Остров видимой лжи

«Ложь успевает обойти полмира, пока

правда надевает ботинки».

(приписывается Дж. Свифту)

День сразу как-то не задался. Хотя, если честно, никаких особых предчувствий не было. Полёт был плановый, штатный. Мы не впервые наблюдали образование пылевых облаков — обычная работа. Приступили к обзору, сняли параметры, подготовились к забору частиц. Всё по инструкции. Обыденная процедура.

И вдруг — резкий треск снаружи. Аварии, как водится, случаются не вовремя. Какой-то летающий болт от чьего-то космического аппарата ударил по нашему крылу. И пробил его. Вот только не это. Самое удивительное — нам же обещали. Все инженеры. Буквально все. Что корабль последней конструкции и автоматически избегает любых преград. Видимо, сейчас инженеров учат иначе. Судя по всему, в их словаре «оторванный болт» не считается преградой. Болт — это, видимо, уже архаика. Ну, и чёрт с ним. С болтом. С такими инженерами — тоже. Мы-то помним, как нас учили. Мы ещё двигатели внутреннего сгорания изучали — а это уже почти археология. Вырулим.

Хотя вырулить оказалось не так просто. Пришлось экстренно садиться. Выбор был небогатым — ближайший остров. По данным базы, достаточно крупный. Если, конечно, база снова не врёт. Нам пообещали «скорую» техническую помощь. В скором времени. Формулировка уже настораживала. Информация об острове — его обитателях, географии, ресурсах — оказалась… странной. База прислала портреты типичных жителей, но мы так ничего и не поняли. Руки бы поотрывать этим псевдо-айтишникам. Стоит Алексу куда-нибудь уехать — у них сразу каникулы. А мы, между прочим, летаем. Нам информация нужна постоянно. Хорошо хоть Эдиз там остался. Хоть одна светлая голова.

Ладно. Готовимся к посадке. Хоть она и экстренная, но прошла без проблем. Все системы отработали чётко. А воздух здесь… Море. Песок. Пальмы. Слишком хорошо. Мы сразу передали на Базу координаты и стали ждать. Вы когда-нибудь ждали в таком месте? Парадокс: вроде бы рай, а ждать в нём почему-то тревожно. Решили осмотреть море. Если это, конечно, море. Тем более, коллеги-генетики (напомните им потом — после айтишников) давно носились с идеей воскрешения фауны Юрского периода. Потом финансирование сократили. Или интерес пропал. А может, и то и другое. Проект закрыли. Но куда делись первые клоны, никто толком не знает. Говорят, женщины пожалели их — именно их, клонов, — и спрятали. А потом, когда эти «милые животные» слегка… оптимизировали штат лаборатории (нескольких лаборантов просто съели), те же женщины решили проявить окончательное милосердие — и отпустили их.

Дальше начинается самое интересное. Чтобы клоны не уничтожили друг друга, кто-то, вспомнив идеи Чарльза Дарвина, расселил их по разным планетам и подходящим искусственным островам. Не для женщин — для клонов. Некоторые пилоты уже жаловались на странные летающие существа в открытом пространстве. Так что вполне возможно, что и в этом «море» живёт что-нибудь крупное. И голодное. Сканирование, впрочем, ничего не показало. Но плавали всё равно с оглядкой. Один в воде — один на приборах. На всякий случай.

День, как и ожидалось, окончательно не задался. Появились парламентёры. Внешне — почти такие же, как мы. Но ниже ростом и с длинными носами. Слишком длинными, чтобы это можно было не заметить. Явно не пилоты — в скафандры им было бы непросто влезть. Значит, дипломаты. А нам, честно говоря, сейчас было всё равно. Лишь бы дождаться нашей уже не такой уж «скорой» технической помощи. И дембеля. Мы сразу обратили внимание — стоило главному произнести:

— Мы рады вас видеть, – как его и без того внушительный нос слегка вытянулся. Все остальные тут же закивали, поддержали — и у них тоже… носы выросли.

Мы переглянулись.

— Интересно… – тихо сказал Майкл, – а что ещё у них так синхронно растёт?

Вопрос остался без ответа. Главный пригласил нас в гости. Мы, не сговариваясь, благоразумно отказались. Они что-то нажали на своих приборах — и нам дроном доставили ужин. Шикарный.

Делать было нечего. Дело было вечером. Разговорились. Они рассказали о своей стране. Это оказался восьмой из цепи Великих архипелагов. Называется — Пиноккиленд. Когда-то сюда привезли группу людей. Весёлых, озорных. Никто так и не понял — почему именно их выбрали. Жизнь на острове вольготная. Всего хватает. Но есть нюансы.

