Края Безмолвия 27 Четыре Карточки

Сумасшедший шторм измотал и пассажиров брига. Большинство лежали пластом и рвало их нещадно, хотя - вроде бы - и нечем уже. 

- Вечный, - простонал Граунбиттер. - За что караешь меня нещадно?

- За вдову Небер, - ехидно сообщил ему Тиннендорф.

Гиганту тоже приходилось несладко, но легче, чем Энгельдарту, у которого опять открылась рана. Её заново перевязали и промыли водой со шнапсом, но она гнила и Энгельдарт - худой невысокий мужчина средних лет - лежал в полузабытьи от жара, терзавшего его не хуже морской болезни.

Граунбиттер слабо огрызнулся и продолжил молитву:

- Смилуйся над сынами твоими, Вечный! Спаси от ветра и волн! Возверни здравие сыну твоему, Ролану и камрадам его! На тебя уповаем лишь, Вечный и предвечный господь наш!

Лютцель молчал, хмуро следя за своими людьми. Лишь пятеро не страдали от качки, да ещё этот сукин сын Волечка. Выпороть парня не удалось - уж больно мотало. Но пинков он наполучал от души и теперь забился за койку Бергмайера, который в конце концов рявкнул "Прекратить! Убьёте!"

Граунбиттер всё молился, уже шёпотом. Тяжко, с хрипами, дышал во сне Энгельдарт. Волечка осторожно пополз  на четвереньках к выходу из трюма, где разместили отряд.

- Проваливай, крысёнок, - напутствовал его бровастый Зиммель. - И чтобы я тебя больше вовек не встречал!

- Генрих, сходи на кухню, попроси кипятку что ли, - простонал Лютцель. - Надо хоть чаю выпить, а то рвёт уже кишками.

- Слушаюсь, герр унтер-офицер, - ответил Зиммель, которого качка почти не беспокоила.

Пнув по дороге рыжего "крысёнка", он распахнул тяжёлую дверь и перешагнул через высокий порог, который моряки зовут словом "комингс".


Бруно Энвельд тоже выбросил из себя и завтрак, и обед, и прошлый ужин, и - пожалуй - даже слопанные в древних туннелях галеты. Он безучастно лежал лицом вниз, лишь слабо шевелясь, когда корабль мотало из стороны в сторону.
Иствуд натянул два широких ремня, что крепились к переборке и к борту койки сержанта. Так же поступил и Вольф, но проделал это самостоятельно.
 
Сам некромант забрался в подвешенный к потолку гамак из парусины, и для Вольфа оставалось загадкой, как он там держится, умудряясь ещё и бульварный романчик почитывать.

- Я думал, тебя качка не беспокоит, - заметил Феликс, когда болтанка утихла и Энвельд слегка пришёл в себя.

- Три контузии, Фели, - простонал тот и снова свесился над тазом.

Заморозка тазика дала ещё один хороший эффект - рвота в нём замерзала и не летала по каюте.

- Бедный ты... - начал было Феликс Иствуд, но осёкся и уткнулся в книжку.

- Бедные мы все, - простонал Энвельд, с трудом перевалившись на левый бок. - И  откуда только вылез этот демонов Пальнау?

- Из Пальнау и вылез, - невозмутимо пояснил Феликс, не отрываясь от повествования. - Он младший сын Эрнеста фон Пальнеграсса и дамы Иллариэль.

- Хорошие дела! - сержант сплюнул мимо таза. - Жениться на ушастой, молодец! Или она прямо неземной красы?

- Я бы не сказал, - отозвался Иствуд из парусиновых глубин. - Красоту эльфиек часто преувеличивают. Они несколько необычны, верно. Но в целом, я считаю, что многие дамы Адрии и Арганда намного симпатичнее их.

- А Мобеша? - подал голос принц.

- У мобишек своё очарование, ваше высочество, они попроще, более склонны к полноте. Пышечка, если слыхали такое определение. В этом есть своё очарование, конечно, но мне больше по душе аргандки.

- Тогда какого рогуля? - спросил Энвельд.

- Пальнау, как графство, граничит с Эльфийскими Лесами, Бруно, - любезно пояснил Иствуд. - У старого графа были вечные конфликты с ушастыми. Заключив брак, граф Эрнест обеспечил спокойствие себе и своим арендаторам на землях возле рубежа. У меня есть светокарточка их свадьбы, хочешь?

