губам и прошептал:
- Не шуми, отец!.. Свои.
Илья Афанасьевич открыл дверь, незваные гости проскользнули внутрь. Партизанских разведчиков оказалось двое. Один узкоглазый, чернявый был похож на узбека. Второй выделялся ростом. Он весло спросил хозяина:
- Немцы у вас есть?
- Здесь нет, - помедлив, ответил хозяин. - Осенью прислали отделение в соседнюю деревню. Только они какие-то странные…
- В смысле? - удивился узбек.
- Они какие-то черноволосые и носатые. Сначала съели всех виноградных улиток. Потом ходили по копаням, стреляли из дамского пистолета по зелёным лягушкам и жарили их. Предлагали и нам попробовать на вкус! 
- Ну и как? - засмеялся старший по чину.
- Смелых не нашлось… - ухмыльнулся он. - Выловили из речки всех перловиц и съели.
- Это что такое?
- Такая ракушка, типа немецкой мидии.
- Обязательно за столом про такое говорить? - скривился азиат и отодвинул миску.
Илья Афанасьевич нетерпеливо поёрзал по скамейке и, чтобы перевести разговор пошутил:
- Зато они нам коньяка дали!
- Вот как! - удивился партизан в фуражке. - И за что же?
- В соседнем селе до войны работал спиртзавод. Цистерны, где хранился спирт, были большие. Когда немцы бомбили станцию Унеча, зацепили его. Бомбы разрушили цистерны, спирт вытек и впитался в песок. Вот мы и приспособились гнать из него самогон.
- Как это возможно? - не понял узбек.
Он рассмеялся и предложил:
- А вы мне, товарищи, табачку отсыпьте, я и расскажу.
- Хитрый ты, хозяин! - улыбнулся высокий и отсыпал табаку.
- С табачком у нас плохо… - оправдываясь, сказал Илья Афанасьевич и продолжил: - Загружаешь песок в бочку, нагреваешь. Спирт испаряется, собирается под крышкой и через трубку капает в бутылку.
- Ловко! - восхитился второй партизан.
- А немцы причём? - спросил старшой.
Хозяин обстоятельно свернул цигарку и, выпустив вонючее облако дыма, сказал:
- Так гоню я, понимаешь самогон, а они вваливаются в летнюю кухню. Лопочут что-то по-своему, хохочут и пальцами тычут в аппарат. Даю я им попробовать готового продукта, а у них глаза на лоб полезли. Переводчик, который при них просит показать технологию. Я не против, мы этого добра навозили цельную гору. Заново загружаю песок в бочку, немцы стоят, ждут. Через время они пробуют результат и хватаются за головы. «Я много чего в жизни видел, - перевёл слова главного из них толмач, - но добывать первоклассный алкоголь из земли могут только русские!»
Гости и хозяева рассмеялись, как будто вокруг не было войны.
- Один из них и дал мне бутылку, - пояснил мужчина. - Мы вместе её и выпили. Ему ещё наша Авдотья понравилась, он потом несколько раз в гости заходил.
- Так ты сотрудничаешь с оккупантами? - уточнил старший.   
- Никак нет! - воскликнул он. - Может, вам с собой хлеба дать?
- Если есть харчи, само собой дай! - кивнул узбек и партизаны стали собираться.
Глава семейства призывно кивнул жене, и пока она собирала харчи, весело рассказал:
- Этот немец работал кузнецом и подковывал лошадей-тяжеловозов с короткими хвостами. Добела рашпилем зачищал копыто, а коням не нравилось.
- А кому понравится? - поддержал высокий партизан.
- Раскалённую подкову «вжигал» в него и прибивал гвоздями. Однажды не смог подковать лошадь. Разозлившись, он ударом кувалды по голове убил бедную лошадь…
Гости снова засмеялись, поблагодарили за хлеб и сведения и растворились в ночи. Утром к хате подошёл немецкий офицер с несколькими полицаями. 
- Вперёд вылез Гопчиков, - приметил Илья Афанасьевич. - Вечно он нам напакостить хочет…
В армию тот призывался вместе с отцом, но сбежал из Литвы домой. Прятался до прихода немцев, потом записался в полицаи. Немецкий офицер ткнул указательным пальцем в лоб Ильи Афанасьевича и спросил:
- Где «партизанен»?