Первый — у них растут носы. Постоянно. Причём у всех: у политиков, учёных, священнослужителей. Даже у тех, кого они называют «достойными людьми».

Второй — при рождении у них забирают детей. Отправляют в другие «земли». Там держат до четырёх лет.

— Это необходимо, – пояснил главный, – для правильного формирования.

— Чего именно? – спросил я.

Он чуть замялся. Нос его едва заметно дрогнул:

— Личности. Дети возвращаются красивыми. С аккуратными лицами. С идеальными, короткими носами. Но это ненадолго. Скоро начинается рост.

— И вы не пытались… – начал Майкл.

— Остановить? – спокойно закончил за него дипломат. – Зачем?

Мы молчали.

— Это естественный процесс, – добавил он. – Признак зрелости.

Мы снова переглянулись. Потому что к этому моменту стало ясно: они не просто не видят проблемы — они ею гордятся.

— А у вас не бывает… – я поискал слово, – неудобств?

Главный посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно.

— У свободных людей не бывает неудобств, – уверенно ответил он.

В этот момент его нос аккуратно коснулся плеча соседа. Сосед даже не шелохнулся.

— А короткий нос? – не выдержал Майкл.

— Это либо дети, – ответил дипломат, – либо люди, которые ещё не определились.

— С чем?

— С тем, как правильно говорить.

И вот тут, честно говоря, стало уже не смешно.

Главный их дипломат, чье лицо теперь начинало напоминать не столько лицо, сколько географическую карту полуострова, вдруг сделал шаг вперед и, слегка поклонившись (при этом нос описал дугу, достойную отдельного астрономического наблюдения), произнес:

— Мы, жители Пиноккиленда, всегда рады гостям. Особенно тем, кто не задает лишних вопросов.

Мы переглянулись. Это прозвучало как приветствие и предупреждение одновременно.

— А если задаем? – не удержался Майкл.

Дипломат улыбнулся. Нос его, кажется, сделал попытку улыбнуться отдельно.

— Тогда вы быстро становитесь своими.

Это нас насторожило. Своими мы становиться не планировали. Нам бы, как говорится, переждать и улететь, желательно с целыми крыльями и без лишних анатомических сюрпризов.

Они между тем развернули перед нами целую лекцию. Причем, как это водится у дипломатов, лекцию о свободе. Свобод у них, надо сказать, было в избытке. Свобода говорить — сколько угодно. Свобода обещать — без ограничений. Свобода объяснять — до бесконечности. И только одна странная деталь слегка смущала: после каждого слова нос говорящего становился длиннее.

— Это, – с гордостью пояснил главный, – наш биологический индикатор искренности.

— То есть… – начал я.

— Да-да, – радостно перебил он, – чем длиннее нос, тем богаче внутренняя жизнь.

Мы снова переглянулись. Майкл чуть кашлянул.

— А короткий нос?

— О, это либо дети… либо подозрительные личности.

Нас, разумеется, повели показывать «город». Город оказался не менее странным. Все дома имели удлиненные фасады, будто архитекторы заранее учитывали перспективу роста жильцов. Двери — длинные. Столы — длинные. Даже зеркала — вытянутые, как будто обычные формы считались здесь неприличными.

— Мы уважаем развитие, – пояснил сопровождающий. – У нас все растет. Экономика, культура… и граждане.

— А у вас… не возникает… – я осторожно попытался повторить вопрос, – неудобств?

— Какие могут быть неудобства у свободных людей? – искренне удивился он.

В этот момент его нос аккуратно уткнулся в плечо впереди идущего коллеги. Коллега не возмутился. Видимо, привык.

Особенно нас поразил их парламент. Это было величественное здание, где заседали самые уважаемые граждане — обладатели наиболее внушительных носов. Чем длиннее нос — тем выше должность. Логика была железная: если человек много и без запинки говорит, значит, он знает, о чем говорит. В парламенте бурно шло заседание.

— Мы увеличим благосостояние! – заявил один. Нос вытянулся на добрых пять сантиметров.

— Мы сократим налоги! Еще три.

— Мы уже сократили! Плюс семь.

Бурные аплодисменты. Носы, увеличиваясь, слегка покачивались, создавая эффект морской волны.

— Это у них всегда так? – шепнул я.

— Да, – ответил сопровождающий. – У нас очень динамичная политика.

— А кто у вас проверяет правдивость? – не выдержал Майкл.

— Зачем? – удивился дипломат. – У нас все видно.

И действительно — видно было прекрасно. И что примечательно: чем длиннее становился нос, тем больше его владелец считался уважаемым.