- Потом гляну, - буркнул Энвельд. - Когда кишки на своё место лягут. А то у меня впечатление, что желудок в башке поселился.


Дверь приоткрылась и через порог переполз Волечка.

- Гляди-ка, живой! - радостно приветствовал его Феликс. - Как головка, как язычок?

- Прекрати, кузен, - Волечка продемонстрировал всем разорванную на груди рубаху и распухший нос. - Я всё понял.

Он всхлипнул и покосился на Энвельда:

- Он ведь тоже на тебя работал, Феликс! Почему меня одного-то били?

- Нет. На меня работал один ты, Макс, - Феликс поднял голову и взглянул на кузена поверх книжонки. Очки тускло блеснули оправой. - с Бруно мы встретились в лечебнице. Я и понятия не имел, что он угодил в особый отряд.

- Ладно, - Макс скосил глаза на Вольфа. - Верю.

- Вешай себе гамак и заваливайся, - предложил Иствуд.

- Потом, надо сперва зашиться. Лютцель отправил Зиммеля на кухню. Надо бы спросить насчёт пожрать.
 
- На камбуз, - поправил Иствуд. - Ладно, приводи себя в порядок. Тебя сильно пороли?

- Не смогли! - гордо заявил Волечка. - Я же вёрткий, брат. И так, и сяк, пока этот верзила Курт не влепил пряжкой по рукам Стучке. Тогда они начали просто ногами бить, но я в угол спрятался, а Бергмайер их прогнал.

- Шторм их прогнал, - простонал Энвельд. - Мне не спрашивай, я не смогу съесть и корку хлеба.

- Ну, и шторм, конечно, - заявил Макс, направляясь в угол, где лежал его вещевой мешок.

Он разделся до пояса, сел на прибитый к полу табурет в углу и принялся орудовать иглой, как заправский портной.

Вольфганг сел на койке, растёр ноющие колени под серым одеялом. Его опять знобило, хотелось спать. Волечка же, как выяснилось, молчать не умел:

- Вляпался я с вами, камрады, по самое не балуй. Верно мамка говорила - ходи, сынок, в солдаты. Сейчас бы дома уже у печки дремал, а не вот это всё. Хотя, конечно, - рассуждал молодой человек, протягивая нить. - Могли и убить на фронте. Но и на Бергроде могли, и на Нандрагаре. Как они полезли, сволочи, ночью, молча, из лесу! Палят то справа, то спереди, никто ничего не знает. Лейтенант растерялся, дрожит, никто не знает где кто, куда отступать. Помните, герр сержант? Эх, как мы бежали! Как зайцы. Врассыпную. Справа от меня этот белобрысый скакал, не помню уже как его там звали. Обмочился со страху, а то, бывалоча, ходил гордый, что твой индюк! Слышу, хлопнуло и треск такой. Обернулся, а белобрысый этот в кустах лежит и видно, что неживой. Ну, я в сторону и за домишко заскочил. Там домишки такие стояли, старые. До войны там жили какие-то орки, но они эвакуировались. А за домиком, значит, грузовик стоит. Не наш, не знаю какой батареи. Народу в кузове - битком. Я за борт схватился, на крюк задний встал одной ногой.

"Не гоните, говорю, братцы, ради Вечного Неба!"

Ну зачухало, задымило и мы поехали. Я стою, молюсь лишь бы не слететь с железки этой клятой. Дорога-то тряская, а шофёр со все силы пару даёт, лишь бы ноги унести. 

- Помню, - выдохнул Энвельд. - Мы до самой пристани по оврагам пробирались. С тобой уже в Сабаре пересеклись. Ты на "Фурте" с острова выбрался?

- На канонерке, - возразил Макс. - "Эдис", кажется. Она потом потонула у волнолома. От бранского броненосца снаряд попал прямо в борт. Ну, это уж через год, наверное, было. Да, - продолжал он. - Дали нам тогда по загривку знатно. Вот и узнал герр оберст на что вышки ставить по краям, как тот пан инженер-хауптман говорил. И как они так тихо высадились? Вот, сволочи. Тихо вылезли, тихо подошли и дали жару. А мы полусонные, только что поели, лежим, пузо чешем и вдруг - на тебе! Стекло вдребезги, машингевер бьёт, штукатурка со стены фонтанами! Звук такой глухой от их винтовок, верно герр сержант?