- Какие партизаны?
- Ты, дядя, не виляй, - подскочил Гопчиков и выдал: - Я сам видел, как к тебе в хату партизаны заходили.
Волостной старшина подобострастно спросил офицера:
- Повесить?
- Всех! - немец брезгливо отвернулся.
Два полицая схватили отца и потащили к ближайшему дубу. Гопчиков ловко забрался на мощный горизонтальный сук и надёжно привязал пеньковую верёвку.
- Пощадите! - закричала Авдотья. - У меня грудной ребёнок…
Офицер высокомерно посмотрел на рыдающую женщину, закурил сигарету и отрезал:
- Nein.
- Не унижайся! - велел ей отец и вдруг начал говорить по-немецки.
От неожиданности немец застыл на месте. Он никак не ожидал услышать от русского крестьянина родную речь и поинтересовался откуда тот знает язык. Илья Афанасьевич коротко рассказал, что в первую мировую войну попал в плен. Жил в Баварии и работал у одной фрау в колбасном цеху.
- Мы не партизаны, - закончил он исповедь.
- Отставить! - приказал подручным офицер. - Отправьте его и семью в тюрьму, пусть гестапо разбирается кто из них партизан…
Их посадили в тёмный подвал, приспособленный под тюрьму. На допросы не вызывали, но и не кормили. Питались тем, что просовывали через решётку низкого окна родственники. Через неделю повели на казнь. Молодой рыжеватый солдат завёл машину-душегубку. Это была грузовая машина марки «Опель» с большим герметичным кузовом, в который по жестяным трубам подавались выхлопные газы.
- Заходи! - радушно пригласил он и распахнул дверь.
Смерть представлялась быстрой и лёгкой. Измученные голодом и страхом неизвестности люди были согласны на неё. Кроме их семьи хватало приговорённых местных жителей. Когда начали загружаться внутрь, оказалось, что всем смертникам места не хватит.
- Я на улице не останусь, - твёрдо сказала Авдотья. - Не хочу, чтобы дети умерли раньше меня.
Из семьи на улице остался Илья Афанасьевич. Он рассказал потом об увиденном чуде. Немецкий мотор машины-убийцы внезапно поперхнулся, закашлял, неохотно уступая какому-то давлению извне и безнадёжно заглох.
- Schwein, - в сердцах выругался водитель и, проклиная войну, принялся копаться во внутренностях автомобиля. - Verflucht Krieg…
Все попытки солдата запустить мотор не удались. Едва живых узников временно вернули подвал.
- А через пару дней нас освободили партизаны! - закончила рассказ Авдотья. - Дом наш сожгли каратели. Мы мыкались по родственникам, пока не пришла Советская Армия. Построили новый, где ты и годилась.
- Выходит, что немец, который удивился дедовскому способу самогоноварения из песка и есть мой отец?
- Он! - кивнула головой мать. - Немец так приставал ко мне, а я мужика год не знала… Особо не сопротивлялась. Был грех, прости дочка!
- Зато я живу! - улыбнулась Шурка. - Моё рождение похоже на чудо. Столько раз ты могла умереть, но выжила!
- Значит так было угодно Богу! - перекрестилась пожилая женщина. - Больше твоего настоящего отца я не видела…
- Только он не немец… - сказала дочь.
- Как не немец? - опешила она. - Форма была немецкая, как и язык.
- Скорее всего он француз, - ответила Шурка. - Из пограничной местности Эльзас и Лотарингия. Она несколько раз переходила из Франции в Германию и обратно.
- И в кого ты такая умная?
- Его тяга к улиткам, мидиям и лягушкам многое объясняет! - засмеялась Шурка. - Ты же видела французские фильмы в клубе? Там все французы любят это есть. Как и пить хороший алкоголь…
- Может быть и француз… - согласилась Авдотья. - Во всяком случае в любовных делах он толк знал!
Каким-то образом об их разговоре узнали односельчане. К Шурке с этого дня намертво приросло прозвище «Француза». В течении жизни она старательно оправдывала его. Три раза выходила замуж, родила несколько детей. Жила весело и легко.
- А что вы хотели от меня? - оправдывалась она в ответ на многочисленные упрёки в легкомысленном поведении от детей и внуков. - Я же француженка, а им положено вкусно есть и веселиться!