— То есть… – начал я, – у вас получается…

— Лучшие из нас — самые развитые, – с достоинством закончил он.

Решили осмотреть рынок. Там продавали все: воздух с гарантией свежести, воду с обещанием прозрачности, фрукты с заявленным вкусом. Покупатели охотно брали «товар».

— А если… – попытался усомниться Майкл.

— Если не соответствует? – улыбнулся продавец. – Тогда мы даем новое обещание.

Нос его уверенно вытянулся вперед, будто указывая направление развития торговли.

К вечеру мы вернулись к кораблю. Сели молча. Смотрели на море. Море, кстати, было подозрительно спокойным. Даже слишком.

— Слушай, – сказал Майкл, – а если эти генетики правда…

— Не надо, – перебил я. – Мне пока хватает наземной фауны.

Мы помолчали. Потом он добавил:

— Знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Они счастливы.

Я не сразу ответил. Потому что это действительно было самым неприятным открытием.

Ночью нас разбудил неясный шум. Сначала тихий. Потом отчетливый. Потом… очень характерный, далеко не металлический. Что-то шлепнуло по корпусу корабля. Мы переглянулись.

— Это уже не болт, – настороженно заметил Майкл.

— Да, – весьма легко согласился я. – Болты так не дышат.

Снаружи снова раздалось движение. И в этот момент я вдруг отчетливо понял: если на суше живут такие дипломаты, то в море… лучше бы там были просто динозавры… Ночь прошла в смутном предчувствии надвигающихся перемен. Отнюдь не приятных.

Утром нас снова посетили парламентеры. Носы у них за ночь стали заметно длиннее.

— Мы подумали, – сказал главный, – и решили предложить вам остаться.

— Это почему же? – осторожно поинтересовался я.

— Вы нам подходите, – с гордостью возвестил главный.

— По каким параметрам?

Он посмотрел на нас внимательно. Очень внимательно.

— Вы умеете сомневаться. Это редкое качество.

Нос его дернулся, но остался почти на месте.

Мы с Майклом впервые за все время насторожились по-настоящему.

— И что?

— Мы можем это исправить.

Вот тут, честно говоря, уже и этот день окончательно перестал нравиться. Мы переглянулись уже без всякой иронии. Впервые за все время захотелось не наблюдать, а улететь — причем немедленно. Но корабль стоял с пробитым крылом, помощь все еще не спешила, а местные, судя по всему, стали проявлять нешуточный интерес. К нам.

— Исправить? – переспросил Майкл.

— Конечно, – мягко ответил главный. – Сомнение — это просто временная стадия. У нас есть прекрасные образовательные программы.

Я вмиг напрягся. Там, где появляется слово «программа», обычно заканчивается свобода и начинается методика.

— А если мы… не хотим?

Главный улыбнулся. Нос его чуть вытянулся — несильно, но достаточно, чтобы отметить переход от вежливости к настойчивости.

— У нас никто не хочет. Сначала.

Они снова нажали что-то на своих приборах, и на этот раз к нам прилетел не ужин, а… брошюра. Толстая. Глянцевая. С золотым тиснением. На обложке значилось: «Путь к гармонии: от сомнения к росту».

— Почитайте, – наставительно изрек дипломат. – Это базовый курс.

Мы заглянули в оглавление. Первая глава называлась: «Сомнение как социальная угроза». Вторая: «Правильная речь как инструмент развития». Третья: «Почему правда мешает прогрессу».

— Весьма системно, – пробормотал Майкл.

— Мы гордимся нашей школой, – незамедлительно сообщил сопровождающий.

Мы в который уж раз прослушали информацию о том, что воспитание здесь начинается с самого раннего возраста. Детей, как мы уже знаем, действительно забирают сразу после рождения.

— Это необходимо, – назидательно пояснил наш новый знакомый, чиновник по вопросам гармонизации. – Родители могут передать им вредные привычки.

— Какие именно?

— Привычку думать самостоятельно.

Это прозвучало спокойно. Даже доброжелательно. Детей отправляют в специальные центры, где их учат:

говорить уверенно;
не уточнять лишнего;
не задавать вопросов, если ответ может усложнить ситуацию;
и главное — говорить так, чтобы всем было приятно.
— А как же правда, истина? – спросил я.

Он посмотрел на меня с искренним недоумением:

— Правда — это сложная категория. Мы работаем с удобными версиями.

К четырем годам, как выяснилось, дети возвращаются. С идеальными лицами. С короткими аккуратными носами. С правильной речью.

— Это лучшие годы, – с ностальгией протянул чиновник. Затем промелькнувшая слабая улыбка погасла и он сухо закончил, – пока они не вовлекаются в жизнь.