- Это от того, что у них калибр меньше, - сонно отозвался Энвельд.

- Потом ка-а-ак рванёт, я аж свету не взвидел. Думал - арсенал. А то, оказывается, котёл на водокачке рванул. Карабин подхватил из пирамиды, лейтенант орёт, велит за батарею бежать. Выскочил из казармы - все мечутся, отовсюду стреляют. Кто-то вопит, пораненный, кто-то вверх задницей лежит убитый. Авто оберста рвануло куда-то, да в дерево с размаху. Пар во все стороны, котёл порвало! Оберстова жёнка бежит и чемодан тащит, дура старая. Её там и убило с этим чемоданом в обнимку.

- И ты кинулся в лес, - констатировал Иствуд.

- А куды ещё-то? Лес - он мне первый друг, Феликс. Коли лес понимаешь, он тебя завсегда укроет, накормит, подлечит. Понятно, на югах лес малость другой, не нашенский. Пожиже будет. Но всё одно - лес. Вот и бежал я по нему с прочими, только просьбицу Хозяину местному шептал, чтобы оборонил от бранарцев поганых.

- Ну, мне так тоже показалось, что лес надёжней вала, - зевнул Энвельд. - Тем более, что наш дурачок Биллерт сбежал первым на лазаретном автобусе. Вместе с лекарем и подлекарем. Тем, из Кроче. Второй подлекарь с нами потом шёл на север, к причалам. 

- А куда лейтенант-то делся? - спросил Волечка и зубами перекусил нить.

- Рогули его знают, - сержант лёг на спину и глубоко вздохнул. - Последний раз его задницу я в автобусе видел. На причале он так и не появился, и в Сабаре тоже. А и правильно. Трусы нам - один позор. Если бы он не струсил, могли бы поогрызаться. Всё-таки рота была почти целая, два машингевера, можно было пристрелочное  развернуть. Страшное дело, когда офицер трус и дурак, - с досадой прибавил он.

- Не говори, - согласился Волечка и вывесил перед собой на вытянутых руках починенную рубаху.
 

Когда Макс, наконец, умёлся на камбуз, все затаённо выдохнули. Каждый по своим мотивам, понятно.

Вольфганга, к примеру, начал раздражать бесконечный трёп рыжего парнишки. Он решил, что Макс жутко трусит и болтовнёй прикрывает страх. А это значит, что он несамостоятельный, привык чтобы решали за него, а оказавшись там, где надо соображать, испугался. Если бы он не начал дразнить кузена... Впрочем - сам доигрался, пусть теперь сам и играет! Так дедушка однажды заявил за роббером, когда его партнёр сделал откровенно глупый ход. Принц вытянулся на койке - его клонило в сон после тяжёлой ночи.

У Энвельда просто отдавалось молотком в голове каждое слово. Плеск волн и скрип корабля были намного спокойней и тише. Он тоже прикрыл глаза в надежде уснуть и проснуться со свежими силами. Жаль, что морская магия утеряна. Когда-то, говорят, был наговор на морскую болезнь, но он пропал вместе с ветвью.

Вообще-то Бруно не очень понимал, как можно утерять всё. Допустим, людей с даром моря не рождалось, но ведь остались какие-то книги, записки, письма в конце концов! Аристократы архивируют свою переписку - вот это новость! Зачем, спрашивается? Не затем ли, чтобы сохранить какие-то знания?

Сержант не догадывался каким змеятником была аристократия его родной земли. Они клали второй экземпляр писем в семейные архивы - не всё, но многое - чтобы в случае чего иметь доказательства неучастия в преступлениях коронного характера. И хотя все понимали, что подобного рода переписку уж точно класть в архивы не будут, но шанс вывернуться был. При этом архив, обычно, хранился у семейного адвоката или нотариуса. Вроде как напрямую незаинтересованное лицо. Из-за этого иной раз возникали интересные коллизии, но традиция твёрдо держалась уже лет пятьсот.

Феликс же Иствуд лишь делал вид, что читает. На самом деле вице-директор МАПО был занят одной загадкой, давно не дававшей ему покоя. Рассказывая о фон Пальнау, он поведал друзьям официальную версию событий. Но его давно терзали сомнения касательно происхождения Эриха-Клауса-Рольфа-Марии барона фон Пальнау и Лорренштейн.

Меж страниц замаскированного под дешёвый бульварный романчик блокнота лежали четыре светографии.

Первая карточка изображала развалившегося на стуле господина лет тридцати пяти-сорока на морском курорте, в кафе или, допустим, на обзорной площадке. Дело в том, что карточка была кем-то обрезана и обрезана грубовато, так что ноги господина пропали. Феликс подозревал, что первоначально тот был запечатлён со спутником или - что вернее - спутницей. И эту особу так тщательно удалили, что прихватили и голени вместе со ступнями. Края карточки пожелтели равномерно со всех сторон. Из чего можно было сделать заключение, что обрезка выполнена давно.

Второй снимок изображал господина уже лет шестидесяти с пожилой дамой под руку. Дама улыбается, а вот господин чем-то огорчён, уголки губ опущены. Они сняты на сельской дороге у опушки леса. В руках у дамы букет. Дама, кажется, Эвелина фон Пальнау. Возраст совпадает. Она умерла в 1861-м году. Что же, может быть.

В принципе, местность похожа на окрестности Пальнау, но таких мест в Арганде - чуть холмистая равнина с полями и перелесками - пруд пруди. Так что светокарта могла быть сделана где угодно. Светографы берут ракурс по центральным фигурам, а второй план получается размытым. Последнее время с появлением широких линз стало получше, но не настолько, чтобы отличить Пальнау от любого иного места. Да и нет ничего на снимке, что могло бы послужить ориентиром. Дома характерного, скажем, какой-нибудь необычной церкви, силуэта города, горы и тому подобное. Карточка тоже подрезана, но немного - срезали часть росписи светографа, остались лишь верхние части литер. Но даже расшифровка  мало что дала. Карточка довоенная, ателье, скорее всего, уже нет. 

На всякий случай Феликс посылал в Пальнау одного из младших агентов. Тот нашёл дом, где до войны размешалось светоателье, но оно давно закрылось, хозяин погиб, а его небольшой штат размело ветром сражений. Молодой человек попытался отыскать трёх светографов и лаборанта, но так и не преуспел. Похоже, все сгинули в огне боёв или во время суонитской оккупации. Недолгой и не особо кровавой, но сгинуть при ней было запросто.

Третий снимок был интереснее - всё тот же старик под руку с молодой девушкой. Девица в свадебном платье и с букетом невесты, а в правой руке у старика "корзина молодого" тоже с цветами. На нём уже просматривается некая городская местность - дом, тумба ограды сквера или парка, силуэт замка на горе. Дед - тот же, что и карточке номер два, это несомненно. А девушка - дама Иллариэль. Но это не Пальнау. Там нет гор. Горы начинаются намного северней. Венчались-то Эрнест фон Пальнеграсс и Иллариэль точно в Пальнау!

Мостовая под ногами с вкраплением крупных булыжников. Похоже, её не так давно перекладывали - вон, камни валяются. Конечно, через двадцать с лишним лет не найдёшь ни подрядчика, ни рабочих, что мостили улицу, но то, что местность скорей характерна для Кёмсгольца или северней - несомненно. Мостовая указывает на город средней руки. Двадцать лет назад в мелких городках дороги мостили крайне редко. И если мостили, то ближе к столице. А это что? Глушь какая-то. Короче, похоже, это всё-таки Кёмсгольц. И кто тогда господин на снимке?

На первой карточке точно Эрнест, его опознали старые друзья. Но вот сходство с дедушкой вызывало некоторые сомнения. Отопыреный верх ушей - да, есть и там, и там. Но тип черепа, кажется, разный. Хотя старик на последних снимках постоянно в шляпе, а подбородок везде скрыт бородой.

Ну, и наконец последняя светокарта. Новомодная, раскрашенная. Похожа на вторую, но местность больше напоминает городской сад или парк богатого поместья. И дорожка мощёная, и заросли ухоженные. Фон - небо, но похож на ретушь. Кто-то специально замазал дом, скажем или городские постройки чтобы скрыть место? И кто это дама? Ей лет тридцать, похоже. Эльфийки так быстро не стареют. Дочь, племянница?