— А потом?

— Потом начинается рост.

Особое место в их культуре занимала религия. Она называлась… довольно просто — «Учение Прямого Слова». Суть ее заключалась в том, что слово важнее факта.

— Факт — это частность, – объяснил нам местный жрец. – Слово — это направление.

— То есть, если сказать, что море спокойно?…

— … то оно становится спокойнее, – удовлетворенно кивнул он.

В этот момент раздался загадочный всплеск. Мы невольно обернулись.

— Почти, – быстро добавил жрец.

Храмы их были устроены интересно. В центре стояло зеркало. Каждый входящий должен был произнести вслух что-нибудь возвышенное о себе. После этого он смотрел в зеркало и наблюдал, как меняется его лицо.

— Это помогает укрепить внутреннюю гармонию, – пояснили нам.

— И нос? – скрывать иронию становилось все труднее.

— И нос, – последовал невозмутимый ответ.

Экономика Пиноккиленда тоже была устроена весьма оригинально. Здесь ценились не товары, а заявления. Чем громче обещание — тем выше его стоимость. Чем масштабнее план — тем больше инвестиций.

— А результат? – снова проявил ехидное любопытство Майкл.

— Результат — это долгосрочная категория, – важно ответил экономист, аккуратно поправляя свой весьма внушительный нос. – Мы работаем с перспективами.

— А если перспектива не наступает? – не мог угомониться мой товарищ.

— Тогда мы обновляем стратегию.

Нос экономиста при этом сделал легкий поворот, словно подтверждая гибкость подхода.

К вечеру мы начали замечать за собой необъяснимые метаморфозы. Темы наших разговоров непостижимым образом сместились на отвлеченное созерцание окружающих красот (если таковые в этом странном мире были) и умиротворенное вкушение блаженства (не менее странное ощущение неги, какой-то вялой истомы)… Мы, кстати, не сразу это заметили.

— Погода, в общем, неплохая, – бесцветно сообщил я.

Хотя она была откровенно странной. Не тепло и не холодно. Выцветшая зелень и белесые барашки набегающих на серый берег волн. Солнца не видно за сплошными сиреневатыми облаками, но его лучи угадываются на унылом пейзаже. Ветра нет, но нет и свежести.

— Да, вполне комфортная, – отрешенно поддержал Майкл.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Мы даже двигаться стали медленнее. Помолчали.

— Ты это заметил? – уныло спросил он.

— Да.

Мы оба одновременно коснулись своих лиц. И замерли.

— Это нормально, – спокойно сказал вынырнувший из сгущающихся сумерек дипломат. – Адаптация.

— Мы ничего не говорили… – я предпринял слабую попытку сопротивляться.

— Вы начали, – мягко поправил он. – С малого.

Ночь прошла тревожно. Нам казалось, что корабль стал теснее. Хотя, возможно, это было просто ощущение. Утром Майкл первым подошел к зеркалу. Долго смотрел.

Потом сказал:

— Слушай… а если это просто эволюция?

Я не спешил с ответом. Мысль была опасной.

— Или… – продолжил он, – может, мы просто раньше жили… как-то неправильно?

— Не начинай, – выдохнул я.

Он замолчал.

Но я уже понял: процесс пошел.

В этот момент с Базы наконец пришло сообщение: «Техническая группа вылетела. Прибытие через 36 часов». Всего 36 часов. Целых 36 часов. Еще вчера это звучало бы как спасение. Теперь — как испытание.

Днем нас снова пригласили. На этот раз — официально. В парламент.

— Мы хотим предложить вам статус временных консультантов, – торжественно объявил главный.

— В какой области?

—В области адаптации.

Я почувствовал, как что-то внутри меня холодеет.

— А если мы откажемся?

Он посмотрел на нас внимательно. Очень внимательно.

— Тогда вам будет сложнее.

И вот тут случилось самое неприятное. Я поймал себя на мысли, что… начинаю понимать их. Не принимать. Не соглашаться. Но понимать. И это было хуже всего.

Вечером мы снова сидели у моря. Молчали. Смотрели на горизонт.

— Знаешь, – сказал Майкл, – если говорить правильно… жить легче.

Я не ответил. Потому что в этот момент понял: самая опасная катастрофа произошла не с кораблем. Она произошла… с языком.

Ночью море вдруг ожило. На этот раз — без всяких сомнений. Что-то большое поднялось из воды. Темное. Медленное. Очень реальное. Мы смотрели на это молча.

— Вот, – сказал я, – это хотя бы честно.

Майкл кивнул. И впервые за последние пару суток его нос… не изменился.