Феликс в уме перебрал ближайших родичей своего директора. У графа фон Пальнеграсса было три брата и четыре сестры. Все живы, все имеют детей и у всех живы супруги. Так что версия о племяннице вполне возможна - дочерей у графа нет. Смущают две детали - розетка на лацкане сюртука у деда и совершенно характерный букет невесты у "племянницы". А может быть - посажёный отец? Но зачем, если жив настоящий и вполне родовитый. Уж не меньше барона.

Дело в том, что раскрашивать светографии начали совсем недавно, это дианская выдумка, а свадеб в семействе фон Пальнеграссов Феликс не припоминал. В Аренбурге он мог бы затребовать личные дела из архива жандармерии и выяснить что за дама снята вместе с предполагаемым графом. Но сейчас приходилось лишь догадки строить.
Карточки ему достались не так давно, а вторая и четвёртая лишь перед самым отъездом. Так что выяснить личность загадочной четвёртой "невесты" Феликс Иствуд просто не успел.

Теперь он решил обратиться за помощью к команде Лютцеля. Рубежники не сыщики, конечно, но опытные люди у них могли быть. В конце концов, немаловажной частью службы рубежных жандармов была поимка контрабандистов. Там память на лица нужна ой как.

Феликс ловко перебросил ноги через парусиновый край и вывернулся из ложа прямо на пол.

Бруно спал на животе, повернув голову направо и приоткрыв рот. Из уголка губ стекала слюна. Чёрная рубаха на спине взмокла от пота. 

Принц Вольфганг вытянулся навзничь. Худой, бледный с болезненным чахоточным румянцем на впалых щеках. Он казался не выше борта койки, лишь выступала над тощим животом мальчишеская грудь, прикрытая ветхой рубахой. Маленький нищий, вот какая ассоциация возникла у Феликса при виде светловолосого вихрастого юноши.

"Совсем больной, измученный и несчастный", - с нежной грустью подумал Феликс. - "Вынесет ли он все тяготы авантюры? Что же, будем надеяться. Удача - наша  единственная путеводная звезда. Всё висит на тонкой паутине".

Феликс Иствуд постарался прикрыть дверь потише и направился к трапу вниз. Светало, хотя вокруг ещё бушевал ливень, но в иллюминаторах просматривались светлые проблески среди туч. Бриг стоял близко к берегу, виднелся густой сосновый лес. Иствуд не бывал ранее на юге и не смог определить место, но был уверен, что Жером Бувье дело знает. 

Вообще-то, капитан оставался для него чёрной овечкой. С одной стороны - старый морской волк, открытый ветрам и друзьям. Но иной раз в карих глазах Жерома Бувье проскакивали странные отблески. Он явно знал больше, чем говорил.

Впрочем, неудивительно. Бувье не брезговал безакцизным товаром и ему было что скрывать. Странно было иное: очень чётко поставленная служба на торговом судне. Более характерная для военного корабля. Но деревянные бриги вышли из употребления военными лет тридцать назад. Конечно, Лютеция мала, но нельзя сказать что бедная страна. У них есть флот, вполне современный, с интересными инженерными решениями. Пусть над броненосцем "Коннетабль" смеялись, но ошибки при его строительстве люциане учли, и их новые корабли выглядят достойно.

В конце концов Феликс решил, что всё дело в твёрдом характере Бувье. Вот и экипаж у него дисциплинированный, не то что у других.



Лютцель спал, и Феликс Иствуд не решился будить истрёпанного качкой ветерана. Зато бодрствовал Бергмайер, приветствовавший вице-директора чётко вскинутыми к виску двумя пальцами.

Сержант не отказался помочь. Они разложили карточки на тумбочке меж койками под лампой. Бергмайер ещё и фонарик включил.

- Не смогу сказать где снято, - Бергмайер закусил губу и дёрнул своим длинным носом, как гончая. - Но вот этот герр какой-то другой, нутром чую. Дед и он - разные люди. А вот эта фройлян - хоть режьте, герр директор, не эльфийка ни разу, чтоб мне провалиться! Черты лица иные. Она адришка, похоже. Или меррианка.  Есть в ней что-то южное.

Феликс не мог мысленно не согласиться с утверждением Бергмайера. Он и сам сомневался в принадлежности дамы на снимке к эльфийской расе.

Но кто же тогда эти люди, и кто истинные родители Эриха фон Пальнау?