Утром мы ждали спасения. И каждый из нас думал об одном и том же. Если нас отсюда заберут… сможем ли мы говорить так, как раньше? Или… мы уже немного отсюда?

Утро наступило слишком быстро. Мы стояли у корабля, проверяли системы, делали вид, что заняты делом. На самом деле мы ждали. И не только спасения. Мы ждали — кем проснемся окончательно.

Связь с Базой восстановилась резко, без привычных помех.

— Готовьтесь к эвакуации.

Голос был сухой. Настолько сухой, что в нем не было ни чувств, ни эмоций, ни интонации, ни ударений.

— Примите обновленные данные по объекту.

— Обновления? – вяло спросил я.

Пауза.

— Это не изолированное явление.

— В каком смысле? Уточните.

— Подобные архипелаги обнаружены в разных секторах. Поведенческая модель совпадает.

— Совпадает с чем?

— С вашей.

Мы поняли сразу. Но не приняли. Сознание отказывалось это принять.

— У нас нет такого, – сказал Майкл слишком быстро.

— У вас нет визуального индикатора, – спокойно ответила База.

Я невольно коснулся лица.

— Но механизм идентичен.

Связь стабилизировалась.

— Зафиксированы устойчивые изменения: смещение от факта — к формулировке; от смысла — к эффекту; от истины — к удобству.

— Это нормальная эволюция языка, – сказал я.

— Да, – бесстрастно согласился голос. – До тех пор, пока язык не начинает заменять реальность.

В этот момент мы услышали звук. Подлетала спасательная группа. Ровный, уверенный звук технологии, которая никогда не сомневается. Корабль сел идеально. Без лишнего движения. Без лишнего смысла. Из него вышли люди. Наши. Та же форма. Та же походка. Та же точность. Мы сделали шаг вперед. И остановились. Потому что что-то было не так.

Они говорили.

— Ситуация стабильна. Риски минимизированы. Операция проходит в штатном режиме.

Каждое слово — безупречно. Каждая фраза — закончена. Каждая интонация — выверена. И ни одного лишнего движения.

Я слушал и вдруг понял: в этих словах нет ничего, что можно было бы проверить.

— У вас есть данные о… – начал я.

— Вся информация доведена до вашего уровня доступа. Конкретно. Детальная конкретизация не требуется.

Майкл тихо выдохнул.

— Ты это слышишь?

— Увы…

И вот тогда стало ясно окончательно. Пиноккиленд был грубым. Но неожиданно честным. Почти наивным. Там ложь имела форму. Ее хотя бы видно. Она вытягивалась, становилась неудобной, мешала, бросалась в глаза. Там нельзя было спрятаться за словами — слова сразу предавали. Каждое слово — с последствиями. Каждое обещание — с ростом. Грубая, но прозрачная система. А здесь… здесь слова ничего и никого не предавали. Они просто заменяли.

— Прошу пройти на борт, – сказал старший группы.

— Мы хотим уточнить, – вскинулся Майкл.

— Уточнение не влияет на результат.

— Для нас влияет.

Пауза.

— Для вас — нет.

Я посмотрел на их лица. Обычные. Слишком обычные. И в этот момент понял, что меня смущает. Не отсутствие роста. А отсутствие последствий.

— Слушай, – тихо сказал Майкл, – а если там честнее?

Я не ответил сразу. Потому что ответ был опасным.

— Там хотя бы видно, – добавил он.

Я кивнул.

— Да.

Мы стояли между двумя мирами. Слева — остров, где ложь имеет форму. Справа — корабль, где она не имеет следов. Две системы. В одной — каждое слово оставляет след. В другой — каждое слово стирает предыдущее. В одной — ложь растет. В другой — растворяется. И вторая казалась удобнее.

Последний вызов.

— Поднимайтесь.

Мы сделали шаг. Еще один. Остановились.

Я вдруг понял: вопрос не в том, где правда. Вопрос в том, где удобнее жить без нее. Мы поднялись на борт. Двери закрылись. Без звука. Как будто ничего не произошло. Корабль набрал высоту. Остров уменьшился. Сначала до карты. Потом до точки. Потом исчез.

— Отчет сформирован.

— Сформулируйте вывод.

Рутина. Привычные реалии. Я посмотрел на экран. И понял, что знаю, как правильно ответить. Коротко. Четко. Без лишнего. И главное — так, чтобы ни к чему не обязывало. Я открыл рот. Помолчал. Секунду. А потом сказал:

— Ситуация под контролем.

И только после этого понял, что больше всего на свете мне всегда будет не хватать одной простой вещи. Чтобы это было видно.